По законам звездной стаи

– Да что вы ее слушаете? – возмутилась Голубева. – Тащите ее прочь отсюда!

– Не имеете права! Мы женаты!

Девица сунула руку за пазуху и вытащила что-то яркое, лишь на миг отцепившись от дверной ручки. Леша воспользовался этим моментом, схватил ее в охапку и забросил в лифт, придавив там всей своей тушей. Консьерж ввинтился следом, не забыв прихватить клетчатую сумку.

Голубева неподвижно стояла у дверей, не в силах справиться с волнением.

Ее била крупная дрожь.

Лифт с доносившимся изнутри визгом пополз вниз. Сверху высунулась голова любопытствующей соседки: высунулась и сразу спряталась, однако хлопка двери не было слышно, стало быть, наверняка подслушивала.

Мария медленно потянула на себя дверь и уже почти закрыла ее, как вдруг увидела валявшуюся на полу фотографию. Трясущейся рукой Мария воровато подняла ее и быстро скрылась в своей квартире.

На фото, снятом любительской «мыльницей» на фоне старого дома, были запечатлены трое: давешняя деваха в дурацкой плиссированной юбке, держащая на руках ребенка с лицом дауна и… Антон. Молодой, еще очень худой, с бритой наголо головой, почти неузнаваемый. Мария долго вглядывалась в знакомые черты. Фото старое, недостаточно четкое, но ошибиться она не могла. Неужели эта лахудра – действительно его жена, бывшая или настоящая?

Мария соскочила с дивана и бросилась к шкафу.

Антон недавно купил у Егора его «Фольксваген», была надежда, что он захватил водительские права, но паспорт оставил дома. Вывалив содержимое ящика на пол, Мария рухнула на ковер и с остервенением начала перебирать документы, не сразу обнаружив паспорт. Схватив его, она нервно перелистала странички.

На фото в паспорте Антон был совсем молоденьким, с глупым выражением на лице, очень похожим на того, из кармана девахи…

Брак был зарегистрирован всего один, с гражданкой Голубевой, Марией Александровной. Больше никаких следов вторжения в жизнь Антона не было.

У Марии слегка отлегло от сердца.

Она вспомнила, что уже листала его паспорт в загсе и еще шутила, что окажется первой законной супругой. Как же она не вспомнила, что штамп был единственным? Выходит, девица врала.

Тогда как он оказался на фото?

Мария с сомнением покрутила паспорт в руке, а потом посмотрела на дату выдачи. Антон сменил паспорт в двадцать лет, сейчас ему двадцать семь. Девица кричала, что они женаты уже восемь лет…

Мария грузно поднялась с колен.

Держа в руках паспорт и фотографию, она пошла на кухню. В голове плыл серый туман, а в животе противно подсасывало.

«Наверное, сахар опять упал, – вяло подумала Мария, – взбесила все-таки, сучка!»

Трясущимися руками Мария сняла крышку с казана и наложила себе полную тарелку фаршированного перца, красного и зеленого, вперемешку, ничуть не заботясь о внешней эстетике. Глотая ужин, она не замечала, как на залитые соусом бока перчин падают жгучие слезы…

Антон вернулся поздно вечером, усталый, но довольный жизнью.

Подготовительный процесс съемок был практически завершен. На следующей неделе предстоял выезд на натуру. Режиссер вздумал снимать сцену побега из тюрьмы. Антону и его партнеру Стасу Дружинину предстояло изобразить драку в столовой тюрьмы, пролезть по узкой трубе, наполовину заполненной всякой дрянью, прыгнуть в пруд и выбраться на крутой берег, поросший ивняком. Все предстояло сделать в бешеном ритме. Насчет себя Антон был уверен, а вот толстый Стас в своих силах сомневался.

– Ох, я либо в трубе застряну, либо на стене повисну, – грустно сказал он. – Мне меня самого поднять никаких сил не хватит. А потом еще и в пруд… На дворе осень, холодно… Я туда – бултых, а пруд из берегов выйдет…

Антон лишь веселился. Сам он, подтянутый и спортивный, ничуть не волновался. Подумаешь, осень! Главное – сцену с одного дубля снять, чтобы не пришлось снова нырять и бегать в мокрой одежде. А остальное – ерунда. По трубе полностью ползти не придется, нужно только видимость создать, на стену тоже не надо лезть, только спрыгивать. А в этом нет ничего сложного. Под стеной положат маты, высота не более двух с половиной метров…

– Хорошо тебе, – с прежней интонацией сказал Стас, с трудом втискиваясь в крохотный «Фольксваген», – ты тощий. А мне, кабану, на съемках придется туго.

– Откажись от роли, – посоветовал Антон с усмешкой. – Скажи: я могу играть лишь Винни Пуха, а Антоха пусть будет Пятачком.

– До чего у тебя машина маленькая, – ворчал Стас, отодвигая сидение подальше, – прямо не втиснуться нормальному человеку.

– Нормальные тут как раз легко помещаются, – парировал Антон. – Даже моя благоверная, которая тоже не худышка, не жалуется. А если тебе тесно, пожалуйста, езжай на автобусе, пока твой танк в ремонте.

– На автобусе я не могу, – запечалился Стас. – Там человеки. У них подмышки вонючие. Грубят, галдят, норовят об штаны ноги вытереть. А я натура тонкая, трепетная, мне с моей душевной организацией покой нужен… Наступят мне на ногу, я расстроюсь, нахамлю, а потом в газетах напишут – эта сволочь Дружинин не умеет себя вести в общественном транспорте, гнать его надо поганой метлой из актеров! Жалобы начнут строчить…

Стас так тяжело вздохнул, что Антону на миг показалось – он всерьез это все говорит. Вот-вот начнется затяжная депрессия, заливаемая горючими слезами и водкой. Но Стас, застегнув ремень на своем объемистом животе, мгновенно успокоился, а Антон перевел дух. Стебался, значит, паршивец…

А как убедительно Сам Станиславский сказал бы: «Верю!» Из всех актеров, с которыми пришлось играть в фильме, тандем «Черницын – Дружинин» оказался самым прочным. По сценарию они были близкими друзьями, и в жизни Стас оказался добродушным весельчаком, которого любили все вокруг. С Антоном у него сразу же завязались доверительные дружеские отношения, тем более что оба ездили заниматься в один и тот же спортивный зал. С остальными коллегами отношения были более официальными. Приглашенная звезда – вечно лысый Леша Луценко, слегка картавый, снимающийся везде и у всех – временами вел себя как настоящий хам. Зазнавшийся актер был лицом медийным, его приглашали всюду, «забывая» мнение киношных критиков, уверяющих, что по-настоящему значимых ролей в репертуаре Луценко нет, и все, что он может, – неубедительно изображать суперменов. Не лучше себя вел и другой «звездный» участник проекта, Владимир Вдовин, чередующий роли суперменов с образами героев-любовников. В стороне держалась невесть как затесавшаяся в группу певица Рокси. Луценко и Вдовин на репетициях вели себя грубовато, поглядывая на Антона, отпускали нелестные шуточки: мол, к нам уже телевизионных клоунов стали присылать, скоро по объявлению начнут актеров набирать…

Антон терпел, стиснув зубы.

– Не парься ты, – дружелюбно говорил Стас в раздевалке спортзала. – Они же – «круть» неимоверная, куда нам до них! Ладно Вдовин – у него понты не такие уж, но Луценко бы молчал в тряпочку. Он в этот фильм буквально напросился! Здесь другой актер должен был играть, да не совпал по графику. Луценко перед режиссером чуть ли не на коленях стоял, чтобы его в проект взяли…

– С чего бы вдруг? – удивился Антон.

– «С чего бы вдруг», – передразнил Стас. – С того, Тоха, что Леша в прошлом году снялся в трех фильмах, потенциальных хитах проката, и все три провалились. Взлетел он на пик популярности в конце девяностых, снявшись в боевике. Тогда же фильмов почти не делали, пипл хавал все подряд, ну и стал Алексей звездой номер раз. Только на волне этой удержаться еще надо. А он бухать начал, травку курить… Да и актер он, скажем так, не ахти какой. Критики его не любят, зрителям поднадоел. В киношных кругах поговаривают: позвали Луценко на роль – ждите провала! И точно: куда ни придет, ни один фильм потом успехом не пользуется…

– Так приглашают же…

– Никто его не приглашает в последнее время, – разъяснил Стас, с сомнением глядя на штангу, точно примериваясь – возьмет вес или нет. – Он, с одной стороны, звезда такого масштаба, что его съемочный день стоит порядка пятнашки в баксах, с другой – актер сомнительный. Одной брутальностью не возьмешь, зритель пошел избалованный, на отечественный боевик не пойдет, если есть американская альтернатива. Приглашать Лешу дорого, о чем наш режиссер ему и сказал.

– Чего ж тогда его утвердили? – удивился Антон, сцапав с подставки две гантели.

– По секрету: Леша снимается по самой низкой ставке! Как мы с тобой. Больше всех за фильм огребут Вдовин и Рокси. Леше прогреметь надо, чтобы вернуть репутацию, потому он у продюсера и режиссера в ногах валялся. Его с начала года прокатили уже дважды. Скоро снова в сериалы вернется, если так продолжать будет.

– А ты откуда все это знаешь?

– Рокси рассказала, – ответил Стас, укладываясь на лежак. – Тох, подстрахуй…

Антон подошел ближе и придержал штангу. Стас натужно сделал несколько отжиманий и, ухнув гриф в пазы, поднялся с лежака. По его лбу тек пот.

– Рокси, она вообще девка нормальная, небалованная, – сказал он. – Мы с ней давно знакомы. Работает – дай боже, всегда на износ и не боится ничего. С Луценко у нее роман был, он Рокси бортанул, и теперь она на него точит зуб. С продюсером вроде сейчас амуры крутит, вот он Рокси и пригласил в фильм, она же и саундтрек будет записывать. Я песню уже слышал, хорошая такая, душевная…

Подвезти Стаса до дома Антон вызвался сам: тот на время остался без машины, а ездить на такси «с этими бешеными армянами» не любил. Пришлось сделать небольшой крюк, но дорога много времени не заняла. Стас жил очень удобно, добраться до его дома можно было, миновав основные пробки на Садовом кольце.

Войдя в квартиру, Антон мимолетно удивился: в квартире не горел свет. Возможно, Мария не дождалась его и легла спать, а может, уехала на какие-нибудь съемки, хотя и не собиралась. Актерская жизнь непредсказуема. Ей могли предложить что-то интересное, она могла сама забыть о записи очередного телешоу, в которых снималась с завидным постоянством…

– Маша, ты дома? – тихо позвал Антон.

Ответа не было.

Из кухни доносился умопомрачительный запах чего-то съестного. Антон скинул ботинки и, повесив куртку в шкаф, как сомнамбула пошел на запах. Нашарив выключатель, он зажег свет.

Мария, сгорбившись, сидела за столом перед пустой тарелкой, где в соусе плавали ошметки перцев. Перед ней лежало какое-то фото. Она исподлобья посмотрела на Антона, но ничего не сказала.

– Маша, ты чего? – испугался Антон и бросился к ней. Она отстранилась, не позволив прикоснуться к щеке. – Маша? Что случилось?

Она дернула подбородком, указывая на цветную картинку на столе. Недоумевая, Антон взял фотографию.

– Она была сегодня тут, – негромко сказала Мария. – Скандалила. Хотела тебя видеть.

– Господи, Маша, ты из-за этого так переживала? – спросил Антон и уселся рядом. – Какая глупость, честное слово…

– Глупость? – переспросила Голубева, а в ее глазах загорелись опасные огоньки. – Глупость? Да она чуть меня не убила! Ворвалась в дом, орала, как припадочная, требовала, чтобы я из собственной квартиры выметалась!..

Мария перевела дух.

Антон воспользовался этим и, сорвавшись с места, обнял ее за колени, усевшись у ее ног. Теперь, не разделенные столом, они были ближе друг другу. Мария попыталась оттолкнуть Антона, но он был гораздо сильнее и стиснул ее ноги так, что Голубевой стало больно.

– Маша, ну что ты как маленькая, в самом деле? – ласково сказал он. – Да, я был женат, давным-давно, развелся через три месяца, потому что жить с этой дурочкой невозможно. Она пила, гуляла, ребенка дебильного родила, причем не от меня. Молодой был, глупый… Или ты всерьез полагала, что я достался тебе не целованным?

– Она сказала, что вы до сих пор женаты, – хмуро сказала Мария, согреваясь от тепла его мощных рук.

А ведь он прав! Глупо требовать от него безупречного прошлого, в то время как сама она выходила замуж не единожды, а уж легких увлечений и не подсчитывала. Ну, женились по глупости, по глупости родили ребенка, пусть даже это его чадо… кстати, кто там? Мальчик, девочка? На фото не разобрать. Не убивать же его даже за то, что он не сказал про брак…

– Почему про женитьбу-то не сказал? – всхлипнула Мария и обняла руками его голову. – Я тут как дура, в истерике билась… Знаешь, как она меня напугала? А еще соседи вылезли! Теперь весь дом в курсе скандала!

– Не сказал, потому что это давно было, – спокойно объяснил Антон. – Да и какая это женитьба? По залету… Это уж потом выяснилось, что и ребенок не мой. Анька трахалась направо и налево, был там у них в Махеевке Казанова один деревенский, всех девок перепортил, алкаш конченый. Она от него и залетела, ну а на меня списала.

– Как узнал-то, что сын не твой? – невнятно пробубнила Мария.

– Да случайно тоже. Ребенок-то больной, вечно таскались по врачам. А потом я на анализы глянул, а у нас группы крови разные. У меня первая, у Аньки тоже, а у ребенка четвертая. Анализа ДНК не делал, дал ей по морде пару раз, Анька и призналась. Я на развод и подал.

– У тебя в паспорте штампа нет…

– Паспорт поменял. Свидетельство о разводе дома осталось. Столько лет прошло, сам не понимаю, как эта ненормальная меня нашла? И главное, зачем?

Мария вытерла слезы.

– Все просто, Антоша. Ты теперь знаменитость, деньги, положение… А она осталась деревенской девкой, с ребенком. Вот и решила тебя подоить. Адрес узнала у кого-нибудь из твоих, в Москву приехала…

– Глупость какая! Мы же давно чужие…

– Ну, это ты так думаешь, а ей по-другому кажется. Мы – люди публичные, себе часто не принадлежим. Каждый в глубине души мечтает о своем кумире, картинки собирает, личные вещи, если повезет. А она с тобой жила, с тобой спала, вот и хочет все вернуть… Ты голодный, наверное? Давай я тебя покормлю!

Мария повеселела.

Теперь, когда ситуация разрешилась самым простым образом, плохое настроение улетучилось. Только под сердцем билась тревогой какая-то жилка, защемляя нервы, заставляя поминутно притормаживать и хватать ртом воздух.

«Нет, милая, так дело не пойдет, – подумала Голубева, от души положив на тарелку вкусных перцев. Так, как планировала – красные-зеленые, красиво! – Если будешь по каждому поводу дергаться, никакого здоровья не хватит!»

Спать легли поздно, даже не подумав о сексе. Мария вцепилась в руку Антона и блаженно уснула, радуясь, что он рядом. Антон же почти всю ночь пролежал с открытыми глазами, ненавидяще глядя в темноту.

Утром Мария улетела на съемки в Киев. Антон лично проводил ее в аэропорт, озираясь по сторонам. Однако двор был пуст. Проводив супругу, Антон поехал на студию, где провозился весь день на фотосессии и примерке костюмов. Вернувшись поздно вечером домой, он долго высматривал поблизости одинокую женскую фигуру, но так никого и не увидел.

Дома ждал неприятный сюрприз. Забытая на плите кастрюля с супом источала подозрительный запах. С отвращением помешав содержимое ложкой, Антон сморщился: суп зашипел пеной.

– Блин! – рявкнул Антон.

Холодильник был пуст. В отличие от большинства нормальных семей в доме Голубевой и Черницына продукты впрок не запасали. Сунув кастрюлю под кран, Антон осмотрел холодильник и с тоской констатировал: есть нечего. В ящиках нашлись какие-то овощи, в морозилке валялся сиротливый кусок мяса с торчащим мослом, годный лишь на приготовление бульона, на дверце нашлось одно яйцо и неизвестно откуда взявшаяся пачка киселя. Антон обшарил шкафчики, нашел рис, гречку, макароны и еще кое-какие продукты, малосъедобные по отдельности. Он с тоской подумал, как не вовремя Мария решила похудеть, раз и навсегда запретив покупать картошку. Будь сейчас хоть десяток клубней, можно было пожарить их…

Круглосуточный супермаркет располагался через дорогу. Там на вертелах кружились в восхитительном танце превосходные куры-гриль. Если взять одну, останется еще на завтрак. И беспокоиться незачем, через четверть часа он будет дома…

Антон схватил куртку и побежал в магазин.

Кассирша попалась какая-то медлительная. Обслуживая покупателей с вялым безразличием, она устало подняла глаза на Антона – и вдруг преобразилась. На ее губах появилась глупая улыбка, в глазках блеснул живой огонек интереса.

– Ой, это вы? – спросила она, кокетливо поправив прядку над ухом.

– Наверное, – улыбнулся Антон.

Раздавать автографы ему приходилось редко. При встречах люди морщили лоб, вспоминая, где могли его видеть. Слава героя реалити-шоу уже почти забылась, популярность большого артиста еще не пришла. Роли в сериалах и рекламе были пока незначительными. Иногда Антон чувствовал зависть, глядя, как раздают автографы его будущие партнеры по фильму. Даже Стас в этом отношении был более удачливым, успев сняться в роли отважного милиционера из сериала о великой сыщице. К Антону же на улице редко подходили прохожие с просьбой сфотографироваться. Правда, в прошлом году он много работал и успешно снимался, но фильмы еще не вышли в прокат, потому зритель и не успел привыкнуть к лицу молодого актера.

– А я вас сразу узнала, – выдохнула кассирша и положила пухлую ручку себе на грудь. – Знаете, я вас обожаю!

– Правда?

– Да, – кивнула кассирша. – Вы были так убедительны в этой роли.

– Неужели? – улыбнулся Антон, мучительно соображая, о какой роли идет речь.

– Очень, – улыбнулась кассирша и, навалившись на кассу, доверительно зашептала: – Знаете, я этого певца, честно говоря, терпеть не могу, а вот дочка его очень любит. Загоняла совсем клип по ди-ви-ди. Ну, и я волей-неволей смотрела несколько раз. Вы такой красивый там, особенно в той сцене, с девушкой на пляже… Я вами… любовалась.

Антон мрачно улыбнулся.

Вот она, минута славы!

Для чего учить роли, мучиться на съемочной площадке, если можно поваляться на пляже с полуголой девицей, покривляться перед камерами, изображая любовь? Димкин клип попал в ротацию мгновенно. Его крутили по всем каналам, а к Антону во дворе стали приставать молоденькие девочки с просьбой дать телефон восходящей звезды эстрады Димочки Белова.

После съемок в Турции Димка стал настойчиво набиваться в друзья. Он приходил в гости, когда выдавалась свободная минутка, без конца звонил, рассказывая глупые и неинтересные новости из своей жизни, приглашал к себе. Дважды Антон принимал приглашение один, еще раз поехал вместе с Егором, решив, что после этого его общение с Димкой сведется к минимуму. Глупость и ограниченность молодого певца его раздражали. Димка не читал книг, предпочитая им пошлые глянцевые журналы, в которых писали еще более пошлые журнашлюшки, давая подробные советы парням, как вывести прыщи, а девчонкам – как стать настоящей стервой. Прыщей у Антона не было давно, а стерв он не любил.

– Как вы можете это сочинять? – спросил он как-то у Егора.

Тот, уже в своем новом статусе телевизионного ведущего средней руки, посмотрел на журнал с плохо скрываемым презрением.

– Тох, ты думаешь, современную молодежь интересует квантовая механика? Современной молодежи подавай яхты и «Лексусы», причем сразу. Учиться не хотим, работать – тем более. Звездить хотим! Все желают попасть в «ящик». Я регулярно сталкиваюсь у Димки с парнями и девчонками, готовыми, по их словам, на все, лишь бы стать звездами. Но когда выясняется, что надо чуть-чуть поработать, все желание улетучивается. Я вот гляжу на Димку и удивляюсь: откуда у него время еще и на тусовки ходить? Он же ни одной не пропускает, надо, не надо – прется как танк. Понимаю, что лицом торгует, но так ведь тоже нельзя!

– Он не гастролирует?

– Нет пока. Ему не с чем еще. Альбома нет, только несколько песен. Выступает в Москве, Питере, но не дальше.

– Чего ты с ним возишься? – поморщился Антон. – Твоя миссия выполнена, Дима пристроен к делу, возможно, даже звездой станет намбер уан, в чем я лично сомневаюсь. Вы настолько разные люди, что диву даешься, как вы можете рядом находиться больше двух часов. Он же тупой, как сибирский валенок! Представляешь, он уверен, что Европа и Америка хорошо сейчас живут, потому что им помогали инопланетяне…

Егор рассмеялся.

– Ну да, Димка, он такой, книжки дальше обложки не читает, да и журналы просматривает по верхам.

– Как ты с ним общаешься? – удивился Антон.

– Да легко, – отмахнулся Егор. – Мы в ответе за тех, кого приручили! Папахен мой в Диму бабло вложил и, по слухам, собирается мне отписать пару акций, Люксенштейн меня на работу пристроил, так что с моей стороны было бы неправильно перестать с ними общаться. Да, он глупенький, наивный, не вывелась из него еще деревня. Только он же без умных людей пропадет, как щенок, на улицу выброшенный.

– Гош, он взрослый…

– Взрослый он только телом, а на голову слаб, – отмахнулся Егор, и в его глазах мелькнула молния. – Он мне тоже ведь помогал. Он хороший, Тоха, правда…

Вспомнив разговор с Егором, Антон подавил раздражение и мило улыбнулся кассирше. Да, Дима, несмотря на все понты, не так уж плох. Ну, Шекспира не читал и уверен, что Анна Каренина утопилась. Но это ведь не самое страшное…

– Вы дадите мне автограф? – спросила кассирша, возвращая его к реальности. Антон моргнул. Лицо кассирши маячило перед ним, как полная луна. Магазин был почти пуст, только где-то далеко у стойки с пивом что-то обсуждали два парня.

– Непременно. Что написать? У вас ручка есть?

Кассирша выдернула со стойки открытку, протянула Антону ручку и с выражением продиктовала:

– Напишите: дорогой Людмиле на долгую память от Димы Белова.

– Я не Дима, – оторопел Антон.

– А кто?

– Антон Черницын.

Кассирша захлопала ресницами.

– Но как же… Вы же… на пляже…

– Певца зовут Дима Белов. А я всего лишь в его клипе снимался.

– Да? – Она выглядела разочарованной. – А мне дочка этим Беловым все ухи прожужжала…

– Уши, – поправил Антон.

– Что?

– Уши. Правильно говорить – уши.

– А я как сказала?

Антон протянул женщине открытку.

– Вот, я написал. Думаю, дочка порадуется в любом случае. А сейчас рассчитайте меня, пожалуйста… Сколько я должен?

– Вы? А, ну да. Пятьсот сорок рублей. А сфотографироваться с вами можно?

Антон вздохнул, в желудке заурчало.

– Можно. Только побыстрее.

– Ой, да я мигом, – обрадовалась кассирша и проворно выскочила из своей клетушки. За ее передвижениями с удивлением наблюдали охранник и уборщица. Кассирша споро подскочила к Антону, прижалась к нему и, вытянув руку с мобильным, нажала на кнопку. Телефон вкусно щелкнул, кассирша глянула на дисплей и расплылась в улыбке:

– Ой, спасибо огромное… Скажите, а можно у вас узнать телефон Белова?

– До свидания, – раздраженно буркнул Антон.

Злость мгновенно заполонила желудок, взорвавшись маленькой бомбой. Ничего, сейчас он придет домой, отломит у курицы сочную ножку и сожрет прямо так, не вытаскивая из фольги, ибо посуду мыть не хочется. Потом заест корейским салатом из пластиковой баночки, выпьет чаю и ляжет спать. При мысли о еде на душе потеплело.

Антон подошел к переходу и остановился, ожидая, когда загорится зеленый свет. В окнах его кухни призывно горел свет. Улица была почти пуста. Дождавшись зеленого света, Антон быстро перебежал шоссе и направился к дому, предвкушая вкусный ужин.

– Антон?

Он остановился и завертел головой. Голос был смутно знаком, инстинкт подсказал, кто сейчас покажется из тени раскидистого дуба. Упакованная в бесформенную куртку женщина вышла навстречу и хрипло рассмеялась.

– Надо же, действительно ты. Думала, не увижу. Ну, здравствуй, Антоша, как живешь?

– Здравствуй, Аня, – холодно произнес Антон, окидывая ее взглядом с ног до головы. – Какими судьбами в наших краях?

Аня рассмеялась хрипло, как ворона:

– Ой. Фу ты, ну ты, ножки гнуты! «В ваших краях…» Смотрите-ка, москвич нашелся… заматерел, ряшку отъел. Посмотреть приятно. Ну, что, в дом пустишь?

– Нет, – решительно отказал он, скользя по ней взглядом.

Надо же, всего несколько лет прошло, а от прежней миловидности ничего не осталось. Сейчас перед ним стояла отвратительная толстая баба лет тридцати, размалеванная сине-красно-фиолетовыми тенями, с вульгарной поплывшей помадой цвета морковки на губах, торчащими дыбом кудряшками…

Кто бы мог подумать, что под этим слоем сала скрывается хорошенькая девчушка?

В полумраке Анне можно было дать и тридцать пять, и сорок. От нее веяло несвежестью, словно от пролежавшей на солнцепеке пачки масла. Лицо в гротескном нелепом макияже напоминало смятую картофелину, взгляд – словно у тухлой рыбы.

– Ну, да, – хмыкнула Аня. – У тебя же там эта… молодуха. Как бабуся поживает? Я ее не слишком напугала в прошлый раз?

– Ты зачем приехала? – вместо ответа спросил Антон. – Откуда адрес узнала?

– Адрес добрые люди подсказали, – охотно пояснила Аня. – Я собралась – и на вокзал, долго ли мне… Собирать особо нечего. Рот закрыла и поехала. Чего бабусе-то сказал?

Антон схватил ее за рукав и потащил прочь от освещенной аллеи. Аня вырвала локоть и остановилась.

– Ты куда это меня тащишь? Боишься, что молодухе кто донесет? Давай-давай, бойся, я бы сама все сказала, да меня в ваш дом не пускают. И грабли убери!

Антон не ответил. Засунув руки в карманы, он навис над Аней, переминаясь с носков на пятки. Пакет со снедью бился по ноге. Руки непроизвольно сжались в кулаки. Аня смотрела с вызовом, поджав губы, отчего они превратились в тонкую ровную линию.

– Дай сигарету, – попросила Аня.

– Бросил…

– Ну, конечно…

– Конечно… Тебе чего надо? Чего приперлась? – грубо спросил Антон.

Аня криво усмехнулась.

– Да ничего. Захотела – приперлась. Я теперь буду приезжать, когда захочу. Кто мне запретит? Твоя побитая молью кикимора? Вряд ли… Я ей хотелку-то отобью быстро.

– Не смей так говорить о Маше, – взвился Антон.

Его голос звенел от ярости.

– А то что? – ехидно рассмеялась Аня. – Ну, что ты мне сделаешь? Или ты полагаешь, что из нашего Зажопинска в Москву свинтил, так тебе теперь все можно? Ошибаешься! Бабуся-то твоя, видать, мне не поверила, что ты – двоеженец! А зря. Хотя это и к лучшему.

– Чего ты от меня хочешь? – в третий раз тихо спросил Антон, чувствуя дикое желание стиснуть руками ее жирную шею…

– Ничего особенного, – расплылась в улыбке Аня. – Ты же нас с ребенком содержать должен. Значит, так: тридцать тысяч долларов сейчас, и по пять тысяч каждый месяц, и я от тебя отстану.

Антон оторопело смотрел на нее, а потом рассмеялся.

– Ты дура, что ли? Откуда у меня такие деньги?

– Ничего, у своей Шапокляк одолжишь, – парировала Аня и, вынув из кармана паспорт, помахала им перед носом Антона. – Иначе…

– Иначе – что?

– Иначе я позвоню в милицию и сдам тебя, как двоеженца и алиментщика, – зло сказала Аня. – Думаешь, если ты во всяких шоу участвовал, в кино снимаешься, тебе все можно? Да я пальцем пошевелю, и тебя мигом загребут! И все тогда, прощай, карьера! Так что соглашайся, Антоша. Мне ребенка надо на ноги ставить, да и самой хочется красиво пожить. А то – подумай, может, мы бабусю твою – того? В дом престарелых сбагрим, а сами в ее хате заживем красиво. Небось, не обеднеет она, как думаешь?

– Ребенка ты уже сбагрила, – холодно сказал Антон.

– А я не виновата, что от тебя только дебилы рождаются, – парировала Аня. – Ну что? Идешь за деньгами, или мне ментам звонить?

Антон молчал с минуту, поставив пакет с покупками на землю, вглядываясь в ожесточенное лицо первой жены.

Кто мог подумать, что первый брак, скоротечный и мимолетный, может принести такие неприятности?

Женились они действительно, как говорится, «по залету». Анька была девчонкой беспроблемной, раздвигала ноги по первому требованию, и в родной Махеевке считалась завидной партией: папаша учитель, мать в сельской администрации… По меркам деревеньки невеста была из благородных – голубая кровь! Не то, что Черницыны… Да только вот Ане хотелось красивого мужа, потому она, забеременев, предъявила этот факт Антону как ультиматум.

– Не женишься, в тюрьму посажу, – сказала она, с удовольствием глядя, как бледный Антон нервно пьет бражку из солдатской железной кружки. – Скажу – изнасиловал. Сам знаешь, вступиться за тебя некому…

Антон и женился, куда деваться-то?

Только семейной жизни не получилось.

Ребенок родился с синдромом Дауна.

Антон подал на развод, но тесть и теща под нажимом доченьки надавили на какие-то свои пружины, и суд разводить Черницыных отказался. Промучившись еще несколько месяцев, Антон попросту сбежал в Москву, рассчитывая, что тут его сразу не найдут, а к тому времени, как он выучится на актера, Аня сама разведется с ним. Позванивая домой, Антон осторожно узнавал последние новости. Однако быть брошенной, но замужней, для супруги оказалось престижнее, чем разведенной. В деревнях на разведенок до сих пор смотрят косо. Где-то года два назад Антон узнал: Аня подала на развод, но, как видно, слухи остались только слухами. Вот и сейчас супруга стояла перед ним, помахивая мобильником. Ярость бросилась Антону в голову.

– А знаешь, – вдруг решительно сказал он, – звони ментам, жалуйся. Сейчас времена такие, откупиться можно. Я какой-никакой, а артист. Лицо есть, связи, а ты кто? Дура деревенская, не более.

– Да я в газеты про тебя напишу, – заорала Аня, почуяв, как ускользает из-под носа желанная победа. Он ведь сперва испугался, она видела! Прямо как несколько лет назад, на кухоньке, жадно, как воду, глотая из кружки брагу…

– Давай, – усмехнулся Антон. – Вперед, и с песней! Я и журналистам, и в суде скажу: женился по молодости, жена развод не дает, мешает жить, вымогает деньги. Соседи подтвердят, что ты пыталась на Машу напасть! Она человек уважаемый, ей поверят, а тебе нет.

– Падла ты, – прошипела Аня. – Ладно, так и быть, давай сейчас десять тысяч, и по штуке каждый месяц, и я отстану…

– Да щас! – фыркнул Антон. – Мне от ментов и судей дешевле будет откупиться, чем тебе башлять. Иди, рассказывай правду свою. А к нам не суйся! Я Машу люблю, она – меня. И из-за ошибки молодости точно не бросит.

– Ну хоть тысячу баксов дай, – попросила Аня уже другим тоном. В голосе набухала сырость, готовая прорваться потоком слез. – Только сейчас!

– Перебьешься.

Аня замерла. По телу пролилась тошнотворная слабость. Черт побери, неужели она проиграла? Нет, нет, это невозможно! Он блефует! Он – трус, сейчас она припугнет его, и он даст денег, и будет платить столько, сколько она скажет…

– Ах ты, тварь, – прошипела она и, решительно вытащив телефон, отошла подальше. – Ментам позвоню и все, все про тебя расскажу! Хватит цацкаться!

– Звони, – сказал он равнодушно, подобрал брошенный пакет и лениво побрел к подъезду, пиная попадающиеся под ноги камушки.

Аня оторопело смотрела ему вслед.

– Антон! – крикнула она. Он даже ухом не повел. – Антон, я правда позвоню!

Но он не обернулся.

Она всхлипнула и попятилась. Каблук попал в выбоину тротуара. Неловко покачнувшись, Аня замахала руками. Стараясь удержать равновесие и не рухнуть в жидкую грязь, она шагнула назад, прямо на проезжую часть.

Летевший черный внедорожник вынырнул из темноты, ревя мотором.

Аня не успела даже закричать, когда громадный, как танк, автомобиль врезался в нее на полном ходу. Послышался глухой удар и визг тормозов. Антон обернулся, успев увидеть, как отлетает в сторону что-то большое, похожее на мешок. Приостановившийся на миг джип ослепил злыми красными огнями задних фонарей, а потом резко рванул вперед, обогнув тело, лежащее в нескольких метрах. Антон бросился к месту происшествия.

Аня лежала на дороге, разбросав в стороны руки и ноги, как тряпичный Петрушка. У Антона был такой в детстве, пестрый, размалеванный так же гротескно, как его теперь уже бывшая мертвая жена. Лицо Ани было залито кровью, глаза закатились и почему-то смотрели в разные стороны. Позади шумел встревоженный многоголосый людской хор.

– Что случилось? – спросил кто-то за спиной. Антон, увидев торчащий из нагрудного кармана куртки Ани паспорт, не задумываясь, выдернул его и поднялся с колен.

– Девушку машиной сбили, – ответил он.

К ним торопливо бежал милиционер. Он расторопно растолкал толпу и схватил Антона за рукав.

– Номер машины заметили? – спросил он.

– Да где там, – вяло ответил Антон. – Джип черный. Вроде «Лендкрузер», но не уверен, я его мельком видел.

– А она кто? – въедливо поинтересовался мент. – Знакомая ваша?

Антон посмотрел на труп.

– Нет, – ответил он. – В первый раз вижу.

Несколько дней Антон трясся, как в лихорадке, вздрагивая от каждого телефонного звонка. Ему казалось, что милиция быстро выйдет на его след. Паспорт он сжег сразу же, спустив пепел в унитаз. Обложка из искусственной кожи горела плохо, ее приходилось поджигать несколько раз, а она все тлела и тлела, не желая вспыхивать…

Ассистент режиссера позвонила рано утром, сообщив, что выезд на натуру задерживается на четыре дня. Все это время Антон нервно метался по квартире, потерял аппетит и сон, похудел на четыре килограмма, за что впоследствии получил нагоняй от режиссера. Когда продюсер наконец-то дал отмашку, Антон сбежал из Москвы, подальше от призрака Анны.

На съемках Антон выкладывался до предела, не только потому, что хотел доказать режиссеру свое отношение к процессу. Ему хотелось измотать себя, поздно вечером рухнуть в постель и заснуть, не видя страшной картины: скрюченного тела на мокром асфальте, мертвого взгляда в никуда и черной лужи, вытекающей из-под трупа. Но, даже набегавшись на площадке, Антон не мог спать несколько ночей подряд, мерил шагами узкую, как щель, комнатушку отеля, пока деливший с ним номер Стас не проворчал:

– Тоха, хорош тут шататься. Дай поспать!

Перевернувшись на другой бок, Стас мгновенно захрапел. Ему процесс съемок боевых сцен давался неимоверно тяжело. Он так и не похудел до предписанных ему объемов, но режиссер махнул на это рукой, посчитав, что медведеподобный Дружинин будет выглядеть внушительно, а что под армейским комбинезоном у него не мускулы, а жир, – так это и не важно.

Антон накинул куртку и вышел из номера.

Особо деваться было некуда. Сидеть в холодном, неуютном холле, натыкаясь на недовольные взгляды заспанной дежурной, не хотелось. Натурные съемки проходили в маленьком умирающем городке, население которого едва составляло десять тысяч человек. Обшарпанные домишки, лепившиеся друг к другу, как мутировавшие соты, напомнили Антону родину. В голову настырно крались мысли-пауки: о матери, о брошенном ребенке-дауне и об Анне, чей неопознанный труп наверняка до сих пор лежит в морге равнодушного города Москвы…

Пока Антон бегал по территории заброшенного завода, где, по сценарию, произошла утечка не то радиоактивного топлива, не то штамма смертельного вируса, голова была восхитительно пустой – на тяжкие думы не оставалось времени.

– Антон, не надрывай ты так пупок, загнешься! – посоветовал Вдовин.

Они с Луценко откровенно халтурили, капризничали, требовали бесконечных перекуров, во время которых обольщали измотанную Рокси. Попытки, надо признать, были провальными. С Луценко, неожиданно решившим вернуть строптивую красотку, Рокси держалась натянуто. В кадре ей без труда удавалось имитировать неприязнь. Луценко играл бывшего мужа Рокси, жесткого командира спецгруппы, бросившего в пламя бесконечных военных передряг семейное счастье. Вдовин же по сценарию был безответно влюблен. Ей самой внимание обоих суперменов изрядно надоело, оттого она в свободные минуты держалась обособленно, без конца курила и куда-то звонила.

– А вы у него поучитесь, – прикрикивал на Луценко и Вдовина режиссер. – Его упрашивать не надо. В шесть как штык – на площадке, а вы раньше десяти не выползаете!

– Ну, мы это заслужили, – с ленивой злостью парировал Луценко. – Вот когда он поработает с наше, станет народным любимцем, тоже будет позволять себе поспать, пожрать от пуза, с бабой в койке поваляться да на съемку приходить, когда ему заблагорассудится…

– Здесь вам не армия, – жестко сказал режиссер. – Дедовщины нету. Никто за вас в кадре бегать не будет! Так что ноги в руки и бегом на площадку… Рокси! Рокси! Где тебя носит?

– Да тут я, – мрачно ответила Рокси, появившись откуда-то из темного закутка. – К труду и обороне готова, прямо как пионэр. Чего у нас там дальше? Нападение мутантов?

– Мутантов, мутантов… Подправьте ей грим. И давайте поскорее, я хочу эту сцену за сегодня снять.

– Чего ты так торопишься? – фыркнул Луценко. – Это же помещение, солнце не уйдет. Совсем нас загонял…

– А то ты не знаешь, сколько грим стоит?! – взорвался режиссер. – Один шрам – пятьдесят долларов, а на каждого мутанта их не меньше десяти надо! И гримировать полдня. Они тоже люди, не больно им охота с резиной на морде неделю ходить…

Луценко презрительно сплюнул на пол, показав свое отношение и к массовке, и к торопливости режиссера, но вовремя вспомнив, какими судьбами оказался тут, решил воздержаться от замечаний. Проходя мимо Рокси, он шлепнул ее по упругой попке.

– Шевели булками, подруга, – с напускной веселостью сказал он. – Оскара за просто так не дают!

– Ты охренел? – возмутилась она.

– А что такое? – наигранно изумился тот. – Раньше ты в восторге была…

– Отстань от нее, – грубо сказал Антон, приближаясь к ним.

Рокси изумленно дернула бровями, а Луценко от изумления даже рот открыл:

– Что ты сказал?

– Что слышал. Отвяжись от Рокси и вали на площадку. Мутанты заждались.

Луценко сунул свой автомат Вдовину и угрожающе надвинулся на Антона. На его лице заходили желваки. Выглядел он невероятно грозным, глаза сверкали, брови сошлись на переносице. Наверное, долго отрабатывал мимику перед зеркалом…

Антону стало смешно, губы непроизвольно расползлись в улыбке.

– Ты ноздри-то не раздувай, – сказал он, упреждая какую-нибудь пошлую фразу Луценко, вроде: «Я тебя урою, падла!» Или еще хорошая: «Порву задницу на британский флаг!» Или как вариант: «Вколочу тебе зубы в глотку!» Это для дешевых боевиков подходит. В жизни все проще: два-три матюка, и прямой хук в челюсть.

– Чего? – прорычал опешивший Луценко.

– Говорю: ноздри-то не раздувай, не на корриде. Я ведь на статус не посмотрю, настучу в бубен.

Антон распрямил плечи.

Будучи на десять лет моложе и гораздо крупнее Луценко, он выглядел куда внушительнее заплывающей жирком звезды. Луценко зло смотрел ему в лицо, и тут его взгляд неожиданно вильнул в сторону. Он расплылся в фальшивой улыбке и хлопнул Антона по плечу.

– А ты молодец, Тоха, прямо так вот на меня, на супергероя! И все, чтобы женщину защитить… Мы с тобой точно подружимся!

Луценко протянул Антону руку, и тот нехотя ее пожал.

– Ну что, бегом мочить мутантов? – весело воскликнул Луценко и вприпрыжку понесся к цеху, заменившему павильон, выкрикивая на ходу: – Кто последний, тот редиска!

– Идиот, – процедила сквозь зубы Рокси и, не глядя на Антона буркнула: – Спасибо. Достал уже, кретинозавр лысый.

Она подхватила свой автомат и неспешно пошла следом за Луценко на освещенную площадку, где уже надрывался в мегафон режиссер, сзывая актеров.

– Подружимся мы, как же, – вздохнул Антон и поспешил следом за Рокси.

В тускло освещенном коридоре гостиницы Антон нерешительно огляделся по сторонам.

Что делать? Идти вниз? В этой дыре даже бар по ночам не работал, это они со Стасом проверили в первый же день заселения. Гостиница – громоздкое обветшалое здание, насквозь продуваемое ветрами, стояла в частном секторе, даже автобусы тут ходили редко. Воспользовавшись паузой в съемках, Антон и Стас обшарили близлежащие улочки, с неудовольствием отметив отсутствие всяческих развлекательных заведений. Даже магазины поблизости были крохотными – типичные сельпо, с толстыми продавцами в унылых синих халатах, кутающимися в меховые безрукавки.

Топили в номерах скверно, душ был только в полулюксе, который, не без внутренней борьбы, режиссер отдал Рокси. Луценко подвывал под ее дверями пару ночей, налившись купленной в сельпо водкой, но певица не открыла…

Остальной состав съемочной группы селился по-простецки: по двое, трое и даже шестеро, в зависимости от комфортности номера. Душ тоже был один на этаж, без разделения на мужской и женский. Хорошо хоть туалеты в каждом номере!

Стас и Антон к спартанским условиям привыкли быстро, Луценко же требовал переселить его в люкс или хотя бы поставить в номер электрообогреватель. Люкс был занят заезжим бизнесменом, не намеревавшимся его покидать, а лишних обогревателей в гостинице не было. Оказавшийся в жизни не таким суперменистым, как в кино, Луценко быстро простудился, поминутно кашлял и тер нос, из которого бежали сопли…

Антон поежился и закутался в куртку.

Идти вниз не было смысла, разве что покурить на улице. В номерах курить не разрешалось, дежурная по этажу, похожая на комод средних размеров, обладала поистине собачьим чутьем и уже дважды прибегала со скандалом.

– У нас тут перекрытия деревянные, еще спалите все к чертям! – вопила она, рыская взглядом по углам в поисках пепельниц. – Кому курить надо, идите на улицу или на балкон, мы его не запираем! И никаких кипятильников! Захочите чаю – попросите у дежурной, у нас тут проводка на ладан дышит!

– Что-то я сильно сомневаюсь, что я захочу чаю настолько, чтобы спускаться за ним на первый этаж, – проворчал тогда Стас.

– Я так точно не захочу, – сказал Антон, под кроватью которого стояла банка с окурками. – Что за дикость? Как в каменном веке живем…

Однако после очередного визита разъяренного «комода» вся группа со вздохами отправлялась курить на балкон.

Днем и ночью старые рассохшиеся створки дверей визжали пружинами, хлопали так, что стекла жалобно дребезжали. Антону, спавшему ближе всех к балкону, приходилось несладко. И без того чуткий сон прерывали резкие звуки.

Нашарив в кармане сигареты, Антон пошел к балкону.

Там можно было спокойно посидеть на широких деревянных перилах, без риска свалиться вниз, в густую, некошенную бурую траву, уже выцветшую, покрывающуюся по ночам морозными колючками. Скамейками балкон оборудован не был, но члены съемочной группы притащили откуда-то несколько пластиковых кресел – теперь в импровизированной курилке стало относительно комфортно.

На балконе уже кто-то был.

Неясная фигура, укутанная в одеяло, сидела в кресле и пускала дым из ноздрей, слабо освещенных красной тлеющей точкой. Антон, совершенно не расположенный к разговорам, попятился, пробормотав что-то невнятное. Фигура повернулась к Антону всем корпусом.

– Антон, садись, – сказала упакованная в ватный кокон фигура голосом Рокси. – Ты единственный, кого я тут рада видеть.

Антон сел.

Честно говоря, рядом с певицей он чувствовал себя несколько скованно и неуютно. Статная и высокая Рокси выглядела настоящей амазонкой, на фоне которой образ Марии растушевывался, теряясь во мраке. Не то чтобы чувства к жене ослабели, но… привычка, та самая пресловутая привычка, о которой талдычила разлучница в фильме про вечную любовь и белых голубей, будоражила охотничий инстинкт. На съемках Антон провожал взглядом молоденьких старлеток, в спортзале они со Стасом охотно комментировали фигуры девиц в обтягивающих лосинах. Здесь же, где единственным достойным объектом охоты была Рокси, все внимание особей мужского пола доставалось ей. Антон искренне жалел, что постельные сцены с гордой красоткой достались не ему.

– Спасибо, – негромко сказала Рокси.

– За что?

– За Луценко. Честно говоря, не думала, что ты дашь ему отпор. Его же все боятся.

– Чего бояться-то? – Антон выудил из кармана сигареты и закурил. – Не такой уж он и страшный.

– Ну да, – согласилась Рокси. – Он не страшный, он подлый. Люди для него – мусор. Он знаешь, как в кино попал? Смеяться будешь… Через койку. Жена его тогдашняя была замужем за режиссером. Завязался у них роман, она его и продвинула, с мужем развелась. А потом он по своей популярности жену обогнал и бросил, как грязную тряпку.

– У нас часто такое бывает, – осторожно сказал Антон, чувствуя, как краснеет. Рокси фыркнула.

– Ну да, бывает. Кто из нас пришел сюда с незапятнанной репутацией? Как вспомнишь, так вздрогнешь.

– А ты? – вдруг спросил Антон.

– А ты? – в тон ему ответила Рокси.

Антон промолчал.

Перед глазами мелькало расплывающееся во тьме лицо Марии и укоряющий мертвый взгляд Анны…

Рокси правильно поняла его молчание и застыла, время от времени затягиваясь сигаретой.

– Невеселый ты, Антоша, – грустно сказала она. – Это все заметили. Мечешься чего-то, маешься. Вроде бы радоваться должен, кайф ловить от процесса – все же первая большая роль, да еще и в потенциальном блокбастере, а ты букой глядишь. Случилось чего?

– Вроде нет, – пожал плечами Антон. Ответ прозвучал на редкость фальшиво. Рокси вздохнула.

В темноте ее лицо было почти неразличимым. В черном небе мелькнула падающая звезда, прощально вспыхнув перед безвременной кончиной.

– Успел желание загадать? – спросила Рокси. Ее голос был странным, по-кошачьи тягучим, с томными медовыми нотками.

– Успел, – ответил Антон, удивившись, насколько хрипло это прозвучало.

Рокси протянула руку и положила ему на плечо. Холодные пальцы слабо стиснули шею. От ее прикосновения у него вниз, к замерзшим ступням побежали юркие огненные мурашки, заставив поджать пальцы от предвкушаемого сладостного чувства ликующей плоти…

– Иди ко мне, – прошептала Рокси.

Ночь брызнула искрами падающих звезд.

В полулюксе, на большой кровати, чувствуя под собой молодое, податливое тело, Антон не заметил момента, когда в сладостном фейерверке оргазма потускнело лицо второй жены и совсем пропало ненавистное лицо первой…

Прижавшись друг к другу, они видели сны, каждый свой, и не слышали крадущихся шагов за дверью, не чувствовали жаркого дыхания соглядатая…

Это походило на наваждение.

По съемочной площадке Антон летал, как на крыльях. Любые трюки получались с первого раза. Он не путался в диалогах, не забывал текст, словно случайный роман влил в его жилы свежую кровь. Маленькие красные дьяволята бегали по артериям, толкали сердце раскаленными вилами, взрывали мозг динамитом. Антон, до того совсем потерявший аппетит и сон, теперь ел как голодный волк, спал до самого утра как убитый и радовался жизни. Убогий осенний городишко с облезлыми домами и хмурыми озлобленными жителями внезапно превратился в Тадж-Махал. Просыпаясь, Антон всегда видел рядом с собой Рокси, закутавшуюся в одеяло…

Просыпаться каждое утро рядом с ней – счастье. Быть на площадке рука об руку – счастье. Завтракать, обедать и ужинать – счастье. Заниматься любовью каждую ночь – великое счастье!..

Съемки затягивались, «звезды» капризничали. Луценко, получив суточные, пил – грязно, некрасиво, с пошлыми шуточками и сальными намеками в адрес Рокси и Антона, пока тот не вывел его на улицу и не надавал оплеух. Луценко отлеживался два дня, трагически охая и жалуясь на боли в ребрах, требовал, чтобы режиссер уволил Антона. Режиссер терпел, стиснув зубы, матерно ругался на съемках, когда Луценко не мог исполнить простейший трюк, симулируя обмороки.

Вдовин тоже тянул одеяло на себя. Когда бизнесмен съехал из люкса, Вдовин умудрился занять его. Разразился страшный скандал. Луценко потребовал люкс себе, но отдать его без боя Вдовин отказался.

– Прямо как король и герцог в «Гекельберри Финне», – заметил Антон.

– Ты о чем? – спросила Рокси.

– Да была там сцена, когда они выбирали, на каком тюфяке спать: соломенном или маисовом. Тоже по статусу выбирали.

Услышавший это режиссер лишь скривился. Выходки приглашенных звезд давно стояли у него в печенках.

– На хрена я вообще согласился на эту авантюру, – в сердцах сказал однажды режиссер, когда Луценко рухнул рядом с ним на стульчик, тяжело дыша и утирая пот с лысины. – Взял бы Старкова на эту роль, и харизма через край, и обошелся бы дешевле. Да и истерик меньше было бы.

– Старков – никто, – просипел Луценко, припав к бутылке с минералкой. – Что у него за роли были? Кто его знает?! Я – другое дело.

– Другое дело, – передразнил режиссер. – Ты бухаешь без конца, сорвал мне уже два съемочных дня! Хорошо, хоть продюсера нет. Что за народ мне попался! Один бухает, второй ширяется… Звезды, мать вашу растак… Бери вон с Черницына пример. Работает парень на износ.

– Ну, да, – ехидно заметил Луценко, – у него свой допинг. Он нашу красотку потрахивает каждую ночь.

– Лех, веришь-нет, мне все равно, кого он потрахивает, – отрезал режиссер. – Рокси с ним спит или ты – фиолетово. У меня график, неустойки за каждый день капают! Пока я вас покрываю, так что молитесь на меня и молчите в тряпочку. Если сюда продюсер явится, вы за каждый сорванный день копеечки недосчитаетесь. У тебя уже два штрафных балла, у Вдовина – один, а Черницын, Дружинин и Рокси пашут, как тракторы, к ним претензий нет. Узнает продюсер, что за три дня заплатил зря аренду, суточные и так далее по списку, вы огребете, и на звездные статусы никто не посмотрит, а вместе с вами и я под раздачу попаду! Оно мне надо?

– Твой Черницын – никто, пустышка, – зло фыркнул Луценко. – От его присутствия или отсутствия фильм не потеряет. Пусть убирается к своей престарелой «мамочке». А я – артист с большой буквы! Профессионал!

– Пора вспомнить об этом, – холодно сказал режиссер. – Забудь о пьянке и бабах, надо работать. Неужели ты позволишь какому-то сосунку затмить себя в фильме?

– Ну, это вряд ли, – плотоядно усмехнулся Луценко, глядя в спину удаляющегося режиссера.

Вынув из кармана мобильный, Луценко сказал в трубку несколько слов…

Антон и Рокси в разборках не участвовали и не подозревали, какие страсти разгораются за их спинами. Первые несколько дней они таились, на съемках старались общаться поменьше, в столовке, давясь холодным пюре с жуткими котлетами из мяса неизвестного животного, садились за разные столы. По ночам Антон дожидался, когда захрапит Стас, и, крадучись, шел в номер Рокси…

Но вскоре обоим конспирация надоела.

Теперь все происходило с точностью до наоборот.

– Ты должна сыграть миледи, – сказал Антон.

Рокси усмехнулась.

Они лежали в постели. В душевой с покосившимся стоком капал кран, из окна немилосердно дуло. Кожа Рокси пахла лимонными духами и порохом – сегодня на съемках они вновь отбивались от мутантов.

– Считаешь, мне очень пойдет лилия на плече? – спросила она.

– Только не лилия! Что-нибудь особенное… Имя «Антон» на видном месте, чтобы все поняли, чья ты… Но я не об этом.

– А о чем? – улыбнулась Рокси.

– Граф де ла Фер уверял, что его жена не просто нравилась – она опьяняла. Ты – опьяняешь. Как коньяк.

– Да ладно, – иронично дернула бровями Рокси.

– Тс-ссс… не разрушай идиллию, – прошептал Антон. – Ты опьяняешь. Бьешь в голову прямым ударом, таким невинно-обманчивым в своей слабости, но он сбивает с ног, не давая подняться! Ты давишь змеиными кольцами, ты соблазняешь одним взмахом ресниц, как одалиска…

– Черт побери, – одобрительно произнесла Рокси, – ты так говоришь, что в это хочется верить. Жалко, что нельзя.

– Почему? – тихо спросил Антон.

Рокси помрачнела и перекатилась на живот, опустив голову на руки.

– Антоша, у нас у каждого – своя жизнь. За пределами павильонов все будет по-старому. У меня – богатый любовник, которому я каждый день вру по телефону, у тебя жена, которой ты пишешь эсэмэс. Мы встретимся там, в другом мире, через пару месяцев, вежливо спросим «как дела?», а потом разойдемся в разные стороны. Навсегда.

– Но сейчас-то мы вместе, – тихо сказал Антон, придвинувшись ближе.

– Нет никаких «мы», Антон, – охладила его Рокси. – Все это иллюзия, мираж, сон.

– Не хочу просыпаться…

– И я не хочу…

Она повернулась к Антону и впилась в его губы поцелуем, сладким и ядовитым одновременно, пахнущим кофе, отравленным сигаретами, приправленным ментолом и порохом. Антон задохнулся, дьяволята вновь погнали кровь вилами с радостными визгами, пальцы ног мгновенно потеплели. Внизу живота разлилась сладкая истома.

Жаркая волна плеснула в запотевшие окна, раскрашивая мир радугой…

В дверь постучали.

Нагло, бесцеремонно.

Рокси оттолкнула Антона от себя.

– Кого там принесло? – раздраженно спросила она.

– Да какая разница?! Не откроем и все, – буркнул Антон и потянулся к ней.

В дверь снова застучали.

– Иди, посмотри, – приказала Рокси. – Вдруг что-то важное…

Антон потянул на себя одеяло, оставив Рокси совершенно голой. Она прикрылась простыней, завернувшись в нее, как гусеница.

– Кто там? – спросил Антон.

За дверью отвечать не торопились.

Антон стиснул зубы и распахнул скрипучую дверь, намереваясь дать в зубы любому, пришедшему не по делу.

В коридоре, освещенном тусклыми шестидесятиваттными лампочками, стояла Мария.

Ее губы дрожали. Мокрые от слез глаза оглядели голого Антона, прикрывающегося одеялом, потом взгляд скользнул внутрь номера.

– Маша, – беспомощно произнес Антон.

– Что? – срывающимся голосом спросила Голубева. – Ты мне скажешь, что это не то, что я думаю?

По ее щеке потекла слезинка, она по-простецки смахнула ее рукой. Вдалеке из номера Луценко торчала его лысая голова, мгновенно нырнувшая в спасительное убежище. Хлопнула дверь.

– Маш, ты успокойся, – тихо сказал Антон. – Я все тебе объясню…

– Да я спокойна, как покойник, – с плохо сдерживаемой яростью прошипела Голубева. – И объяснять мне ничего не надо. Ей на тридцать лет меньше, чем мне. Или я ошиблась, Тоша? И это все-таки не то, что я думаю? А, Тошенька?

– Да нет, именно то, – медленно сказал Антон.

Он чувствовал себя ужасно. Любая фраза казалась фальшивой, и не было выхода. Что сказать одной, чтобы не обидеть вторую? Нечего было сказать. Голова будто набита жженой ватой, а в ней только одна мысль: вот попал, дурак!

– Молчишь? – холодно спросила Мария. – Ну и правильно. Не надо мне ничего говорить. Ты ко мне больше не возвращайся, Антоша, я ведь под горячую руку и пришибить могу. На развод сама подам, позвоню, сообщу, куда приехать документы подписать. Ты меня понял?

– Маша…

– Я спросила: понял или нет?

Антон не ответил.

Опустив голову, он согласно кивнул, чувствуя, как приливает к щекам кровь.

Мария смотрела на мужа с презрительной жалостью.

– Сучонок ты неблагодарный, – сказала она. – Я же тебя из дерьма вытащила, а ты … Думаешь, ты ей нужен? Она свой пузатый кошелек на ножках никогда не бросит, в хрущевку из дома на Рублевке не переедет. Все это кончится, не успев начаться. А ты, голь перекатная, никому не будешь интересен…

Мария судорожно вдохнула несколько раз и пошла прочь, придерживаясь кончиками пальцев за стену. В коридор снова высунулась лысая голова Луценко, проводила Марию взглядом замутненных водкой глаз. Глянув затем на Антона, Луценко победоносно хмыкнул и скрылся в номере.

– Она права, – негромко сказала Рокси.

– В чем?

– В том, что я никогда не брошу своего продюсера. Что не перееду в хрущевку. У меня, к сожалению, менталитет беспородной шавки, а не гуляющей самой по себе кошки. Я никуда не уйду от полной миски и блестящего ошейника, хотя мой хозяин бьет ногами и дергает поводок. Нажилась я в нищете, не хочу больше. И самое обидное, Антон, что и ты этого не хочешь, я же вижу. Так что твоя жена права. Это кончится, не успев начаться. Нас нет за пределами этой комнаты.

– Да, там нас нет, – прошептал Антон и закрыл дверь. Одеяло полетело в сторону. – Но здесь – мы есть…

* * *

Очередные новогодние праздники для Егора превратились в каторгу.

Все происходило как-то сразу, наваливаясь, давя, торопя, заставляя молниеносно реагировать и принимать решения. Все шло наспех, маятно, не принося никакого удовлетворения.

На работе приходилось бывать чаще, чем дома, зарплата росла, Егора уже приглашали вести корпоративы у важных лиц, вплоть до эпатажных звезд первой величины и кремлевских политиков.

Копеечка капала, запросы росли, но все это казалось ему… ненужной чепухой.

Не порадовал и переезд на новую квартиру.

Продав прежнюю, вложив в приобретение треть своих накоплений, Егор стал обладателем трехкомнатных хором в новостройке. Старый «Фольксваген» он удачно уступил Антону, купив себе взлелеянную в мечтах «Инфинити».

Теперь до коридоров Останкино он мчался на черном танке, распугивая пешеходов, пренебрежительно фыркая на старенькие «копейки», иногда сновавшие по МКАДу, словно заезжие гастарбайтеры. Иномарки теснили отечественных «динозавриков», в круглых и квадратных фарах-глазах отчетливо читалось презрение…

Два года, проведенные в Москве, не прошли для Егора даром.

Если раньше модная тряпка на плечах способствовала произведению впечатления на девиц, то теперь брендовый свитерок становился пропуском в клубы. Прежде Егор не задумываясь таскался по городу в китайских джинсах, теперь его бы засмеяли, попробуй он явиться в них на эфир. Егор замечал, как меняют отношение к нему дорогие цацки, которые презентовала ему Инна. Он ловил завистливые взгляды, которые бросали на него его сослуживцы, – дорогие часы, ботинки за три сотни евро, небрежно припаркованное у ресторана авто, в то время как большинство коллег ездили на метро, питались сосисками, купленными в ларьке, и носили предоставленные спонсорами брэндовые вещи только на эфире. И если поначалу Егора больно задевали язвительные замечания по поводу «мохнатой лапы», пристроившей его на телевидение, то скоро он перестал обращать на них внимание. Ну, говорят, ну завидуют… Пусть говорят! Значит, ты им интересен…

На музыкальном канале текучка телеведущих была делом обыденным. Еще не успев толком примелькаться и запомниться зрителям, молодые и амбициозные исчезали, так и не сделав карьеры.

Рассказывая друзьям о работе, Егор нисколько не лукавил. Даже будучи успешным и состоятельным, он не гнушался бегать за сосисками и курицей-гриль, мыть чашки, соглашался на любые задания. Правда, теперь он все чаще обедал в ресторанах и дорогих кафе, а корпоративные вечера с его участием оплачивались все дороже. Но и Егора иногда неприятно поражала корыстность коллег.

– Любят наши на хвост упасть, – пожаловался Егор мрачному Антону, сидевшему напротив, палившему сигарету за сигаретой. – Жрать все горазды, а вот платить – не очень. Я же, балда, по доброте душевной, на обед всех таскал, пока не подсчитал, во сколько мне обходится их хорошее отношение…

– При чем тут хорошее отношение? – глухо спросил Антон.

– Они упорно считают, что я должен заслужить право быть зачисленным в их стройные ряды. Блин, два года все выслуживаюсь, все доказываю, что богатый папенька – не грех, а благо.

Антон горько усмехнулся и ничего не ответил.

Настроение друга Егору не нравилось.

По окончании съемок Антон вернулся в Москву и встал перед фактом: ему некуда было идти.

Бурный роман с Рокси завершился, как только был отснят последний дубль.

– Ну, пока, – сказала Рокси в аэропорту, когда они получили багаж. – Не провожай, меня мой пупсик встречает.

– Пупсик, – зло передразнил Антон.

– Пупсик, – серьезно повторила Рокси. – Тош, ты же взрослый, сам прекрасно понимаешь, не смогу я здесь с тобой видеться.

– Думаешь, ему не донесли?