По законам звездной стаи

Рокси пожала плечами.

– Может, и донесли. Тот же Луценко мог, ему это как два пальца об асфальт. Но я отбрешусь, я ж такая… На три метра откачусь и скажу, что меня там не было. Не впервой…

– Не пожалеешь? – тихо спросил Антон. В груди щемило, к горлу подступил комок, застрял и выпустил колючки, царапаясь изнутри злобным ершом. Дышать сразу стало больно, в висках застучало.

– Пожалею, Антоша, еще как пожалею, – мягко сказала Рокси и, на миг прижавшись, чмокнула куда-то за ухо, точно промахнувшись. – И вспоминать буду всегда. Только ничего не будем менять, хорошо? Помирись с женой, ладно? Не стоит все портить.

– Маша меня не простит…

– А ты попробуй, – посоветовала Рокси и, бегло улыбнувшись, покатила свои чемоданы к выходу.

Ерш в горле у Антона ехидно зашевелился и полез внутрь, больно ухнув в желудок, расплескав его содержимое с такой силой, что волна ударила в нос. Антон бросился вперед:

– Рокси…

– Антон, все, не мучай меня, – зло сказала она, вырывая руку. – Хватит. Прости. Всё…

Она хотела уйти, а он все не пускал, вцепившись в ручку чемодана, который Рокси дергала с такой силой и остервенением, словно от этого зависела как минимум жизнь. От резкого рывка набитый до отказа чемодан не выдержал, замки щелкнули, и все содержимое вылетело наружу маленьким взрывом.

– Черт! – сказала Рокси.

– Извини, – промямлил Антон и бросился собирать вещи, но Рокси, застыв как изваяние, смотрела куда-то в сторону выхода.

Антон обернулся.

Там, миновав металлоискатель, стоял невысокий пузатенький мужчина лет пятидесяти, с плешивой головой, сверкающей, словно нимб. Он, нахмурив брови, озирался по сторонам. Рокси проворно села на корточки рядом с Антоном и принялась заталкивать скомканную одежду в чемодан.

– Скройся, умоляю, – прошипела она, бросив в сторону плешивого затравленный взгляд.

Антон кивнул и, судорожно сглотнув, отошел в сторону, прихватив собственный багаж. Спрятавшись за киоском с журналами, он наблюдал, как Рокси, радостно скалясь, бросается на шею плешивому. Плешивый по-хозяйски хлопнул ее по попке, поманил жирным как сарделька пальцем шкафообразного громилу и вальяжно повел Рокси к выходу. Громила, низко опустив голову, покатил чемоданы следом. Сквозь стеклянные двери было видно, как Рокси с радостной улыбкой садится в черный «Мерседес».

Антон запил.

За фильм еще не выплатили, сбережения подходили к концу.

Ухнув большую часть денег на ремонт в квартире, он остался на мели.

Мария не стала дожидаться возвращения блудного мужа и подала на развод. Не имея возможности присутствовать на процессе, Антон остался на бобах. В суде Голубева разыграла свою коронную сцену, рыдала и заламывала руки. После того, как Антон не явился на третье заседание, судья развела их без лишних церемоний.

– Все мужики – козлы, – сказала она и вкрадчиво подсунула Голубевой блокнотик. – Дадите автограф?..

Оставшись одна, Мария не стала утруждаться и упаковывать вещи Антона. Она вышвырнула их прямо с балкона, наблюдая с мрачным наслаждением, как вполне респектабельные граждане дерутся из-за джинсов, рубашек и побрякушек.

– Маша, может, не стоило так? – робко спросила ее подруга, Рита Алалыкина, на следующий день. – Ну гульнул мужик, он же молодой совсем, да и эта шалашовка его могла окрутить. А ты сразу разводиться…

– Может, и не стоило, – угрюмо ответила Мария, помешивая ложечкой остывший зеленый чай.

Без Антона жизнь стала какой-то пустой, скучной, а квартира – стылой и неуютной. Не радовал даже розовый цвет, теперь казавшийся грязным, выцветшим и аляповатым. По ночам никто не прижимал к себе, по утрам никто шутливо не подвывал на кухне, требуя миску с едой. Готовить для себя – скучно, а больше стараться было не для кого. Мария не хотела признаваться даже себе самой, что, бухнись Антон в ноги, умоляй о прощении – она простила бы, пусть бы только явился! Но он не пришел.

– Что же ты теперь делать будешь, Марусь? – участливо спросила Рита.

– Собаку заведу, – выдохнула Голубева. – Большого кобеля. Брюнета. Буду делать ему котлеты, а он – ждать меня со съемок, радоваться и вилять хвостом…

Мария закрыла лицо руками и разрыдалась.

В то время как вся страна отъедалась салатом оливье, отходя с похмелья, Егор носился по притихшему городу.

Спать было некогда.

Начиная с середины декабря его хотели видеть везде!

Стремясь заработать как можно больше денег, он не отказывался ни от одного предложения. Апофеозом этой бешеной гонки стало его участие в двух шоу, снимавшихся параллельно. Договариваться приходилось в страшной спешке, оттого Егор не обратил внимания на детали. Когда же все выяснилось, что-то менять было уже слишком поздно. К счастью, шоу снимались в соседних павильонах, тематика была одна, приглашенные звезды тоже. Напрягала беготня по этажам и переодевания в бешеном темпе, поскольку предоставившие брэндовые тряпки дизайнеры ревностно следили за внешним видом ведущих.

– Я как Робин Уильямс в фильме «Миссис Даутфайер», – жаловался Егор Антону. – Все время бегал туда-сюда, по дороге чего-то хлебал, переодевался и все равно не уследил. Последний раз переоделся не в то шмотье. Свезло, что дизайнеры сами были в дрова. Ох, и устал же я…

Антон мрачно кивал и отмалчивался.

Егор искоса наблюдал за другом.

Антон свалился Егору на голову прямо перед праздниками, убитый состоявшимся разводом и вероломством Рокси, вышвырнувшей его из своей жизни с беспечным равнодушием.

Два дня Антон пытался ей дозвониться, но певица не пожелала с ним общаться, а потом и вовсе сменила номер. Дубляж фильма должен был начаться в конце января, но Антон уже не чаял встретиться с Рокси на прежних условиях. Он пил несколько дней на убогой съемной квартире, пока однажды не проснулся в компании девицы лет семнадцати, прожженной, как дешевая сигарета, нелепой в своих аляповатых нарядах, отвратительно-вульгарной. Девица жевала ментоловый «Орбит», который не был способен заглушить табачную вонь и отвратительное амбре немытого тела. Выпроводив девицу, Антон расплатился с хозяйкой квартиры и уехал к Егору.

– Тох, честно говоря, ты совсем не вовремя, – оторопело сказал Егор в ответ на излияния друга, узнав, что Антону негде жить. – Ладно бы тут только мы с Алкой, но ко мне мать приезжает после праздников. Боюсь, вы не уживетесь вместе. Маман у меня строгих правил. Алка – и та трясется. Мать косо смотрит на наши свободные отношения.

Алла, сидевшая за столом со стопкой исчерканных бисерным почерком листков, хмыкнула и изобразила, что потенциальную свекровь она совершенно не боится. Егор ущипнул ее за коленку, а потом чмокнул в щеку.

– Ладно, – махнул рукой Антон, – найду где жить. Денег, правда, кот наплакал. Гонорар пока не дали, и работы никакой. Чертовы праздники… Одолжишь копеечек?

– Одолжу, – кивнул Егор. – Без вопросов. Но тебя все равно надо куда-то пристроить.

– Да что я, собака, пристраивать меня? – усмехнулся Антон. – Давайте отведем меня в приют на передержку, поставим миску, наденем ошейник с шипами. А если не успеете забрать – меня усыпят, или я от тоски сдохну, как Белый Бим…

– Хватит чушь пороть, – отмахнулся Егор. – Не капай мне на плешь, я четыре ночи толком не спал. О, есть мысль! Давай тебя к Димке отправим?

Антон поджал губы.

Егор рассердился.

– Знаешь, нищие не выбирают. И потом – у Димки то и дело гастроли. Он дома ночует раз в неделю. За квартирой следить надо, а то он опять шелупонь какую-нибудь приведет и останется без фамильного серебра Люксенштейнов. Он послезавтра на неделю укатит, так что все складывается как нельзя более кстати. Сейчас я ему позвоню…

Егор пошел звонить. Антон посмотрел на Аллу. Та наблюдала за ним поверх очков.

– Ты вообще как? – спросила она тихо.

– Держусь, – вяло ответил Антон. – Все нормально, Ал.

– С Машей не виделся?

Антон отрицательно помотал головой.

Один раз он все-таки встретил Голубеву в коридоре «Мосфильма», но подойти не отважился. Видеть бывшую жену было тяжело. Антону донесли, что Мария повыкидывала его вещи с балкона, продемонстрировав тем самым отношение к экс-супругу.

– Знаешь, ей сейчас нелегко, – задумчиво сказала Алла. – Я недавно с ней работала… Неприятно было так… Она внешне была приветлива: шутила, улыбалась, а в глазах льдинки плавали, как будто я в вашей ссоре виновата. И у Егора на передаче она была очень агрессивна: нападала на него, огрызалась…

– А он что?

– Перевел все в шутку, но вообще – паршиво все как-то. Осадок остался…

– Я-то здесь при чем?

– Ты – при чем. А мы – ни при чем. Однако мне на прошлой неделе в работе отказали. Мой режиссер сказал: извини, Аллочка, мы с тобой в следующий раз поработаем.

– Не объяснил почему?

– Так я и сама не дура! В фильме Голубева снимается. Комедия, главная роль, а тут я маячу, как мрачное напоминание. Вот и вытурили меня.

– Извини, – буркнул Антон.

Алла положила свою руку на его кисть.

– Антош, ничего страшного. Я на телевидение перешла. Рекомендации у меня отличные, опыт есть, Егор рядом. Что может быть лучше? А кино… да я так и буду там актерам кофий подавать да массовку гонять всю жизнь.

Егор вошел в комнату и сразу наткнулся взглядом на руки Аллы и Антона, лежавшие одна в другой.

– Чего это вы обжимаетесь тут? – вроде шутливо, но явно недовольно спросил он. – Не успеешь за порог выйти… Ты, сеньор Кобелино, на чужой каравай рта не разевай.

– А чего добру зря пропадать? – отшутился Антон. – Она привлекательна, я – чертовски привлекателен. Чего зря время терять?

– Я пожалуюсь папе, и он превратит вас в крысу, – с ехидной улыбкой сказал Егор.

– А кто у нас папа?

– Волшебник. Боталов по фамилии…

– Предупреждать надо, – притворно вздохнул Антон. – Ну, как там наш друг Димася?

– Димася в Москве. Часа через два будет дома. Так что собирайся, поедем к нему. Пока доберемся, как раз и он подкатит.

Диму, судя по стекающим с волос каплям и накинутому на плечи халату, они выдернули прямо из душа. Увидев Егора, он растянул рот до ушей, потом перевел взгляд на Антона и слегка нахмурился.

– Заходите, заходите, а то холодно! Я сейчас…

Дима поскользнулся босыми ногами на мокром полу, едва не упал и, глупо рассмеявшись, скрылся в ванной, откуда скоро донесся шум воды.

Егор и Антон огляделись по сторонам.

В квартире царил хаос.

По диванам, полу, креслам были разбросаны вещи, как будто в дом ворвались домушники, вывалили содержимое шкафов на пол и забрали только нужное, раскидав остальное из вредности.

Антон скинул с кресла какие-то бебехи и сел. Егор, сдвинув опасно кренившуюся стопку полотенец и простыней, уселся на диван.

– У него всегда так? – спросил Антон.

Егор кивнул. Роскошная квартира выглядела ужасно. В ней витала атмосфера бомжатника.

На журнальном столике стояла тарелка с неаппетитными объедками, грязная кофейная чашка, раскрытый пакет с чипсами, содержимое которого рассыпалось по стеклянной столешнице. В воздухе воняло сигаретами и чем-то кислым. Такой запах появляется в плохо проветриваемых помещениях, где мусор выносят раз в неделю, а то и реже.

Мысль, что ему придется жить в таких условиях, привела Антона в шок.

– Когда вы вместе жили, кто прибирался? – спросил он.

Егор скривил губы и выразительно развел руками: мол, и так не ясно, чего спрашиваешь?

– Понятно, вопросов больше не имею, – сокрушенно вздохнул Антон.

Егор считал вздохи.

С того момента, как Антон вошел в квартиру, он сделал это уже четыре раза. Разруливать чужие беды Егору надоело. В конце концов, не маленькие оба, смогут договориться! Симбиоз может быть весьма выгодным для обоих, несмотря на то, что Дима и Антон друг друга недолюбливают и даже не пытаются это скрыть. Но…

– А вот и я! – воскликнул Дима, выходя из ванной.

По пути он споткнулся о валявшиеся джинсы и злобно пнул их ногой. Штаны, описав кривую дугу, отлетели к дальней стене.

– Черт, когда я себе уже домработницу заведу, – раздраженно сказал он. – Ничего делать не успеваю! Представляете, сегодня всю ночь провел на студии, новую песню записывали. Называется обалденно – «Мальчишка-хулиган». Юра сказал, будем клип снимать…

– Оригинальное название, – одобрил Егор. – Главное – очень редкое. До сего дня нигде не встречалось.

– Да ну тебя, – беззлобно рассмеялся Дима. – А песня отличная. Завтра-послезавтра звук сведут, и можно будет гнать в эфир. Я уже жду не дождусь… Хотите выпить?

– Я за рулем, – отказался Егор. – Димыч, ну что ты нам скажешь?

Дима отошел к бару, набулькал себе мартини и уселся прямо на пол по-турецки с наивным чистым взглядом.

– По поводу?

Егор закатил глаза.

– О, господи… По поводу того, что я тебе говорил пару часов назад. У вас товар, у нас купец. Вот он, сидит, нахохлился. Дима, соображай быстрее, ему жить негде.

Дима улыбнулся.

Улыбочка была так себе, отметил Антон, на троечку, подленькая и хитрая.

– А, ну да, вспомнил… В тусовке болтали, что Антон теперь бездомный. Тоха, тут еще слух прошел…

– Сейчас и зрение пройдет, – пообещал Антон.

Дима уже приготовился сказать какую-то гадость, но Егор успел вмешаться:

– Так, джентльмены, по койкам! Брэк! Дима!

– А то чего? – возмутился Дима.

– Ничего. И он ничего. Чего вы как дети, в самом деле?

– Егор, я пойду, наверное, – тихо сказал Антон, поднимаясь. – Мы не договоримся, это очевидно.

– Сядь, – жестко велел Егор. – Дима пошутил, правда?

– Правда, – насупился Дима. – Я буду очень рад, если Антон поживет у меня несколько дней, чесслово. За квартирой присмотрит, а то я уже два раза ключи терял. Боюсь, приеду, а тут стены голые. Места полно, вон в той комнате Егор жил, она до сих пор пустая. Можешь переезжать хоть сегодня.

– Вот и отлично, – сказал Егор, поднимаясь. – Вещи у нас с собой, переезд много времени не займет. Сиди дома и открой дверь по первому свистку. Тоха, пошли за барахлом!

В лифте Антон, прокручивая в голове краткий разговор, задумался: почему Дима сдался без борьбы, даже не пытаясь возразить, отказаться от явно нежеланного соседа, пусть даже тот въезжает всего на две-три недели?

– Ловко ты с ним, – сказал Антон, не выдержав. – Я, конечно, понимаю, что тебе как организатору – цены нет, но мне всегда казалось, что на Диму здравыми доводами нельзя воздействовать.

– Почему? – спросил Егор, выволакивая сумки из багажника. – Он вполне разумен.

– Да брось, – фыркнул Антон. – Димка истерик, это с первого взгляда видно. Он как собака на сене: даже если бы во дворце жил и со мной никогда не пересекался, все равно воспротивился бы моему заселению! А тебе не отказал. Более того, он тебя почему-то боится.

– Фигня!

– Боится, боится. Точнее, боится с тобой поссориться. Я понимаю, что он в какой-то степени тебе обязан знакомством с Люксенштейном, но уже столько времени прошло. Он – самостоятельная личность. Не бухаться же ему тебе в ноги каждый раз с благодарностями?

Егор не ответил.

Отперев тяжелую дверь подъезда, они, пыхтя, как паровозы, дотащили сумки и пошвыряли их в лифт.

– Ну, ссориться со мной ему действительно не с руки, – пояснил Егор. – И дело не в том, что я волею случая когда-то свел его с продюсером. Просто пару месяцев назад мой папахен сделал скромный, но очень полезный подарок, переписав на меня часть акций компании, кое-какие активы и проекты. Так вот, согласно новому контракту, пятнадцать процентов проекта «Дима Белов» принадлежат мне.

Сбыв с рук Антона вместе с его проблемами, Егор поехал домой.

Уже несколько дней он был взвинчен, что весьма неблагоприятно сказывалось и на его настроении, и на качестве работы. Теперь, когда Фортуна повернулась лицом, было бы грешно отталкивать ее с презрительной миной. Но он ничего не мог с собой поделать. На светлом фоне общего благополучия темным пятном расползался приезд матери.

За два года в Москве он привык игнорировать ее мольбы бросить чужой, холодный город и вернуться в родной Новосибирск, под теплое мамино крыло. Возвращаться теперь, когда у него все начало получаться, появилась интересная, а главное высокооплачиваемая работа, друзья, Алла, когда наладились отношения с отцом, совершенно не хотелось. Боталов, гордясь сыном, выгодно отличавшимся от мальчиков-мажоров его друзей-олигархов, периодически швырял с барского стола не кости, а вполне аппетитные куски. И если прежде Егор был слишком горд, чтобы принимать их, то теперь не отказывался ни от чего. Работа журналиста, как он быстро уяснил, предполагала постоянное пользование халявой. И если прежде с презентаций он таскал ручки, блокноты, брелоки и прочую мелочь, то теперь, будучи раскрученным ведущим, Егор становился обладателем куда более дорогостоящих подарков. Отец, на радостях, что сынуля делает карьеру, а не шатается по ночным клубам с припорошенным кокаином носом, не оставлял попыток приобщить Егора к семейному бизнесу. Сын брыкался, предпочитая вариться в телевизионном соку, но охотно брал подарки. Инна не отставала от мужа. Жить ей с Боталовым становилось все труднее. Деспотичный, агрессивный и мстительный, он не упускал возможности превратить ее жизнь в ад. Нарастающее напряжение грозило прорваться…

Инна почти перестала бояться, что Егор ее выдаст. Слишком часто ему приходилось наблюдать на семейных обедах, как папаша издевается над мачехой. Иногда Инна даже прибегала к помощи пасынка, чтобы сбежать на свидание к Романенко, испытывая при этом мстительную радость, что смогла использовать Егора во вред мужу. А использовав, не могла не отблагодарить…

Самого Егора адюльтер мачехи нисколько не волновал. С отцом он поддерживал ровные отношения, которые нельзя было назвать сыновними. По большому счету, Боталов ему даже не нравился. Однако в суровой и жестокой Москве плыть по течению на комфортабельной яхте было куда удобнее, нежели выгребать вплавь. Амбициозный мальчишка, решивший всего достичь самостоятельно, потерялся в асфальтовых джунглях, уступив место жесткому юноше с дерзким холодным взглядом. И в этой новой жизни его устраивало практически все… кроме звонков из дома.

Так получилось, что за два года вырваться в Новосибирск удалось всего дважды, и оба раза это были служебные командировки. Один раз Егор был лицом телеканала, сопровождающего в гастрольном туре Теодора Алмазова. Блистательный Теодор предпочел «позабыть», что Егор – тот самый журналист, который высмеял его перед всеми, а у Егора хватило ума об этом не напоминать. Второй раз Егор вел концерт. Все произошло очень быстро, так что повидаться с матерью удалось лишь на несколько минут.

Виктория располнела, однако ее характер ничуть не изменился. Оба раза она воспользовалась моментом, чтобы вернуть заблудшую овцу в стойло. Однако ее попытки провалились. Егор бросать Москву не собирался, а в отпуск уехал к морю. Его общение с матерью ограничивалось редкими звонками. Сообразив, что сын не вернется, Виктория решила приехать к нему сама, что Егора совершенно не обрадовало.

– Ну, и как мне к ней обращаться? – чуть не плакала Алла, которую пугал приезд потенциальной свекрови. – Виктория Павловна? Или просто Виктория?

– Называй ее – Викуся, – посоветовал Егор. – Она такой фамильярности не потерпит и быстро уедет. И будет нам счастье!

– Смешно тебе, – взвыла Алла. – А мне вот нисколько. Как бы ты себя чувствовал, если бы к нам приехал мой папа?

– Нормально, – пожал плечами Егор. – У тебя папа – физик-ядерщик. Мы поговорили бы с ним о протонах, нейтронах, выпили бы огненной воды и выкурили трубку мира.

– Твоя мама курит?

– Нет.

– Ну вот, три пункта отпадают, – хмыкнула Алла. – С ней не поговорить о протонах, нейтронах и не выкурить трубку мира. Осталась только огненная вода.

– Так она и огненную воду не пьет, – усмехнулся Егор. – У тебя прямо вечер обломов.

– Я тогда проще поступлю, – вздохнула Алла. – Мне, конечно, безумно хочется познакомиться с твоей мамой, но собственная жизнь и психическое равновесие дороже. Поэтому я уеду на съемки и ночевать не приду, пока она не уедет. Как тебе такой вариант?

– По-моему, просто гениальный, – засмеялся Егор. – А если мы все-таки решим пожениться, ты будешь от свекрови всю жизнь прятаться в сундуке?

«Пожениться…»

Эти слова прозвучали для Аллы музыкой!

Они жили вместе уже больше года, но о свадьбе никто даже не заикался.

Егор, как это присуще большей части мужиков, молчал, а сама Алла завести разговор на эту тему не отваживалась. Она знала, что Боталов-старший косо смотрит на их отношения. Александр никогда не приглашал Аллу на семейные ужины, Егору приходилось тащить ее с собой силой, хотя она отнекивалась и упиралась. В помпезном особняке Боталовых Алла чувствовала себя неуютно и боялась взять не ту вилку – вдруг засмеют? К тому же Боталов прочил в жены сыну совсем других девиц: манерных Барби, мнительных, капризных, купивших водительские права, дипломы престижных университетов, изучавших иностранные языки непосредственно в тех странах, где жили аборигены. Девицы были красивы, длинноноги, с пухлыми силиконовыми губками, блондинистыми выпрямленными прядями, эффектно тонированными в разные цвета, порочными глазками и сексуальным опытом, полученным на заднем сиденье автомобилей и в кроватях таких же пустоголовых Кенов. В придачу к Барби шли кукольные домики в восемь этажей, крутые тачки, фамильные бриллианты, скупаемые на престижных аукционах, и акции Газпрома. На фоне красоток Алла терялась, начинала заикаться и в конце концов нажила комплекс: она Егору не пара, рано или поздно он ее бросит!..

Поэтому его сегодняшние слова прозвучали, как гром с ясного неба.

Поверить в это было невозможно…

Алла предпочла не переспрашивать.

Может, он оговорился? И если нет, то непременно повторит.

В груди, где-то на уровне сердца, вспыхнул жар…

Хотелось сбросить с себя одежду и утонуть в темных омутах глаз любимого…

Но Алла побоялась поддаться порыву. Вместо этого она сделала вид, что пошла готовить ужин. Там, тупо глядя на разделочную доску, на которой небрежно развалилась куриная тушка, Алла дала слово: ради того, чтобы быть вместе с Егором, она вытерпит все что угодно!

Даже стерву-свекровь.

Если Егор и надеялся, что мать, решившая провести с единственным сыном новогодние каникулы, позабудет былые распри, задвинет в дальний угол собственные претензии, то как только она вышла из поезда, надежда улетучилась как дым.

Виктория была не в духе.

Ей не так повезло с попутчиками, как когда-то ее сыну. Компанию всю дорогу ей составляла мамаша с двумя чадами лет шести-семи. Попутчица имела собственное мнение о воспитании детей: заставляла их читать вслух, декламировать стихи, причем до самой ночи, а когда дети шалили, вопила громовым голосом.

– Тише, вы что, не видите, люди спят! – заорала она над ухом Виктории.

Та, уже начинавшая подремывать, подскочила на своей полке, ударилась о складной столик и злобно посмотрела на попутчицу.

Добродетельная мамаша и ухом не повела.

Так продолжалось трое суток. К концу путешествия Виктория ненавидела всех детей на свете скопом и каждого в отдельности. И всерьез думала, что если бы Господь вообще не создавал их, жить было бы куда легче…

А что? Люди бы размножались почкованием, делением или каким другим безболезненным методом – красота! Отпочковался, бросил усик на другую грядку – и все, отмучился…

Все лучше, чем переться из морозного, заиндевевшего по самые брови шпилей, уютного Новосибирска в слякотную грязную Москву.

Обида и раздражение захлестнули ее с новой силой, когда она увидела сына.

Нет, конечно, в первые минуты была радость, но потом, когда Егор катил к машине ее чемодан, Виктория нервно поджала губы.

Сыночек не выглядел забитым, несчастным и неухоженным. На нем была дорогая кургузая курточка, слишком тонкая даже для Москвы, столь же явно говорившая, что ее обладатель приехал на машине, сколько о том, что куплена она не на блошином рынке. От сыночка шибало дорогим парфюмом, его черные ухоженные волосы стриг хороший парикмахер. А когда Виктория увидела машину – агрессивного хищнорылого зверя с таинственной надписью «Инфинити» на лоснящейся черным лаком заднице, – она окончательно поняла: сын никогда не вернется домой. Ему хорошо тут, рядом с папашей, купившим любовь кровиночки дорогими подарками!

Она же сыну не нужна…

– Мам, ты голодная, наверное? – заботливо осведомился Егор. – В такую рань ничего не работает еще, разве что «Макдоналдс». Купим тебе поесть?

– Не надо, – излишне резко ответила Виктория, а потом испугалась, увидев, как дернулись брови сына, совсем как у его проклятого папаши, перед мгновенной, ослепляющей вспышкой гнева и раздражения.

– Я не очень хочу есть, перед выходом из поезда доела все, что брала с собой. Да и эти фастфуды очень вредны для здоровья…

– Да ну, брось, – рассмеялся Егор. – От них никто еще не умирал, если не питаться этим ежедневно, конечно.

Она помолчала и нашла новый повод для нотации:

– Нам следовало взять такси, я не одобряю, что ты сам водишь по таким дорогам. Это очень опасно…

Егор снова дернул бровями и слегка поджал губы.

Опасный знак!

Виктория опомнилась.

– Знаешь, я так устала, – мягко сказала она. – Дорога была ужасная. Кажется, за три ночи я ни разу не смогла как следует поспать.

– Чего ж самолетом не полетела? – спросил Егор.

Виктория напряглась. Голос сына был сырым и холодным, с царапающими горло льдинками. Надо вести себя сдержаннее, иначе домой она вернется уже завтра.

Причем самолетом.

– Я боюсь летать, ты же знаешь. А эта Алла, какая она? Расскажи мне…

Сын поплыл, купившись, как маленький ребенок на конфету, и взахлеб начал рассказывать о своей подружке, которую Виктория уже ненавидела. Для нее Алла была еще одним грузилом, удерживающим сына вдали от нее. Виктория откинулась на спинку кресла, слишком мягкого и комфортного, чтобы подогреть ее злость, и слушала сына.

Чтобы не дать волю нарастающему гневу, Виктория уставилась в боковое окно, по которому рикошетом бились снежинки, оставляя длинные мокрые полосы.

«Нет, – думала она, – сам он из этого сладкого ада не уйдет. Отец не отпустит, да и кто по доброй воле отказывается от красивой жизни? Значит, придется заставить его. Но как? Рассказать все?..»

Виктория искоса посмотрела на сына, и тот, случайно повернувшись к матери, перехватил этот взгляд, не суливший ничего доброго.

Егор поперхнулся словом и замолчал, сдвинув брови на самой переносице, но Виктория уже не стала отвлекать его беседой, сознательно взращивая в себе агрессию и злость, собираясь вооружиться ими, как взрывчаткой. Ведь ей придется иметь дело с грозным соперником, которому тоже есть что противопоставить безрассудному воину, вышедшему в одиночку против хорошо вооруженной армии!

Спустя сутки в шумном здании Ярославского вокзала Виктория, в крови которой еще догорали адреналиновые вспышки, поняла, что проиграла битву окончательно и бесповоротно. Уставившись в одну точку, она стиснула кулаки так, что ногти впились в ладони, оставив багровые следы.

Как можно было выставить себя такой идиоткой?

Сидевшая напротив женщина давно рассматривала ее с беспокойством. Ей не нравилось лихорадочное волнение пассажирки, ее нездоровая бледность, провалившиеся, с черными кругами, глаза, сжатые, точно от боли, губы. Она без конца что-то беззвучно повторяла, словно молилась. Наконец, случайная попутчица не выдержала и подошла к Виктории.

– Вам плохо? – участливо спросила она.

Виктория подняла на нее затравленный взгляд, полный отчаяния.

– Да. Мне плохо, – ответила она и неожиданно для себя заплакала.

Женщина засуетилась, принесла воды, каких-то таблеток, сунула ей бумажные носовые платки и успокаивающе погладила по плечу.

– Вы не плачьте, – мягко сказала она. – Все пройдет.

– Ничего не пройдет, – глухо буркнула Виктория, захлебываясь слезами. – Ничего уже не пройдет!

– Пройдет, – мягко возразила женщина. – Все будет хорошо. Кончится зима, солнышко согреет вашу душу, и вы забудете о бедах… Нужно только подождать. Наша бабья доля – терпеть и ждать…

«А ведь она права, – с горечью подумала Виктория, терзая платок. – Ничего бы не случилось, если бы я просто была чуть терпеливее, не показала себя истеричной дурой, не вывалила все, что было, так сразу, чтобы насладиться моментом унижения и злости бывшего мужа! Тогда бы не пришлось смотреть на внезапно исказившееся от гнева и отвращения лицо Егора. Капля камень точит. Если бы я была терпеливее, я бы выиграла битву. А теперь отступать поздно, я потеряла все…»

Сейчас, сидя на неудобном жестком стуле, Виктория вяло подумала, что с самого начала вела себя неверно.

А могла ведь догадаться по поведению сына, что он встанет не на ее сторону! Но она не смогла сдержать клокочущее раздражение, усиливаемое климактерическими припадками, от которых ее кидало то в жар, то в холод…

Пассия сына ей не понравилась сразу: патлатая дылда, едва ли не выше Егора, в квадратных очках, за которыми настороженно поблескивали глазки…

Нет, такая – не пара Егору!

Она встретила Викторию преувеличенно доброжелательно, отчего та сразу поняла: Алла ее боится. От осознания этого самомнение Виктории прыгнуло до небес.

Оглядев долговязую фигуру девушки, упакованную в длинный до пола махровый халат, Виктория не преминула отметить, поджав губы:

– Вообще-то вы могли бы и одеться.

– Ох, простите, дело в том, что мне скоро на работу, – стушевалась Алла, непроизвольно сделав шаг назад. Та удовлетворенно ухмыльнулась. – Может быть, вы хотите принять душ с дороги?..

– Безусловно, – прервала ее Виктория. – Егор, детка, там в моем чемодане есть чистые полотенца, будь добр, принеси их мне…

– Мама, там, в ванной, есть полотенца, – прервал Егор. – Я с утра достал.

– Умница, – кивнула Виктория и удалилась.

Алла закатила глаза, а Егор беспомощно развел руками.

Видевшая их отражение в зеркале Виктория улыбнулась.

Ничего, это лишь первая часть Марлезонского балета, скоро эта выскочка получит по заслугам!..

В квартире было очень даже ничего, это Виктория заметила сразу. Не по ее, конечно, вкусу, но красиво и богато. Сама она предпочитала не умеющую стареть классику – с рюшами и позолотой, балдахинами и лепниной. Сынуля выбрал авангард и модерн.

В его квартире, виденной Викторией до того лишь на фотографиях, преобладали лаконичные формы, хромированные материалы, строгие линии, приглушенные тона точечных светильников, сочные краски на стенах и ультрасовременная бытовая техника, к которой даже подойти было страшно. Ванная тоже была ничего: большая, с ванной и душевой кабинкой, элегантным унитазом и громадным, почти во всю стену зеркалом, показавшимся Виктории «неприличным»…

Повалявшись в воде с приятно щекочущей тело пеной, Виктория расслабилась и даже полистала журнальчик, вытянув его из стопки, громоздящейся на стиральной машине. Журнальчик был так себе: ни кулинарных рецептов – как из одной свеклы, кусочка печени и листьев одуванчика приготовить салат, жаркое и маску для лица, ни медицинских советов – как лечить подагру и запор корнем чертополоха. Ни выкроек, ни вязания… Создатели журнала советовали с блеском и шиком отдыхать на Мальдивах, пить мохито, носить жемчуг с маленьким черным платьем и надевать шляпки на лошадиные бега. Здесь же приводились фотографии примелькавшихся теле– и кинодив, с бокалами, в шляпках, рядом с жеребцами. Все носили жемчуга, отдыхали на Мальдивах и пили модные коктейли. На двух страницах какая-то Наталья Гусева напыщенно расписывала премьеру шекспировской драмы. Ромео и Джульетта представали в трех ипостасях: юными, умирающими от неразделенной любви, старыми, выжившими в мясорубке борьбы двух кланов, и в итоге – двумя грибами-плазмодиями. Журналистка взахлеб расхваливала находку модного режиссера Альфреда Жмуркина-Тапочкина и хулила безвкусных плебеев, не оценивших концептуальное решение гения.

Наглость Жмуркина-Тапочкина по отношению к Шекспиру Викторию расстроила. Классика есть классика. Она еще как-то смирилась с голливудской интерпретацией «Ромео и Джульетты» с молоденьким блондинистым актером, впоследствии трагично утопшем на врезавшимся в айсберг корабле, но представлять Ромео и Джульетту в виде двух мухоморов ее разум решительно отказывался!

Может быть, именно поэтому Виктория сорвалась за завтраком.

– Этот салат готовят не так, – решительно заявила она, отведав поданное Аллой угощение.

– Почему не так? – осведомилась Алла. Ее глаза опасно сверкнули.

– В него надо добавлять свежие огурцы и кукурузу, а не горошек. Иначе получается какая-то вариация на тему оливье, – назидательно сказала Виктория.

Алла пожала плечами.

– Это ведь салат, – улыбнулась она. – А женщины, как известно, могут сделать из чего угодно три вещи: салат, шляпку и скандал.

– Вы хотите поскандалить? – сладко осведомилась Виктория.

– Нет, это старинная французская пословица, – так же приторно ответила Алла.

– Девочки, не ссорьтесь, я куплю вам прялку, – натянуто рассмеялся Егор. Виктория вспыхнула.

– Ты слышишь, как она говорит с твоей матерью?

– А что я такого сказала? – удивилась Алла.

Виктория зло поджала губы.

– Милочка, вам, простите, родители в детстве не пытались привить хорошие манеры?

– Мама, перестань, – негромко предупредил Егор.

Но Викторию уже несло. «Стерва, – подумала она, прежде чем выдать патлатой выскочке все, что думает. – Пристроилась под боком молоденького, красивенького и богатенького, а сама-то – лимита подзаборная!.. Наверняка приехала из какого-нибудь Мухосранска, а сын, лопух, уши развесил, польстился на ноги и титьки, как все мужики».

– Видите ли, дорогая, – с видом великосветской дамы заявила Виктория, – перечить старшим, собственно, вообще не принято. Тем более я не советовала бы вам это делать, раз вы живете с моим сыном, не будучи его женой.

– Мама! – воскликнул Егор.

Алла вспыхнула, но благоразумно промолчала, хотя, судя по стиснутым челюстям, ей хотелось сказать очень много.

– Егор, я на многие вещи смотрела сквозь пальцы, но это уже чересчур, – строго сказала Виктория. – Встречи, свидания, романтика, это все понятно. Но жить вот так – это неправильно. Я не для того воспитывала тебя все эти годы, чтобы смотреть, как ты разрушаешь собственную жизнь…

Алла вскочила и пулей вылетела из комнаты.

Егор дернулся следом, но в последний момент остановился и исподлобья посмотрел на мать.

– Мне не семь лет, мама. Я взрослый мужчина и построю свою жизнь, не оглядываясь на твой неудачный жизненный опыт, – произнес он, почти шипя от ярости.

В его черных глазах плескалась бездна.

Егор вышел из комнаты, оставив мать с открытым ртом…

Бездарно проиграв первый раунд, Виктория была положена на лопатки и во втором. Егор и Алла уехали на работу, громко хлопнув дверью, оставив ее наедине с мрачными мыслями.

Однако неприятности еще только начинались.

Подсознательно Виктория ожидала катастрофы, и потому видеться с бывшим мужем в ее планы не входило. Однако ситуация повернулась так, что избежать встречи не удалось.

Семейную сцену в ресторане организовала не в меру активная Инна, новая супруга Александра. Викторию поставили перед фактом. Здравый смысл подсказывал, что от свидания надо отказаться, но внутри бурлил гнев и обида на заблудшего сына, и Виктория согласилась.

– Мне так интересно повидаться с вами, – чирикала в трубку Инна. – Егор – очень хороший мальчик! Я не прощу себе, если не увижу женщину, которая так замечательно воспитала его.

До этой фразы Виктория еще отнекивалась от предложения пообедать «в семейном кругу», но лесть сыграла с ней злую шутку. Ей тоже было интересно посмотреть на новую жену Александра – точнее, убедиться, что какой бы та ни была, мужу она все равно не пара!

Из чемодана было извлечено нарядное платье, взятое на всякий случай. Бесцеремонно порывшись в тумбочке Аллы (в конце концов, я в доме своего сына, а не этой патлатой выскочки!), Виктория нашла бигуди и соорудила вполне пристойную прическу. Сын позвонил прямо с работы и второпях сообщил, что заедет за ней к шести, к этому времени она должна быть готова.

– Аллочка тоже едет? – вкрадчиво поинтересовалась Виктория.

– Алла занята до самой ночи, у нее пилотный выпуск передачи, – сухо сказал сын.

– Я буду рада повидать отца и познакомиться с его семьей, – вежливо сказала Виктория.

– Угу, – буркнул Егор и отключился.

«Паршивец, – взбесилась Виктория. – Еще дуться будет! Да, мне не понравилась Алла. Имею право высказать свое недовольство! Судя по всему, она и Саше не нравится. Что же, он прав. Такая девушка не должна входить в нашу семью. Егор достоин лучшего, хотя он этого явно не понимает».

Егор приехал хмурый, на расспросы отвечал вяло и поторапливал мать, не обратив внимания на то, как она выглядит, хотя прежде всегда сыпал дежурными, но от этого не менее приятными комплиментами.

Виктория еще раз обиделась, но постаралась не показать виду, даже когда сын в машине демонстративно позвонил Алле и с явно преувеличенным вниманием расспросил о прошедшем дне. В сторону матери он не поворачивался, машину вел так, что Виктория ойкала и вцеплялась в ручку над дверью, молясь, чтобы сновавшие по дороге металлические чудовища не врезались в них.

– Осторожнее! – нервно воскликнула она, когда Егор, подрезав какую-то дряхлую иномарку, стремительно вылетел на проспект.

Сын мельком взглянул на мать и слегка сбросил скорость.

– Неужели нельзя ездить аккуратнее? – вспылила Виктория.

Егор не ответил, только вцепился в руль так, что костяшки пальцев побелели, словно замороженные.

До самого ресторана он не проронил ни слова.

Виктория почувствовала, как начинает закипать. Этот сопливый мальчишка хочет ее наказать?!

Да что он себе возомнил?!

Припарковав машину, Егор дождался, когда швейцар откроет двери, впуская его мать.

Виктория внутренне ахнула.

В таких ресторанах ей не приходилось не только бывать, но и видеть воочию, разве что на страницах модных журналов или по телевизору, где очередная Карменсита, перенесенная к нам из Мексики, теряла отца, детей и память. От Виктории не укрылось, что швейцар окинул ее долгим оценивающим взглядом, пробежавшись по фигуре с головы до ног, и она вспыхнула до самых корней волос: еще один мерзавец, привыкший встречать по одежке!.. Настроение скакнуло вниз, к ковровой дорожке, показавшейся ей слишком шикарной, чтобы лежать на мокром от растаявшего снега асфальте.

Дальше было еще хуже. Скинув шубу из нутрии, Виктория вдруг почувствовала себя жалкой и бедной. Ее парадное платье на фоне нарядов посетителей смотрелось дешевой тряпкой с вьетнамского рынка, а простенькие украшения – кустарной подделкой.

Александр и Инна уже сидели в зале.

Егору Боталов улыбнулся ласково, на бывшую жену посмотрел холодно, но все-таки нашел в себе силы сделать шаг вперед и церемонно чмокнуть в щеку. Его губы были холодными и сухими, Виктории показалось, что ее поцеловала рептилия.

Инна была более приветлива. Создав вокруг Виктории ненужную суету, она за пару минут задала ей с десяток вопросов и ничуть не обиделась, не получив даже трети ответов. Казалось, ее совершенно не интересовало то, о чем она спрашивала мгновение назад: ни здоровье экс-супруги Боталова, ни ее впечатления о Москве, ни о том, любит ли она лангустов или предпочитает омаров. Виктория улыбалась, стараясь не смотреть на внушительный бриллиант на пальце Инны.

Помнится, на их с бывшим мужем свадьбу обручальные кольца пришлось брать у родителей…

Этот «родственный» ужин был плохой идеей.

Кажется, это сразу поняли все, кроме Инны, которая болтала за четверых, задавала уйму вопросов, расхваливала характер угрюмо жевавшего Егора. Ее бессмысленное щебетание раздражало всех. Александр настороженно косился на бывшую жену, стараясь казаться благожелательным, и даже дважды спросил ее, как она сейчас живет. Виктория, готовая запустить в Инну соусником, не выдержала:

– Я кажусь тебе настолько тупой, что ты все вопросы повторяешь по два раза? – ядовито спросила она.

– Ну, ты никогда не отличалась ни умом, ни сообразительностью, – хохотнул Александр. – Какой нормальный человек пойдет работать учителем? Это же курам на смех.

– Во время дефолта эта ненормальная работа спасла нас с сыном от голода, – парировала Виктория. – Ты, кажется, в те годы не слишком нам помогал. Не напомнишь, куда ты вложил свои денежки, а они пропали раз и навсегда?

Александр побагровел.

Егор и Инна не вмешивались. В глазах у обоих горели злые азартные огоньки: они настолько увлеклись перепалкой Боталова и Виктории, что даже жевать перестали.

– Как бы там ни было, я свои денежки вернул, – ядовито отрапортовал Александр. – А потом и приумножил. Тебе ли жаловаться? Все эти годы я заботился о сыне, а ведь ты так хотела, чтобы я в его жизни никогда не появился.

– Конечно, – кивнула Виктория. – И сейчас хочу. Особенно, если учесть, как тебе достались твои капиталы.

Александр позеленел от злости и без особых усилий согнул пальцами массивную вилку, которую сжимал в руке.

– Осторожнее, дорогая, – вкрадчиво произнес он. – Я ведь могу не посмотреть, что мы в общественном месте…

– И что ты мне сделаешь? – искривила губы Виктория.

– Узнаешь, – угрожающе пообещал Боталов.

Виктория швырнула свои приборы в тарелку.

Они настолько громко звякнули о фарфор, что обернулись другие посетители, с недоумением глядя на четверых гостей заведения, явно пребывавших в дурном настроении.

– Егор, ты слышал? Он мне угрожает! – воскликнула Виктория. – Ну нет, я этого так не оставлю! Спасибо за ужин. Надеюсь, ты не обеднеешь, заплатив за него? Егор, поднимайся, мы едем обратно, а завтра ты вместе со мной уедешь в Новосибирск. Я не позволю тебе находиться рядом с этим человеком!

– Он никуда не поедет! – прорычал Боталов.

– Я никуда не поеду, – подтвердил Егор. – Во всяком случае, пока не пойму, что тут происходит. Чего это вы как с цепи сорвались?

– Нет, поедешь, – прошипела Виктория, поднимаясь со стула. – И поедешь немедленно. А твой отец не станет мне возражать, не так ли?!

– А если стану? – негромко спросил Боталов, но глаза его метали молнии.

Инна вжалась в стул, опасаясь пошевелиться.

– А если станешь, тогда все вокруг, а не только твой сын, узнают, что ты – убийца! – излишне громко выкрикнула Виктория. – И я не позволю тебе воспитывать его!

В зале воцарилась тишина, даже музыканты перестали играть.

Посетители замерли, не донеся вилки до ртов, и уставились на странную пару с нескрываемым любопытством.

Виктория затравленно огляделась вокруг.

Боталов покосился на ближайший столик, а потом веско произнес вполголоса:

– Он уже вырос. Поздно ты подумала о воспитании, хотя… Думаю, что с твоей стороны Егору тоже досталось немало хороших генов, не так ли, Викуся? Ты не хочешь рассказать сыну о своей сестре?

Виктория смертельно побледнела.

Александр удовлетворенно посмотрел на бывшую жену и, обмакнув кусок хлеба в соус, отправил его в рот.

– Викуся, – с наигранным любопытством спросил он, – ты, кажется, что-то говорила об убийцах? Не хочешь развить эту тему?

– Да что происходит, черт вас побери, – разозлился Егор. – О чем вы говорите?

– Егор, – слабым голосом произнесла Виктория, – отвези меня домой. Мне плохо.

– Никуда я не поеду, пока мне не расскажут, что вы имеете в виду, – отрезал он.

– Никуда он не поедет, – коротко сказал Александр, без всякой жалости глядя, как синеющая Виктория хватает ртом воздух. – В конце концов, ты ведь так хотела, чтобы он все знал о своем непутевом отце. Ну а я, со своей стороны, охотно расскажу про мамашу.

– Егор, мне нужно прилечь, – прошептала Виктория. – Мое сердце… Я сейчас упаду… Отвези меня домой.

– Нет у тебя сердца, – грубо сказал Александр. – Не строй тут из себя умирающую лебедь. Ты нас всех переживешь.

– Мне надо лечь, – бубнила Виктория.

Инна сорвалась с места и поддержала ее, обняв за плечи:

– Давайте я вас отвезу. Саша, мне кажется, так будет лучше…

– Да, убери ее с глаз моих долой, – досадливо сказал Боталов. – Мне с сыном надо поговорить.

Не сводя глаз с отца, Егор протянул мачехе ключи от машины и квартиры.

Виктория глухо простонала, надеясь привлечь его внимание, но Егор смотрел на Боталова.

Осознав беспочвенность своих попыток, Виктория расплакалась и позволила себя увести.

Половину дороги она прорыдала, понимая, что только что сделала фатальную ошибку. Инна, искоса поглядывавшая на нее, не пыталась ее утешить, она о чем-то сосредоточенно размышляла, нахмурив лоб. Не подъезжая к дому, она резко свернула влево, припарковавшись у кафе, не выглядевшего респектабельным. Поначалу Виктория не отреагировала, и, только осознав, что они больше никуда не едут, недоуменно завертела головой.

– Где мы? – всхлипывая, спросила она. – Мы ведь еще не приехали?

– Вика, я очень хочу уйти от мужа, – коротко сказала Инна. – Но он меня никогда не отпустит по доброй воле. У нас дочь… Расскажите мне все. Я больше не могу так жить…

Александр смотрел в окно.

Его усталое посеревшее лицо напряглось, челюсти были стиснуты так, что зубы скрипели. Сжав руки, он мертвым, лишенным интонаций голосом рассказывал историю своей прошлой жизни.

– Сам понимаешь, времена тогда были другими, но каяться мне не в чем.

Егор не ответил.

Сторонний наблюдатель, впервые видевший их вдвоем, сразу догадался бы, что за столиком находятся отнюдь не случайные люди, а именно отец и сын. Сходство было очевидным – даже брови они хмурили одинаково.

– Я надеюсь, ты сможешь меня понять, – вздохнул Боталов. – Ну а не поймешь… Что тут поделаешь? Переживу, хотя, конечно, мне будет больно.

– Я понимаю, – спокойно ответил Егор. – Времена были другие. Но ведь человек погиб.

– Если бы не он, погиб бы я, – взорвался Боталов. – А тебя тогда и на свете бы не было.

Егор не ответил.

Пальцы, которыми он вертел в руках вилку, тряслись. На столе остывало жаркое, в стеклянном сосуде плавала догорающая свечка. Вода в сосуде почему-то тоже вибрировала огонь трепетал, а свечка грозила вот-вот затонуть умирающим «Титаником».

В воздухе витали вкусные ароматы жареного мяса, кофе и дорогих сигар, сквозь которые пробивались тонкие запахи эксклюзивного парфюма и – чуть-чуть – мускусное амбре человеческого пота.

Александр посмотрел на сына, на его высокий гладкий лоб, обрамленный дурацкими длинными прядями, заглянул в глубокие черные глаза, смотрящие с дерзким укором, и снова вздохнул.

Они были похожи и не похожи одновременно.

Александр подумал, что, если сравнить с деревом, то он сам – это ствол, крона, густая, тянущаяся к солнцу, прокладывая себе путь среди таких же, как он сам, деревьев, чтобы затмить их собой, засыпать удушающей хвоей, уничтожив все живое вокруг.

А Егор – корни, таинственные, незаметные, наполненные своим колдовством. У сына все загнано внутрь. При всей его внешней открытости Егор – не просто лидер, нет! Он лидер тайный, серый кардинал, интриган, готовый втянуть в авантюры кого угодно…

Александр давно приглядывался к странной связи сына и второй жены. Ему казалось подозрительным, что эта парочка уж слишком спелась (черт побери, Инна лишь на несколько лет старше, всякое бывает!), но скоро убедился, что подозревать сына не в чем, особенно с тех пор, как в его квартире появилась эта смазливая породистая брюнеточка с надменным взглядом. Однако Инну и Егора явно связывало нечто большее, чем простая дружба… Ладно, он займется этим потом, когда разберется с бывшей женой, так некстати свалившейся ему на голову со своими разоблачениями…

– Мама знала, да? – спросил Егор каким-то странным тонким голосом, не вязавшимся с его внешностью.

– Знала? – саркастически фыркнул Боталов. – О, да – она знала! Точнее, думала, что знает. Выдумала себе удобную сказочку, тиранила меня ею, как кнутом, понукала да посвистывала. Я бы забрал тебя к себе еще двадцать лет назад, но ведь она не разрешала: мол, ребенок не должен жить с убийцей!.. Кто бы говорил…

– Расскажи, – тихо потребовал Егор.

В его голосе захрустел лед – острый, с опасными режущими краями…

– Это старая история. Думаю, ты не знал, что у твоей матери была сестра. Лида. И поначалу я познакомился с ней…

Боталов залпом осушил бокал коньяка и махнул официанту. Тот подлетел с угодливой улыбкой, налил новую порцию.

Егор рассмеялся.

Александр зыркнул глазами.

– Что смешного?

– Как в мексиканском сериале…

Боталов серьезно посмотрел на него.

«Истерика, что ли?»

– Ой, не могу, – хихикал Егор. – Это и правда смешно! Я даже знаю, что ты мне сейчас скажешь… Обычно это звучит так: я хочу тебе сказать, Хосе Игнасио, что твоя мать – тебе не мать, а родила тебе Донья Эсмеральда Вильяреаль… – Егор задрал голову вверх и забился в идиотском смехе. Боталов быстро огляделся по сторонам, а потом, перегнувшись через стол, закатил сыну оплеуху. Шлепок был оглушительным. На них снова обернулись. Голова Егора дернулась в сторону. Смех прекратился. Сын схватился за наливающуюся краснотой щеку и ошеломленно посмотрел на отца.

– Достаточно, или еще врезать? – любезно осведомился Боталов.

– Д-достаточно, – ответил Егор.

– Можно продолжать?

– Валяй.

Александр вздохнул.

– Никакой Эсмеральды, – после недолгой паузы сказал он. – Виктория – твоя мать, я твой отец. Мексиканского «мыла» не будет. Я познакомился с Лидой значительно раньше, чем с Викторией. Дело молодое, стали встречаться, роман закрутился. Лида… она была особенной девушкой, очень тонкой, душевной. Первая любовь… Сам знаешь, как это бывает.

Александр отхлебнул коньяку и поморщился.

– Я стал приходить к ним в дом. Поначалу до меня не доходило, что Вика тоже положила на меня глаз. Потом стала приставать, а я…

Александр с трудом сдержал готовое вырваться крепкое словечко, но вовремя вспомнил, что говорит с сыном, а не случайным собутыльником.

– В общем, я не устоял. Мне тогда было примерно столько же, сколько тебе. Я некоторое время встречался с обеими. Тяжело об этом вообще говорить, а уж тем более тебе. Поэтому обойдусь без подробностей. Обе они составляли эталон идеальной женщины. Лида была доброй, нежной, утонченной, Вика – страстной, горячей…

Егор скривился.

Александр с трудом отогнал от себя воспоминания.

– Прости… это все-таки твоя мать… Я стараюсь без подробностей. Однажды Лида нас застала. С романом было покончено, Лида была гордой, и, хотя ей было очень тяжело, она порвала со мной окончательно. Мне бы, дураку, выбрать ее, но я тогда… словом, остался с Викой… и даже думал, что все хорошо, что счастлив! Но скоро Вика стала меня утомлять, я даже думал вернуться к Лиде, уговорить ее, но все как-то откладывал. А через пару месяцев Лида отравилась… Ужасно так: приняла большую дозу снотворного… Вика очень переживала, да и я чувствовал себя не лучшим образом. Горе нас сплотило. Мы поженились, родился ты. Жили мы в их квартире. Потом разразилась эта история с дележкой бизнеса… Вика стала нервной, злой. Наверное, она сама тогда испугалась, еще больше меня, жить с ней стало невыносимо. И когда совсем допекло, я решил уйти.

– Я не понимаю, – сказал Егор. – Ты же назвал ее…

– Да, я к этому и веду. Когда я стал собирать вещи, то случайно нашел дневник Лиды. Не знаю, почему Вика не уничтожила его. Он был запрятан далеко на антресолях, где мы хранили чемоданы.

– И что там было?

– Твоя мать планомерно уничтожала сестру. Это она подстроила, чтобы Лида вернулась домой раньше времени и застала нас. А когда я стал подумывать о том, чтобы вернуться к ней, Вика ежедневно рассказывала, в каких позах мы любим трахаться, как я ее люблю, как мы поженимся и у нас все будет в шоколаде.

– Она довела ее до самоубийства? – прошептал Егор.

Боталов медленно покачал головой.

– Нет. Боюсь, твоя мать убила ее.

– Я не верю, – резко сказал Егор. – Она не могла. И Лида… Не могла же она написать в дневнике, что ее отравила родная сестра, а потом закинуть дневник на антресоль.

– Нет, конечно. В тот вечер я ткнул дневник Виктории в лицо и сказал, что все знаю, имея в виду, что мне известно о ее воздействии на сестру. Вика побелела, упала мне в ноги и призналась… Сказала, что не хотела ее убивать, но просто обезумела от ревности…

Александр допил коньяк и снова махнул рукой официанту. Егор дождался, пока тот отойдет, и посмотрел на отца с ненавистью.

– Зачем ты это рассказал? – прошипел он. – Как мне теперь жить? Ты подумал?

– Ты же хотел все знать, – горько усмехнулся Александр.

– Я все равно тебе не верю, – зло сказал Егор. – Ты врешь.

Боталов пожал плечами.

– Спроси ее сам. Но когда будешь это делать, помни одно – ей нельзя верить.

– Я спрошу, – сказал Егор, поднимаясь.

В его голосе шумел ветер – холодный, злой, несущий суровые тучи, озаряемые по краям вспышками далеких молний.

Александр посмотрел тяжелым взглядом, как уходит сын, а потом, чертыхнувшись, вынул из кармана мобильный. После третьего гудка собеседник взял трубку, но не сказал ни слова, внимательно слушая Боталова. А тот был краток:

– У меня проблема. И ее надо срочно решить.

Виктория откинулась на спинку сиденья и уставилась в ночь.

Горло, утомленное непривычно долгим разговором, саднило. Когда она в последний раз говорила так много? Она уже не помнила. С тех пор, как непослушный сын умчался покорять столицу, разговаривать особо было не с кем. Деньги на счет продолжали капать, хотя Боталов мог легко перекрыть этот ручеек – ведь Егор остался в Москве. Сын тоже периодически радовал мать подарками и переводами, но это было совсем не то, чего хотела Виктория…

Она боялась признаться сама себе, что держит сына на привязи отнюдь не потому, что боится оставить его наедине с отцом, не потому, что волнуется за его судьбу, и даже не потому, что страшится одиночества.

Егор рос и с каждым днем все больше и больше походил на своего отца. И сама мысль, что она может держать в узде если не отца, то хотя бы его копию, доставляла Виктории мстительную радость. Она ловко научилась манипулировать обоими мужчинами своей жизни, шантажируя сына то материнской заботой, то слабым здоровьем, то ответственностью за нее…

(Ты уже взрослый, сынок. Вот когда я стану совсем старой, будешь ухаживать за мной…)

А отца – возможностью никогда не увидеть сына, необходимостью покупать ребенку дорогие игрушки…

(Если ты не пришлешь денег, он не пойдет на курсы английского, не поступит в университет, и тогда ты его никогда не увидишь! А если попробуешь забрать его у меня – я все, все расскажу…)

Пока Егор оставался в Новосибирске, Виктория не слишком беспокоилась. Иногда ей самой казалось, что после той страшной ночи, когда умерла Лидия, ее младшая сестра, в голове хрустнул и раскололся шарик от пинг-понга, а его острые края впились в череп с изнанки… Чувствуя невыносимую боль, она с удвоенной силой терзала сына и мужа, наслаждаясь их агонией.

Осознание, что кутенок, которого она растила, дрессировала, бесконечно дергая за поводок, вдруг оскалится, порвет ошейник и сбежит, не сразу пришло ей в голову.

А он сбежал, уехав за тридевять земель, превратившись на воле в роскошного, лоснящегося сытостью зверя, над которым она уже не имела власти.

Поводок оборвался, и теперь ее сын жил в другом месте – с позолоченной миской, носил ошейник со стразами Сваровски и даже не думал возвращаться в уютную будку под мамино теплое брюхо. Сорвавшись с цепи, он раз и навсегда оборвал возможность влиять на второго, куда более опасного зверя, опасно скалившегося на нее за сегодняшним ужином.

– Дайте сигарету, – хрипло сказала Виктория.

Блондинистая стерва, которая теперь жила с ее экс-супругом, нервно дернулась и начала рыться в сумочке. Поначалу они собирались посидеть в кафе, но войдя, ощутили нездоровый интерес со стороны местного контингента, состоявшего из маргинальных забулдыг.

Разговаривать пришлось в машине.

Нащупав пачку тонких дамских сигарет, Инна протянула их Виктории, вкусно щелкнула прикуривателем и поднесла к ее лицу.

Чуть в глаз не попала, зараза такая!

– Спасибо, – выдохнула Виктория и закашлялась. – Знаете, я так редко курю, но тема смерти сестры очень болезненна. Поверьте, Лида выбрала смерть сама, и я тут ни при чем, но Александру выгодно обвинять в ее кончине меня. Представляю, что он сейчас наговорил Егору. Но знайте: ему нельзя верить!

– Мне очень жаль вашу сестру, – нетерпеливо произнесла Инна. – Однако Саша… Почему вы назвали убийцей его? Кого он убил?

Виктория затянулась и выпустила красивое облако, приправленное ядовитым вишневым запахом. Инна вытащила из кармана мобильный, отключила звук и бросила телефон на приборную доску.

– История проста, – негромко сказала Виктория. – В начале этой марсосникерсовой эпохи у Саши был партнер по бизнесу, некий Протасов, Игорь Протасов. Они вместе начинали с сети ларьков. Протасов занимал в городе важный пост в Министерстве международной торговли. Стартовали они мастерски и скоро из ларьков перебрались в магазины. Дальше по накатанной: автомойки, химчистки, производство пластиковых окон, купили пару заводов… Мы уже были в разводе в то время, Саша обвинял меня в смерти Лидочки, ушел из дома… Я очень его любила, пыталась вернуть, но все было тщетно.

– Понятно, понятно, – резко бросила Инна, ерзая на месте. – А что с Протасовым?

– Сами знаете, большие деньги – большие проблемы. Саша захотел перевести капиталы в Москву, а Протасов был против. Саша потребовал свою долю, а это был немалый кусок! Игорь отказал. И тогда Саша нанял киллера. Протасов погиб при взрыве дома, там же сгорели его жена и ребенок. Так что, сами понимаете, наследников у него не осталось. Саша прибрал бизнес к рукам, перевел все в Москву, на этом история и закончилась.

– Почему вы думаете, что он причастен к убийству семьи Протасова? – тихо спросила Инна.

– Я слышала его разговор, – нехотя пояснила Виктория и нервно затянулась почти догоревшей сигаретой. – Случайно. Мы с Егором были за городом, в доме отдыха. Саша тоже оказался там. Узнав об этом, я решила уехать. Чтобы случайно не столкнуться с ним, я решила отсидеться в номере до вечера, а потом вызвать машину. Оказалось, что я живу прямо над ним. Он сидел на балконе и договаривался с каким-то человеком. Знаете, он совершенно не волновался, что его услышат. Прямо так и сказал: «Протасов – это проблема, и ее надо решить». Когда я приехала в город, то узнала о…

Виктория открыла окно и выбросила окурок на улицу.

– Я тогда сразу поняла, что значит – «решить проблему». Через несколько недель, когда Саша попробовал урезать алименты, я сказала, что все знаю, и если ему дорога репутация, то лучше бы ему со мной не играть. Я сказала, чтобы он даже не пробовал угрожать мне, я все записала и передала в верные руки. Если со мной что-то случится, ему не поздоровится…

– Да-а-а, – протянула Инна и откинулась на спинку сидения. – Кто бы мог подумать…

– Я должна вырвать Егора из его рук, – решительно сказала Виктория. – Понимаете, что он сделает с ребенком? Егор уже изменился! Вы не видите этого, потому что не растили его, но я-то, я – вижу! Он стал совсем другим: жестким, агрессивным, он перечит матери, не уважает мое мнение… Стал жить с этой девицей, которая мне открыто хамит. Вы представляете, что Александр сейчас наговорит Егору?!

– Представляю, – невесело ухмыльнулась Инна.

В темноте Виктория не видела выражения ее лица…

– Что мне делать, скажите? – взмолилась она.

– Вам надо уехать, – решительно сказала Инна.

Виктория замерла, а потом недоуменно повторила:

– Уехать?

– Ну да, – подтвердила Инна. – Вернуться домой.

– Но Егор…

– Послушайте, – проникновенно, вложив в голос всю убедительность, на которую была способна, сказала Инна, – здесь вы Егора не убедите. Что бы вы ему ни сказали – это будет ваше слово против слова Александра. Вы играете на его территории, а это опасно! Здесь, окруженный деньгами и связями, он всемогущ! Хотите вернуть сына – уезжайте домой. Там ваше поле, ваши правила и ваши аргументы. Егору, чтобы выслушать, придется за вами поехать. Ну а дома, как известно, и родные стены помогают. Вы расскажете ему всю правду, покажете старые фотографии, документы… Кстати, а где компромат на Александра?

– Спрятан дома за картиной, – рассеянно сказала Виктория. – Вы думаете, что мне надо…

– Конечно, – тряхнула головой Инна. – И прямо сейчас. Мы вернемся домой, соберем вещи, и вы улетите…

– Нет, я лучше на поезде…

– На поезде так на поезде! Будет время подумать. Я помогу вам собраться, оставим Егору короткую записку, купим билет – и вперед. Вот увидите: хотя бы для того, чтобы выслушать вас, он бросится следом! Может быть, даже окажется на месте раньше вас, ведь он-то летать не боится…

Инна в рекордные сроки домчалась до дома Егора, помогла распихать Виктории вещи по чемоданам и с той же скоростью доставила «бывшую» на вокзал. Чтобы Егор не поломал игру, обе синхронно отключили телефоны. Инна лично купила Виктории билет и, пожелав удачи, испарилась.

Спустя полчаса, прочно застряв в пробке, Инна включила мобильный и набрала номер Романенко.

– Нам нужно встретиться, – быстро произнесла она. – Я кое-что узнала… Кажется, я смогу избавиться от него.

В поезде Виктория успокоилась.

Инна взяла билет в СВ, и на сей раз попутчиков у Виктории не было. Боль, обида, разочарование и ярость клокотали внутри так сильно, что она не смогла уснуть. Ночью разболелось сердце. В вагоне было невыносимо жарко, в купе – и вовсе пекло. Виктория выходила несколько раз за ночь, сидела в коридоре на откидном стульчике и мрачно смотрела в чернильную темноту, разбиваемую вспышками фонарей. Лишь под утро, подоткнув простыню и подсунув под голову лишнюю подушку, Виктория погрузилась в беспокойный сон.

На следующее утро все ей представилось в совершенно другом свете. Тщательно взвесив все «за» и «против», Виктория поняла – Инна права. Для того чтобы выяснить правду, Егор должен будет приехать к ней, и уж тогда она точно не выпустит его из рук! Она будет мягкой, доброй, страдающей, сын непременно пожалеет ее и поверит, а поверив, останется.

И все будет как прежде…

Виктория успокоилась, сходила в ресторан и даже купила на какой-то маленькой станции стопку газет и книгу Донцовой – убить время.

В Омске, когда до Новосибирска оставалось чуть больше тринадцати часов, в купе Виктории подсел попутчик, элегантный мужчина лет сорока, в сером полупальто, мажорном разноцветном шарфе, укутавшим горло замысловатым узлом и небольшой сумкой-саквояжем.

– Добрый день, – приветливо поздоровался мужчина. – Меня зовут Олег. Не возражаете, если мы дальше поедем вместе?

Глаза у него были замечательные: карие с желтыми прожилками, как у тигра.

На мгновение Виктории показалось, что за грязным окном вагона брызнули солнечные лучи.

– Здравствуйте, – улыбнулась Виктория. – Буду рада: я третьи сутки еду, и все одна.

– Прекрасно, – обрадовался Олег. – В том смысле, что мне будет приятно составить компанию такой очаровательной даме.

– Я выхожу в Новосибирске. А вы?

– Я поеду дальше, – ответил Олег и, небрежно бросив сумку под сидение, уселся напротив, пристроив пальтишко на вешалку. Под тонким свитером перекатывались тугие клубки мускулов, шерсть облегала выпуклую грудь. В треугольном вырезе были видны густые черные волосы. Виктория поймала себя на том, что разглядывает его с неприличным любопытством. Где-то внизу живота зашевелилось давно забытое женское желание, тщательно подавляемое многие годы…

«Господи, какая я дура, – подумала Виктория, с вожделением глядя на поросшие волосами ручищи с тонкими, нервными пальцами музыканта, – ведь могла бы найти мужика, выйти замуж и совершенно не думать об Александре…»

Проводница принесла чай.

Потягивая коричневый кипяток из обрамленного нержавейкой стакана, Виктория на миг почувствовала отвращение к себе. Ей уже сорок семь, счастливая семейная жизнь длилась так недолго, а ведь все могло быть по-другому! Встретила бы такого вот самца, впустила в свое гнездо. Стала бы заботливой женой, а он – верным мужем и заботливым отчимом. По выходным ходили бы в парк, пинали желтые листья, хохоча во весь голос. Она пекла бы плюшки, а он учил Егора музыке…

– Вы музыкант? – спросила она.

– Что? Почему вы так решили? – удивился Олег.

– Ну… – Она смутилась. – У вас такие руки, как у пианиста. Пальцы длинные. Сразу видно, что вы не кайлом машете.

– Ах, вы об этом, – рассмеялся Олег. – Нет, я не музыкант, хотя в детстве играл на скрипке. А вы?

– Работала учительницей, – пожала плечами Виктория. – Но уже давно не работаю. Мне сын помогает, он очень хороший. Да вы его знаете, он на телевидении работает ведущим всяческих развлекательных программ. Погодите, вот…

Виктория засуетилась, нашла в сумочке фотографию Егора и показала Олегу. Тот посмотрел – явно из вежливости.

– Симпатичный парень. К сожалению, я очень редко смотрю телевизор, и в основном каналы с биржевыми сводками.

– Вы не сказали, кем вы работаете…

– Не сказал? Я – бизнесмен. Знаете, купил-продал. У меня сеть магазинов ювелирных украшений.

– А сами почему не носите свою продукцию? – удивилась Виктория. – Ни колец – даже обручального не носите, ни цепочки… Сапожник без сапог?

– Что-то вроде того, – ответил Олег, то ли не заметив намека на обручальное кольцо, то ли проигнорировав его. – А вы в Москве у сына гостили?

Виктория пустилась в пространный рассказ.

Вагон мягко раскачивало.

Время, вчера тянувшееся как резина, сегодня летело с курьерской скоростью.

За окном мелькали полустанки.

Виктория с сожалением подумала: она выйдет в Новосибирске ночью, когда Олег будет спать, и он, конечно, не пойдет проводить ее на перрон! Мыльно-сериального сюжета не получится. Она поедет домой одна и там, в пустой квартире, забравшись в ванну, будет выть от тоски… если, конечно, не приедет Егор.

И от этой мысли настроение Виктории испортилось окончательно.

Ближе к вечеру, когда она решила немного поспать, Олег вдруг посмотрел на нее как-то странно.

По коже Виктории побежали мурашки: неужели ЭТО случится здесь, прямо в вагоне, на узкой полке, под стук колес?!

От этого внезапно потемневшего взгляда ее бросило в жар. Виктория вдруг ощутила себя помятой, грязной, дурно пахнущей…

При мысли о том, что Олег, прикоснувшись к ней, почувствует сконцентрировавшееся на ее теле, волосах, одежде амбре, ее передернуло. Прежде чем Олег поднялся с места, Виктория рванула на себя дверь и опрометью рванулась в туалет.

В тесном, размеренно раскачивающемся туалете, Виктория стянула с себя свитер, затем, подумав, сняла лифчик, смочила и намылила полотенце и провела им по телу. Поразмыслив, она сняла брюки и трусики и начала лихорадочно скрести тело. Вагон качался, одежда валялась на крышке унитаза сомнительной чистоты неаппетитной кучкой. Голая Виктория поймала в зеркале свой взгляд и, внезапно устыдившись, покраснела.

Старая дура! На что ты рассчитываешь?!

Она торопливо оделась. После импровизированного душа стойкий запах пота и грязи от ее одежды казался особенно отвратительным. Она плеснула в лицо водой, наскоро вытерлась мокрым полотенцем и слегка коснулась пробкой от духов шеи и кистей рук.

Вот так. Теперь крепость падет с наименьшим уроном… если, конечно, неприятель захочет ее взять.

Олега в купе не было.

Виктория выдохнула и села на полку, взяв в руки книгу. За окном уже разлилась чернота. Вновь замелькали фонари и редкие, плохо освещенные полустанки, слишком незначительные, заброшенные, поэтому поезд проносился мимо них с брезгливой торопливостью.

Виктория вытянула из сумки сигареты и отправилась в тамбур. Олег стоял там и курил, пуская кольца в потолок. В кромешной тьме, рассеиваемой лишь мелькающими вспышками за окном, его глаза мерцали опасной притягивающей влажностью.

– Дайте прикурить, – хрипло сказала Виктория.

Олег шагнул к ней, резко дернул, развернув спиной, прижал к стене вагона большим горячим телом.

– Ты же не за этим пришла? – тихо спросил он.

Виктория что-то булькнула в ответ, уронила голову куда-то ему на плечо и закрыла глаза, подставив губы для поцелуя. Его длинные тонкие пальцы ласкали кожу ее щек, шеи, прикасаясь к губам, прошлись по груди, отчего Виктория сразу застонала, а потом одна рука скользнула на лоб, а вторая ухватилась за подбородок.

– Знаешь, – прошептал он ей в ухо, – мне так жаль…

Руки Олега сделали неуловимое резкое движение, сопровождаемое глухим хрустом. Глаза Виктории на миг вылезли из орбит, но спустя мгновение она уже грузно оседала на пол…

Олег вынул из кармана универсальный ключ, открыл дверь тамбура и, подтащив тело Виктории, выбросил его из вагона. Покатившись по насыпи, труп врезался в невысокую сосну, от удара сбросившую на тело снег с веток. В лицо Олега плеснул свет фонаря, потом промелькнула обитая досками будка и застывший железнодорожник в оранжевой жилетке поверх тулупчика, задравший вверх желтый флажок. Олегу даже показалось, что он уловил обреченную усталость на этом заиндевевшем лице.

Захлопнув дверь, он вернулся в купе.

Запершись изнутри, надел перчатки и протер все поверхности, к которым прикасался. Затолкав вещи Виктории под полку, он не торопясь собрался и, бегло взглянув на часы, спокойно перешел в соседний вагон. Проводница сонно взглянула на одетого пассажира с сумкой в руке и не сказала ни слова, открывая двери на очередной станции.

Олег спустился на платформу, уткнувшись лицом в шарф, подняв глаза на освещенную надпись на вокзале.

Барабинск.

Ну что же, пусть будет Барабинск.

Спустя три часа он уже зябко ежился в плацкартном вагоне поезда, отбывающего обратно в Москву.

Но перед отправлением он набрал хорошо знакомый номер. Несмотря на глухую ночь в Москве, собеседник взял трубку почти сразу.

– Бабушка уехала, – коротко сказал он.

– Понял, – ответил собеседник густым, красивым голосом.

Поезд тронулся.

Выждав несколько минут, Олег вышел в туалет, отключил телефон, вынул сим-карту, батарейку и бросил их в унитаз. Заиндевевшее зеркало отразило тигриные глаза убийцы.

– Мне очень жаль, – тихо сказал Олег.

* * *

Похороны были скромными.

Проводить в последний путь Викторию Черскую пришло несколько бывших коллег и две соседки. Стоя на промозглом февральском ветру у стены колумбария Клещихинского кладбища, Егор пустым взглядом смотрел, как замуровывают урну с прахом матери. Тело Виктории, объеденное лисами, нашли только через три недели работники локомотивного депо. В разорванном кармане халата лежал железнодорожный билет. На конечной станции вещи пропавшей пассажирки обнаружила проводница, недоумевавшая: куда делась эта странная пара – ухоженная дама лет сорока пяти, с ледяным взглядом и манерами императрицы, и эффектный мужчина.

– Я еще удивилась, – рассказала проводница следователю. – Предлагала ему отдельное место, а он говорит: вдруг кто билет купил, мне потом снова пересаживаться придется. А кто купит-то? В СВ немного народу ездит от Омска до Новосибирска, чего деньги тратить? На самолете куда проще: цена почти такая же и времени меньше…

Узнать, кто был соседом Виктории по купе, у следователя не составило труда, однако вскоре выяснилось: пассажир, ехавший вместе с Черской, умер несколько лет назад. На всякий случай его фотографию показали проводнице, но та решительно отказалась признавать в покойном загадочного спутника Виктории.

– Не, – помотала головой проводница. – Хоть и время прошло, я того мужчину ни с кем не перепутала бы. Очень видный, одет хорошо, брюнет. А этот, – проводница посмотрела на фото, – ханурик какой-то…

Ничего не дал следствию и осмотр багажа Виктории. В нем и нашли адрес Егора. Следователи пришли к выводу, что убийца, скорее всего, ограбил Черскую: никаких ценных вещей и денег ни в чемодане, ни в шубе не нашли.

Единственной, кто мог пролить свет на это темное дело, была Инна, нервно перебиравшая ногами в слишком тонких для Новосибирска сапожках. Она прилетела на похороны вместе с Егором, Аллой и Антоном и ерзала под подозрительными взглядами подруг Виктории. Те явно знали, кто она такая, подходили с сочувственными словами к Егору, пожимали руки Алле и даже Антону, но Инну обходили стороной, смотря дерзко и вызывающе.

Мерзкие бабы…

Настроение было паршивым, несмотря на подстегивающий адреналин. Инна не могла дождаться того момента, пока сможет пошарить за картиной в поисках компромата на собственного мужа. Мысль, что все вот-вот получится, то поднимала ее до небес, то роняла в бездну…

– Зачем тебе ехать? – мрачно осведомился Александр, когда Инна заявила ему о намерении сопровождать Егора. – Он большой мальчик, справится.

– Саша, но ведь похороны надо организовать, – мягко возразила Инна. – Тело забрать из морга, ресторан заказать. У Егора опыта нет, голова кругом идет. Где гарантия, что он там не начнет… – Инна долго подбирала более корректное слово, но потом махнула рукой и сказал прямо:

– …истерить? Здесь нужна женская рука. И вообще…

– С ним же Алла поедет, – буркнул Боталов.