По законам звездной стаи

– А я понимаю, – захихикал журналист и помахал в воздухе какой-то бумажкой. – В августе прошлого года в загсе города Мытищи Наталья Спицина сочеталась законным браком с Ильей Моор. И до настоящего времени они не разведены… Антон, как вы это прокомментируете?..

Через четверть часа все было кончено.

Пресс-служба проекта спешно свернула конференцию, красную от злости Наталью увели куда-то в сторонку. Антон, вышедший покурить на балкончик, думал о том, что на этом его сытая жизнь, возможно, закончится.

– Переживаешь? – спросил спокойный голос за спиной.

Егор подошел ближе, вытащил сигареты и закурил.

– Кто этот педрила? – спросил Антон вместо ответа.

Егор повернулся через плечо и скривился. Представитель пресс-службы проекта отчаянно убеждал скандалиста не разоблачать Наталью.

– Этот? Ай, чмо в ботах – Сергунчик Заедов. Мы называем его «Задом едов». Светский хроникер, два высших образования, причем одно – литературное. Всегда всех учит… Ладно, что там у вас с Наташкой? Только не надо мне мульки про вечную любовь. То, что она актриса, я давно знаю.

– Тебе скажи, а ты про это растрезвонишь…

– Оно мне надо? – хмыкнул Егор и затянулся, выпустив красивое облачко дыма. – Я в вашем корпоративном журнале подрабатываю, про «великую любовь» пишу. Полезу с разоблачениями, кто меня потом пригласит работать?

Но Антон откровенничать отказался.

Егор пожал плечами и скоро отбыл.

Антон же отправился обратно на шоу, чтобы достойно принять удар.

Как и следовало ожидать, Наталью с проекта выгнали с позором. Ведущая красиво разыграла эту партию, предоставив «обнаруженные доказательства» неверности Натальи. Антон, втайне надеявшийся на счастливое «разруливание» проблемы, разыгрывал оскорбленное достоинство и с надрывом объяснялся перед телекамерами с несостоявшейся невестой.

На следующем мужском голосовании Антона слили четырнадцать других участников. И теперь он шел по шаткому мостику с вымученной улыбкой, щурясь от слепивших прожекторов.

После облома жизнь не спешила налаживаться.

Антона два раза пригласили на ток-шоу, несколько раз журналисты брали интервью, с просьбой рассказать о проекте что-нибудь «жареное». Антон отказывался, стиснув зубы, продолжая бегать на кастинги и получая более-менее вежливые отказы.

Накопленные на проекте деньги таяли. С прежней квартиры пришлось съехать: глупо платить за квадратные метры, в которых не живешь. Найти новую оказалось не так уж просто. Не очень-то разбежишься на три тысячи долларов, учитывая новый статус. Жизнь в халупе не соответствовала новому имиджу телезвезды нового формата. Нужно было одеваться, питаться в соответствующих местах, где отдыхала богема, и, усиленно скаля зубы, делать вид, что ты «в шоколаде», в то время как…

«Мы вам позвоним».

Эта фраза уже застряла в ушах.

Никто не звонил. Деньги заканчивались.

От тоски и безысходности Антон закрутил роман с молоденькой и глупенькой девицей, фанаткой проекта, ужасно переживавшей за любимого героя, посылавшей десятки смс-сообщений в его поддержку и втайне порадовавшейся его расставанию с Наташей. Алена училась в каком-то модном колледже на модного ландшафтного дизайнера, жила в собственной квартире и одевалась от кутюр.

Недолго думая, Антон переехал к ней.

Привыкнуть к Алене было несложно. Те же слова-фантики, бессмысленные походы по кафе, дискотекам и ночным клубам, оупен-эйр и безумные пляски в то время, когда все нормальные люди встают на работу или на учебу. Алена такими вещами не заморачивалась, а Антон…

Честно говоря, прожив за периметром проекта около двух месяцев, вернуться в реальность было не так-то просто. Привычка повиноваться приказам режиссера из динамика давала о себе знать, когда где-нибудь на дискотеке резвый голос диджея у вертушек требовал поднять руки. Антон ежился и ловил себя на том, что автоматически повинуется. Лежа в постели с посапывающей Аленой, Антон с вялым удивлением осознавал: без проекта жизнь стала стылой и серой.

Что изменилось? Да ничего.

Он ест, пьет, занимается сексом с девушкой, которая ему даже не нравится. Все то же самое. Но чего-то не хватает. Не то вездесущих операторов с любопытными красноглазыми камерами, не то бурления адреналина, от осознания того, что каждый твой шаг видят и оценивают, а ты, зная это, стараешься подать себя в наилучшем ракурсе. Слезы перед камерой напоказ. Радость перед камерой напоказ. Секс перед камерой, якобы не напоказ…

Почти театр, господа и дамы. Суфлер в будке подсказывает, что нужно сделать, как повернуть коробочку с тампоном от главного спонсора, чтобы она попала в кадр. Но теперь на сцену вышел актер второго состава, а его, главного лицедея, списывают со счетов. Через месяц перестанут узнавать на улицах, через два забудут совсем. Реалити-шоу – не любимый фильм, где можно блеснуть даже в эпизоде с искрометной цитатой. В этом новом телевизионном виде тебя забудут в два счета. Сегодня – герой-любовник, завтра – шелуха.

Телефон молчал.

Даже «верные друзья» с проекта не беспокоили его. Их мнимо-сочувственные звонки и эсэмэс прекратились через неделю. Желанная слава не приходила.

Самое тяжелое было – просыпаться по утрам. Алена уходила в колледж, а он лежал и глядел в потолок, не в силах увернуться от нарастающей депрессии.

Два месяца без проекта…

Только на этой неделе он прочитал уже три книги, добивая полочку иронических детективов в черно-желтых обложках, включая кулинарную книгу, написанную той же авторшей. А ведь сейчас только четверг! Два дня до выходных, а он уже пересмотрел по третьему кругу все фильмы, скачал новые – и эти посмотрел. За окном осень, каштаны и клены сбросили листву. С неба сыплется мокрая пакость. Антону хотелось повеситься от тоски. В телевизоре кривлявшиеся клоуны изображали великую страсть…

Антон вышел прогуляться, купил сосиску в тесте, сел на мокрую скамейку и, равнодушно перемалывая челюстями продукт сомнительного происхождения, мрачно думал о будущем. Перспективы были неважными. Актеров в столице много, а шансы пробиться наверх, поближе к звездам, есть далеко не у всех.

– Простите, – послышался робкий голос. Антон хмуро повернулся. Рядом стояли две девчушки лет пятнадцати, взиравшие на него с обожанием. Выглядели девочки так, словно вылезли из японских мультиков: яркие куртки, два хвостика в разные стороны. У одной на ногах были разные чулки: на левой ноге черный, на правой – в желто-фиолетовую полосочку.

– Чего? – невежливо спросил он, занятый собственными мрачными мыслями.

– Вы же Антон Черницын? – полувопросительно-полуутвердительно произнесла девочка в разных чулках.

– Ну да, – хмуро подтвердил Антон. – А что?

Девочки расцвели словно розочки и одновременно полезли в свои сумки-ранцы. Спустя миг обе сунули Антону под нос одинаково кукольные блокнотики в пушистых обложках. – Ой, подпишите, пожалуйста! Мы вас так любим! Вы наш самый любимый герой, правда-правда, – защебетала та, что была в обычных чулках.

– Да, правда, мы еще Звезду любим и Арсения! Они такие классные! Но вы самый лучший, – прочирикала вторая. – Вот тут подпишите. А можно с вами сфоткаться?

– Можно, – смягчился Антон.

С ним уже месяц никто не фотографировался.

Девицы одновременно достали из карманов курток мобильники, вцепились в Антона и, отведя руки с телефонами как можно дальше в стороны, дружно нажали на кнопки. Щелчки прозвучали как выстрелы.

– Антон, мы так переживали, когда ты ушел с проекта, – проникновенно сказала «разночулковая», решив, что после такого интимного процесса, как фото с кумиром, говорить ему «вы» совсем не обязательно. – А чем ты сейчас занимаешься?

Мимолетная радость мгновенно померкла.

– Извините, мне пора, – буркнул Антон и, не оборачиваясь, пошел домой. Девочки еще что-то кричали вслед, но ему было наплевать. Лучик солнца, прорезавший на миг толщу черных туч, мгновенно угас.

Алена уже была дома.

Антон мельком подумал, что ее занятия что-то уж чересчур быстро заканчиваются. Вот и сейчас она, оккупировав ванную, что-то напевала в такт льющейся из динамика мелодии. Певица скулила про то, что ей уже не больно, она всем довольна, «уходи, любимый, любовь остыла»…

Антон разулся, не сочтя нужным убрать грязные ботинки подальше. Их следовало вымыть, а ванная занята. Не на кухне же в мойке это делать, тем более что там… да, как всегда, гора посуды. Алена никогда не давала себе труда даже чашку ополоснуть, да и Антону надрываться не хотелось. Всю посуду в доме мыла приходящая дважды в неделю домработница. Вот и сейчас Эверест чашек и плошек кренился вправо, угрожая вот-вот завалиться с канонадой.

– Антоша, это ты? – крикнула Алена из ванной.

– Нет, не я, – проорал Антон в ответ.

В кофеварке еще осталось немного густой бодрящей жидкости. Налив себе половину чашки, Антон сел у окна и закурил. В спину немилосердно дуло, но Алена была помешана на свежем воздухе, и если он сейчас закроет окно, она опять будет ныть.

– А кто это тогда, если не ты? – игриво осведомилась Алена.

– Дед Маразм, – крикнул Антон.

– Для Деда Мороза еще рановато, – ответила она из купели.

Не то не расслышала, не то не поняла.

– Мне никто не звонил? – крикнул он.

Впрочем, зачем спрашивать? С самого начала ясно, что никто…

– Да, звонили, – крикнула Алена. – Я не запомнила. С какой-то студии.

Антон подскочил на месте и вылил кофе на свой свитер. Чашка вылетела из пальцев и, прощально звякнув, раскололась на несколько кусков. Закашлявшись, он стряхнул с себя бурые капли и бросился в ванную, опрокинув по дороге табуретку.

Алена лежала, укутавшись в горки пены, даже на макушке был пенный холмик. На Антона она посмотрела с удивлением.

– Ты чего?

– Алена, откуда звонили?

– Да не помню я, чего ты прицепился… С какой-то студии, вроде бы съемка в рекламе. Я сказала им, чтоб тебе на сотовый перезвонили.

– Так я ж посеял сотовый еще позавчера, – взвыл Антон. – Ты об этом прекрасно знаешь.

Алена равнодушно пожала плечами.

– Ну и чего ты так переживаешь? – спокойно спросила она и вытянула вверх ножку в бисеринках пузырьков, дабы Антон смог насладиться красотой.

Нога была великолепна. Действие – красивым. В красивых фильмах роковая красотка всегда томно поднимала ногу вверх, капельки падали в пену. На замедленных кадрах это выглядело потрясающе. В следующей сцене герой, рванув на шее душащий галстук, забиралсяся к ней прямо в одежде. Далее следовала откровенная сцена под романтически звучащие саксофоны. Толчок – и вода выплескивается на пол, который усыпан лепестками роз…

Потом герой несет ее на шелковые простыни (лучше черные), она постанывает в экстазе, а в финале оба лежат на спине и курят. Ее волосы разметались по подушке, он смотрит с нежностью. Часы на тумбочке показывают на полтора часа больше, чем до начала сцены. Хеппи-энд…

О том, что в ванне снимать мокрую одежду неудобно, а лепестки роз нужно разбросать заранее, Алена как-то не подумала. Как и о том, что у героя может быть отнюдь не романтический настрой…

Антон не собирался лезть в ванну и уж тем более одаривать ее бурными ласками. Он стоял в дверях и смотрел волком. Алена поспешила утешить его и ласково произнесла:

– Антоша, ничего страшного ведь не произошло! Ну, подумаешь, не дозвонились. Еще раз позвонят сюда.

– Да ты понимаешь, что говоришь, дура? – заорал Антон. – Кто позвонит? Куда позвонит? Думаешь, что они обо мне только и мечтают? Это шанс, шанс! Его хватать надо было, а из-за тебя, идиотки, не способной запомнить, кто звонит, я его профукал!

У Алены затряслись губы. Это она-то идиотка?!

Антон бахнул дверью и вышел.

Алена, почувствовав, как озябли плечи, поглубже опустилась в ароматную пену. Вот тебе и романтический герой… Подумаешь, из-за того, что она не догадалась спросить, кто ему звонил, обозвал идиоткой. Она же не знала…

Внезапно сквозь горькую обиду вдогонку к капнувшей в воду слезинке прокралась четкая мысль: а ведь он в общем-то прав. Идиотка, не иначе… Дура, кретинка, дебилка… Подобрала его на помойке… как там говорил кот в любимом мультике? Очистила от очисток, а он мне фигвамы рисует… Два месяца жирует за ее счет, не учится, не работает. Из всех подвигов только секс (тут без претензий – отличный!) да сомнительная слава героя телешоу. Когда он пришел жить в ее квартиру, у него даже чистых вещей не было, два дня все перестирывал, пока она, не вытерпев, повела его по магазинам. Казанова нашелся…

В глубине квартиры запиликал телефон. Музыка резко смолкла. Алена прислушалась, но толком ничего разобрать не могла, разве что голос Антона был преувеличенно бодрым.

Разговор был коротким. Антон начал носиться по квартире, что-то уронил, что-то опрокинул. А потом бахнула входная дверь. Алена потянула на себя шланг душа. Направив в лицо струю ледяной воды, она порадовалась, что вода смывает с щек не только слезы, но и иллюзии, разбитые вдребезги…

Рекламный ролик крема от морщин снимали в большущем павильоне «Мосфильма». Судя по тому, что режиссер жутко торопился, орал на съемочную группу, да и вообще вел себя крайне суматошно, аренда павильона заканчивалась с минуты на минуту, а съемки еще не закончились.

Антон прибыл на площадку за час до начала, успел выпить кофе и унять дрожь в коленках. По сценарию ему требовалось встретить сходящую со ступеней актрису, вручить букет цветов и проводить восхищенным взглядом. Даже слова учить не пришлось, роль была немая.

Актриса запаздывала. Пока она отсутствовала, режиссер поманил Антона к себе пальцем и, скорбно вздохнув, сказал:

– Давай хоть пройдемся разок, пока эта старая вешалка не приехала. Смотри, значит, она спускается с лестницы…

Антон отрепетировал сцену с помощницей режиссера. Нескладная деваха в длинном пальто спустилась с лестницы, запланированно уронила шарф, ойкнула и незапланированно захихикала. Антон подхватил шарфик, подал девахе букет, проводил до машины, а сам застыл влюбленным болванчиком с томлением во взоре, теребя цветную тряпицу в руке. В короткие минуты он постарался вложить в игру весь талант. Антону показалось, что все получилось просто замечательно.

– Пойдет, – скучно сказал режиссер и махнул рукой. – Только постарайся не выглядеть таким дебилом. Ты должен ею восхищаться, понял? Вос-хи-щать-ся!!! А ты смотришь на нее как людоед на вырезку. Больше романтизма, голубчик, ты же видишь ее впервые в жизни. Давай еще раз…

Репетиция прошла еще дважды, прежде чем выражение лица удовлетворило режиссера. Антона загримировали, наложив на лицо слой крема и пудры, тщательно замазав легкие синяки под глазами. Закончив последний прогон, съемочная группа вяло расползлась по углам, наблюдая, как бьется в истерике режиссер, бесконечно названивающий актрисе.

– Кофе будешь? – буднично спросила Антона деваха в пальто, доставая из сумки маленький термос. Антон кивнул, приглядываясь к новой знакомой, принимая из ее рук горячую крышку от термоса.

Высокая. На первый взгляд кажется совершенно обычной, но это потому, что на лице нет косметики. Классически правильное лицо обрамлено темными, струящимися волосами. Глаза зеленые, ресницы, как у пятилетней девочки, длинные и кукольно загнутые вверх, тонкие пальцы, на аккуратных, коротко постриженных ногтях французский маникюр. Обручального кольца нет, зато есть феерическое цветное тату, окольцевавшее руку вместо браслета: не то дракон, не то какое-то другое реликтовое чудище. Красота!

– Это мантикора, – негромко сказала девушка.

– Что?

– Ну, ты на татушку смотришь, а в глазах немой вопрос. Обычно все спрашивают уже на первой минуте: что это? Вот я и отвечаю сразу: мантикора.

– Прикольно, – хмыкнул Антон. – Где делала?

– А, есть тут один маленький салон на Гоголевском бульваре. Эскиз сама рисовала, мастер долго ругался, говорил – сложно. Но я настояла на своем.

– Ты художница?

– Ну да. Но мои работы никому не нужны.

Что-то брякнуло в глубине павильона, там, где располагались двери. Затем послышался многоголосый гул, перекрываемый истерическими визгами режиссера и басом неизвестного существа. Существо орало на режиссера, запросто перекрывая его вопли.

– А вот и мантикора, – невесело сказала девушка. – Мадам Голубева прибыли. Пойду встречать звезду. Ее еще надо на грим отвести, кофий подать и ублажить, как подобает ее звездному статусу.

– Меня Антон зовут…

– Я знаю, – улыбнулась девушка. – Это ведь я тебе звонила. Я – Алла. Осторожнее с салфетками, не сотри грим.

Антон, поднесший руку к лицу, послушно замер, а потом аккуратно промокнул губы.

Алла.

Интересно было бы увидеть ее без пальто…

Мадам Голубева, крепко сбитая бабенка с целлюлитными бедрами, давно перешагнувшая сорокалетний порог, оказалась вполне адекватной теткой с хорошо поставленным басом и искрометным чувством юмора. Голубева болтала без умолку, даже когда ей красили губы. Спустя полчаса Антон почувствовал, что уже обожает ее.

– Коленька, не кипятись, – совершенно спокойно ответила она режиссеру, вопящему про отставание от графика и что их вот-вот вышвырнут из павильона. – Не надо так переживать. Мы все равно рано или поздно сдохнем.

Режиссер воздел руки горе и убежал, спотыкаясь о провода и собственные ноги. Голубева же удовлетворенно повернулась к гримерше и костюмерше.

– Так вот: сколько мужика ни корми, а он все на сиськи смотрит. Как выяснилось, этот мерзавец, мой последний муж, втайне от меня откладывал деньги на новую квартиру. Надеялся там поселиться со своей молодухой. И все бы ничего, девочки, вот только… нет, нет, этот цвет мне решительно не идет, нужно светлее… на чем я… а, да! Вот только это были мои деньги, девочки. Распотрошила я его заначку…

Голубева сделала паузу и, вытащив из пачки сигарету, осторожно затянулась.

– И что? – замирающим голосом спросила гримерша. – Что вы сделали, Мария Александровна?

– Да ничего. Пошла и купила себе шиншилловую шубу. Вот он обрадовался, когда узнал.

Голубева расхохоталась и повалилась на спинку кресла, суча толстыми ножками в воздухе. Гримерша и костюмерша согласно захихикали.

– И ведь уходить не хотел, негодяй, – продолжила актриса. – Представляете, явился в театр, скандал закатил! Попробовал даже мой контракт расторгнуть. Но к счастью, у нас новый режиссер, и он мою кандидатуру отстоял, даже перед лицом заслуженного артиста. Три дня этот гад ходил ко мне домой и выл под дверями, подсчитывал, сколько театр ему должен в целом, а я в частности. Мне это быстро надоело. Я пошла в аптеку, купила раствор валерианки и облила его машину. Утром он так визжал! Коты ему всю лакировку содрали, «Лексус» как обглоданный. Вот уж я повеселилась…

Голубева снова забилась в истерике, дрыгая ногами.

– Какая у вас интересная жизнь, – вздохнула гримерша. – Съемки, поклонники, муж-красавец…

– Подлец он, – поправила Голубева и снова захохотала.

Главным сюрпризом для Антона стал тот факт, что Голубева на съемку прибыла в компании Егора. Поначалу на его присутствие никто не обратил никакого внимания, но Мария сама вдруг заорала зычным голосом:

– Ой, я там мальчика забыла в машине. Приведите мальчика, я ему обещала дать…

Гримерша и костюмерша прыснули и покраснели. Голубева строго посмотрела на них, а потом сама загоготала, как гусыня.

– Дуры! Интервью дать! Замоталась на съемках, он, бедняга, меня на улице прождал два часа, промок, замерз… Хотя он такая лапа, ему и дать можно… Приведите мальчика и дайте ему чаю!

Егора привели через пять минут. Его голова все еще была мокрой. В прохладном павильоне он зябко ежился и, засовывая руки в карманы, уткнулся носом в воротник куртки, не заметив Антона, пока тот сам не подошел ближе.

– Привет, ты чего тут?

Егор поднял голову и слабо улыбнулся.

– Интервью у меня с Голубевой… А ты чего?

– А я тут в ролике снимаюсь, – пояснил Антон и добавил с ноткой превосходства. – Пойдем, я тебя к Аллочке отведу, она тебе чего-нибудь горячего даст попить…

Алла уже шагала навстречу с термосом в руке, путаясь в полах пальто.

– Здравствуйте, это вы из газеты? Пойдемте со мной, сейчас снимать будут, вы будете мешать. Антон, пройди на площадку, манти… уже готова.

Голубева сидела за изящным столиком, в центре которого стояла баночка с кремом, лежали жемчужные бусы и несколько орхидей. В лицо актрисе бил розоватый свет прожекторов, делающий ее лет на десять моложе. Режиссер стоял позади оператора с нацеленной на Голубеву камерой.

– «Жемчужное сияние» – это крем для моей кожи, – произнесла Мария в объектив и ослепительно улыбнулась.

– Еще раз, – скомандовал режиссер.

– «Жемчужное сияние» – это мой выбор, – послушно сказала Голубева.

– Это крем для моей кожи! – завопил режиссер.

– Так я и не претендую, – расхохоталась она. – Не хватало еще морду этим дерьмом мазать. Ты выбрал, ты и мажь.

– Маруся, давай без отсебятины, – взмолился режиссер. – Нас через полчаса отсюда погонят. Повтори эту фразу несколько раз, мы потом выберем лучший вариант.

– Хорошо-хорошо, – закивала Мария. – Сейчас все сделаю.

– Мотор, – скомандовал режиссер.

– Мой выбор, да?

– Да!!!

– Колюня, не ори, сосуд лопнет… так, я готова, сейчас все скажу… «Жемчужное сияние» – это крем для моей кожи… «Жемчужное сияние» – это крем для моей кожи… «Жемчужное сияние» – это крем для моей кожи.

Каждый раз Голубева повторяла фразу с другой интонацией и другим выражением лица. Антон невольно залюбовался ею. Вот где профессионализм! Тупой рекламный ролик, а сколько шарма, обаяния…

Сейчас таких актеров уже нет.

– Стоп, – скомандовал режиссер. – Теперь на лестницу. Антон, пройди на свое место. Дайте ему цветы.

– Привет, красавчик, – весело сказала Голубева и, охнув, с тоской посмотрела на фальшивую лестницу, устремившуюся в никуда. – Это я на эту верхотуру должна вскарабкаться?

– И вскарабкаться, и спуститься со свойственной тебе элегантностью, – сказал режиссер.

– Элегантности мне при раздаче не досталось, – отрезала Голубева. – Я буду как корова спускаться.

– Спускайся как корова, – согласился режиссер. – И только на последних пяти ступеньках превратись в томную газель.

– Так чего тогда мне на самый верх взбираться?

– Маруся, лезь и не зли меня! – заорал режиссер.

– Хорошо-хорошо, – закивала Голубева и, недовольно поморщившись, пошла по ступенькам. На третьей ее каблук подвернулся, и она начала заваливаться на бок. Антон рванулся к ней и ухватил за локоть. Актриса охнула и навалилась на него всем телом, прижавшись грудью.

– Какой ты… прыткий, – прошептала она и, приняв устойчивую позицию, ласково потрепала по щеке. – Далеко пойдешь.

– Маша!!! – заорал режиссер. – Быстрее. Антон, на позицию.

Голубева начала спускаться по лестнице.

Для спуска потребовалось два дубля. Затем она повторила еще раз – с пяти последних ступенек, стараясь двигаться как можно медленнее и элегантнее. Шарфик соскользнул с ее шеи. Антон бросился вперед подхватить его, вручил цветы и остановился, провожая актрису восхищенным взглядом.

– Отлично! – сказал режиссер. – Вот такое лицо мне и требовалось. Молодец, Антон. У нас еще минут пять есть. Давайте сымпровизируем. Маша, давай как будто ты наткнулась на прохаживающегося Антона, спускаясь по лестнице, он роняет цветы, вы нагибаетесь, чтобы поднять их, улыбаетесь друг другу, потом он дарит их тебе, и ты садишься в машину. Антон, тут ты снова смотришь восхищенным взглядом. Маша, давай, на пару ступеней вверх. Игорь, сними Антона крупным планом!

Оператор поднял вверх большой палец. Голубева заняла место на ступеньках и замерла. Антон ждал команды режиссера.

– Мотор! – скомандовал режиссер.

Голубева пошла вниз, Антон топтался на месте, якобы не замечая ее, и сделал резкое движение в сторону. Мария врезалась в его плечо, розы посыпались вниз. Антон и Мария одновременно наклонились за цветами, столкнулись лбами и рассмеялись.

– Отличная находка, – закричал режиссер. – Поднимайте цветы! Антон, отдавай их ей и смотри влюбленным взглядом! Стоп!

Алла, появившаяся из тени, быстро подошла к режиссеру и что-то шепнула ему на ухо, ткнув пальцем в стоявшего в дверях мужчину с кислой физиономией.

– Спасибо, съемка закончена, – объявил режиссер. – Маруся, ты была неподражаема. Антон, молодец. Оставь Аллочке свой телефон, будем работать.

Голубева, бросив на Антона долгий взгляд, удалилась смывать грим. Он наскоро умылся и, дав Алле свой телефон, поспешил к выходу. На улице шел дождь. Антон поежился и, встав под козырек крыльца, закурил.

Голубева вышла через сорок минут, со свежим, не театральным макияжем, в компании Егора и Аллы.

– Антоша, – ласково сказала она. – Я тут еду в небольшой ресторанчик пообедать. Не хотите присоединиться ко мне?

– С радостью, – сказал Антон.

Егор вежливо кивнул ему и, подхватив Аллу под руку, пошел к выходу. Алла, раскрыв над головой зонтик, обернулась и посмотрела Антону в глаза.

На ее лице была легкая тень сочувствия.

Проснуться в чужой постели и не сообразить, где находишься, – такое для Антона было в диковинку.

Некоторое время он хлопал ресницами и глядел в потолок, морщась и мучительно припоминая события вчерашнего дня. Сначала он и Мария отправились в уютный ресторанчик, где актриса уморила его забавными историями из актерской жизни. Заслушавшись, Антон автоматически пил, а Мария то и дело подливала ему в бокал виски. Кажется, они танцевали… Да, да… Рыжая девочка со шрамом на виске пела жалостливую песню тоненьким голоском, а Мария, уткнувшись в его грудь, рыдала и жаловалась на стервеца мужа…

А дальше – как отрезало.

И вот он проснулся в чужом доме, на широкой постели, и пялится в потолок…

Потолок, кстати, был натяжным, глянцевым, цвета зеленого лайма, с крупным зеленым цветком в центре. Ничего так потолок, красивый. Помимо галогенных светильников, его украшала изящная модерновая люстра, на одном из рожков которых болтались мужские трусы. М-да, погуляли…

Антон скосил глаза вбок.

Обстановочка в спальне была тоже ничего. Мебель модная, дорогая, такую не увидишь на распродаже с яркой красной наклейкой «скидка – 50 %!». На кровати дорогое белье, но не шелковое. Как же он ненавидел холодные, скользкие шелковые простыни, которые обожала Алена! Смотрится, конечно, красиво, но спать на них некомфортно, особенно по осени. Другое дело – обычный хлопок, пахнущий порошком и кондиционером «арктическая свежесть». Сразу вспоминается родной Магнитогорск, домик на окраине и морозные, стоящие колом простыни, которые мама заносила с улицы!..

Да, тогда все было просто и понятно.

Пусть жизнь не баловала подарками, но она текла предсказуемо-однообразно, стабильно, и в этом была своя прелесть. Все было хорошо, пока мама не вышла замуж во второй раз. И все полетело кувырком…

Антон не любил вспоминать то, что случилось в его семье десять лет назад.

Вместо этого он повернул голову вправо. В воздухе витал какой-то неприятный растительный запах. Рядом с кроватью стояла тумбочка, на ней – ваза с букетом свежих лилий. Антон сморщился и едва не чихнул. Вот что за вонь не давала ему покоя! Запах лилий он не выносил с тех пор, как стал жить с Аленой. Красивые цветы, слов нет, но воняют премерзко, потом весь день голова болит…

На открытой дверце платяного шкафчика висела ночная рубашка, зацепившись одной бретелькой. На ковре валялись штаны, в которых Антон с некоторым усилием опознал свои собственные. На стуле неряшливой кучкой лежала скомканная рубашка. Тоже вроде бы его…

Где-то вдалеке что-то звякнуло и зашипело.

Антон рывком сел в постели. В голове гулко стукнул набат. Парень наморщился и потер указательными пальцами виски. Откинув одеяло, он уже хотел было встать, как вдруг обнаружил, что голый. Подняв глаза к люстре, Антон тяжело вздохнул. Ну да, трусы, болтавшиеся на ней пиратским флагом, тоже принадлежали ему.

Люстра висела высоко, не допрыгнуть…

Антон попробовал пару раз – безрезультатно. Потом вскочил на кровать, балансируя на одной ноге, вытянул вторую, как второсортный танцор балета, и застыл в крайне неудобной позе, цепляясь кончиками пальцев за трусы. В голове билась мысль: если сейчас он дернет посильнее, люстра сверзится на пол, и тогда проблем не оберешься…

В глубине квартиры завозилось что-то живое, а потом из глубины лабиринта к Антону помчался топочущий Минотавр. Антон на мгновение застыл, но тут же с удвоенной интенсивностью начал дергать трусы. Дверь отворилась с пушечным грохотом. Антон замер и зажмурился, как нашкодивший кот.

– Какая прелесть, – сказала Мария.

Она, держа в руках подносик с какой-то снедью, застыла в дверях, увидев голого Антона в нелепой позе. Антон покраснел. Мария, побагровев, несколько секунд мужественно стискивала челюсти, но потом расхохоталась так, что едва не выронила поднос. Антон дернул трусы – нет, никак! Антон, прикрывая пах рукой, поднял с пола джинсы.

– Отвернись, я оденусь, – хмуро сказал он, с трудом подавив желание сказать ей «вы». Вряд ли вчерашнее общение было платоническим и возвышенным, если судить по разбросанным вещам.

– Да ладно, – отмахнулась Мария. Антон осторожно обошел кровать и, встав спиной к окну, натянул джинсы. Мария поставила поднос на тумбочку, уселась на кровать, облокотившись на широкую спинку. По резким движениям Антона она поняла, что сделала что-то не так. Ну да, конечно, заржала, как лошадь, кому это понравится? Да и смех у нее отнюдь не напоминал звон серебристых колокольчиков…

– А я встала пораньше, – торопливо сказала она. – Думаю, Антоша проснется голодный, я его накормлю… Блинчиков напекла… Ты любишь блинчики?

– Не стоило беспокоиться, – негромко сказал Антон. – Я сейчас уйду.

– Куда?

– Домой.

Антон повернулся.

Мария смотрела на него в упор. Ее нижняя губа задрожала, на глаза навернулись слезы. Антон оторопел, не зная, как реагировать. Закати она ему сцену, потребуй объяснений – он бы ответил соответственно. Рыдай перед ним юная красотка – он знал бы, что сказать. Но тут… Взрослая сорокалетняя женщина плачет, потому что он уходит, не отведав ее блинчиков…

Мария Александровна Голубева была бабой не промах. В свои сорок с хвостиком она была замужем уже трижды. Не самая притягивающая внешность компенсировалась незлобивым характером, чувством юмора, работоспособностью и умением создать домашний уют даже в самых неприспособленных для этого местах, вроде гримерок провинциальных театров и безликих гостиничных номеров. Стоило ей куда-то прибыть, крохотные помещения тут же обрастали цветами, статуэтками и фотографиями в деревянных рамочках, кровать застилалась ажурным покрывалом, в ванной появлялись полотенца веселенькой расцветки и пушистые тапочки в виде мохнатых ног неандертальца. За незлобивость и контактность Голубеву любили все гримеры, операторы и режиссеры. Несмотря на то, что до сих пор Мария считалась королевой эпизода, снималась она много и часто.

Первый муж был старше Марии на два года. Они познакомились в театре, где он играл Ромео, а еще совсем молоденькая Маша – бессловесную прислугу. Свадьба получилась скромной, почти голодной, но невероятно веселой. Брак продлился семь лет, а потом Маша застала мужа в объятиях молоденькой профурсетки, едва закончившей школу. Развод последовал незамедлительно. Муж не стал играть в благородство и отсудил весь нехитрый скарб, лишь комнату в общежитии Маше с трудом удалось отстоять. Рыдая в пустой комнатушке, Маруся поклялась, что ее следующий муж будет моложе ее самой как минимум на десять лет.

Клятву Мария сдержала, и хотя долго не могла выйти замуж, все ее кавалеры были гораздо моложе ее. Последнее серьезное увлечение случилось, когда она получала звание народной артистки России. Там же, на приеме у президента, она перемолвилась словечком с еще одним новоиспеченным народником. Ей было сорок два, ему тридцать четыре.

Народный артист Николай Орликов был натурой противоречивой и сложной. Марию он обожал почти так же, как себя, целых два года смеялся над шутками жены, ел приготовленные супругой деликатесы и, надо отдать ему должное, здорово помог продвинуться по карьерной лестнице. Если прежде Марию приглашали исключительно на роли второго плана из-за простоватой внешности, то после брака с Орликовым ей впервые доверили главную роль в театре, потом в кино, затем в сериале. Заискивая перед «звездным» Николаем, режиссеры наперебой старались ублажить его супругу, дабы заполучить его в свои проекты.

Счастье длилось недолго.

В быту Николай оказался деспотичным педантом. Безалаберной и легкомысленной Марии приходилось разрываться между съемками, спектаклями, многочисленными интервью и фотосессиями и при этом ублажать капризного мужа. В доме не задерживались домработницы, Николай брезговал принимать пищу из чужих рук. Пыль на телевизоре приводила его в бешенство. За брошенную в мойку губку для посуды он и вовсе готов был разорвать. К растущему успеху супруги Орликов стал относиться ревниво. И хотя он по-прежнему снимался у лучших режиссеров, в самых масштабных картинах, складывающаяся по кирпичикам репутация Марии начинала его раздражать. Жена должна сидеть дома и вертеть фарш для котлет! Ему, Орликову, предназначенных. Николай начал пакостить исподтишка, обзванивая режиссеров и продюсеров, требуя отстранить Марию от съемок.

Однако всерьез испортить жизнь жене у Орликова не получилось. Мария узнала о происках мужа буквально через пару месяцев, пока ущерб был не таким глобальным, и разбушевалась. Капризный, мнительный и, в общем-то, довольно слабовольный Николай не ожидал взрыва темперамента от жены и уж тем более масштаба развернутых военных действий. Мария к тому времени уже довольно крепко стояла на ногах, снималась, вела музыкальную передачу на телевидении и одно ток-шоу, где в компании разных дам обсуждала новости и недостатки мужиков. Расторгать контракты с народной любимицей продюсеры не желали. Николай бился в истерике, бегал в театр и к руководителям центрального канала… Устав от капризов мужа, Мария подала на развод. Потеряв жену, уютный быт, который Голубева несмотря даже на осадное положение умудрялась сохранять, Орликов предпринял неуклюжие попытки вернуть беглянку, но успехом похвастать не смог.

Мария же, вдохнув полной грудью, слегка подкорректировала данную в младые лета клятву. Теперь новый муж должен быть не только моложе ее на несколько лет, но и при этом не быть «звездой»…

Антон этих подробностей не знал. Он позабыл, что имеет дело с актрисой, ему даже в голову не пришло, что Голубева может рыдать не всерьез. Парень неловко переминался с ноги на ногу, не смея поднять голову.

– Антоша, я сделала что-то не так? – робко спросила Мария.

– Нет… – промямлил он, сел на кровать и слабо улыбнулся. – Просто я так глупо выглядел: стою тут голый, развесив причиндалы на ветерке, и ты входишь с подносом.

Мария притянула его к себе мощной рукой, с трудом подавив смешок. Антон фыркнул.

– Я как дурак, да?

– Ну что ты… – Мария чмокнула его в макушку. – А ты почему вчера остался? Потому что пожалел?

Антон вырвался из медвежьего захвата и, уставившись в лицо Марии, серьезно сказал.

– Я остался, потому что восхищаюсь тобой. Ты необыкновенная женщина.

Из глаза Марии покатилась слезинка, причем даже сама она не понимала: то ли это была великолепная актерская игра, то ли признание этого пылкого юноши ее действительно растрогало.

– Правда? – тихо спросила она.

– Правда.

Он снова улегся рядом, положив голову ей на плечо. Мария погладила Антона по голове.

– Ты останешься? – наконец спросила она.

– На завтрак?

– Насовсем.

Антон не ответил. Мария убрала руку с его головы и безмолвно ждала ответа.

– Все так сложно, – нехотя произнес Антон.

– Я для тебя стара?

– Нет, что ты, ты отлично выглядишь…

– Скажи еще, что я неплохо держусь, – хмыкнула Мария.

Антон нервно дернул плечом.

– Маша, понимаешь, я должен сам разобраться, принять решение, – неуверенно произнес он, чувствуя, как фальшиво звучат его слова.

– Понимаю, – ответила она. – Но хоть на завтрак ты останешься?

Он повернулся к ней и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ и целомудренно чмокнула его в щеку. Он поцеловал ее в ответ. Спустя мгновение они потянулись друг к другу и стукнулись лбами, вспомнив вчерашнюю съемку. Но на этот раз смешно не было нисколько. Антон почувствовал, как ее руки жадно шарят по его телу, опускаясь все ниже и ниже. Джинсы как будто слетели сами, как и ее халат…

В окна били слабые струи осеннего дождя. В спальне было жарко.

Антон все же поехал домой под вечер, наевшись блинов, борща, каких-то невероятных салатиков и домашних солений. Мария предложила отвезти его, но он отказался, честно признавшись, что не понимает, что происходит, и хочет подумать. Ему и в самом деле нужно было принять решение.

Однако ему не пришлось ничего делать.

Подъехав к дому Алены, Антон натолкнулся на препятствие в виде консьержа. Седовласый, но еще вполне крепкий мужчина, дежуривший в фойе, не пустил его внутрь. Скандалить не пришлось.

Консьерж выдал Антону две спортивные сумки со скарбом, конверт с запиской и попросил вернуть ключи. Антон без возражений отцепил ключ от брелка, подхватил сумки и вышел наружу. Стоя у парадного, он швырнул сумки на скамейку, уселся сам, закурил и распечатал конверт.

На умильном розовом листочке, украшенном пошлыми сердечками и медвежатами, было всего несколько слов.

«Антон.

Мне было харошо с тобой, но мы не пара. Надеюсь, что ты воспримишь мое нежелание жить с тобой адыкватно. Прощай и помни меня всегда.

Алена».

Антон усмехнулся, смял листочек и бросил его в урну. Вот так-то. АДЫКВАТНО. Ну что ж, он воспримет все так, как от него ждут.

Вынув из кармана мобильный, Антон без всякой жалости нажал на несколько кнопок, удалив контакт «Алена» безвозвратно, а затем вызвал такси.

Уезжая, он даже не попытался высмотреть в окнах высотки девушку, с которой прожил несколько месяцев, и лишь радовался, что выбор сделали за него.

Монтаж рекламного ролика занял около недели, спустя еще неделю он был одобрен заказчиками и пущен в эфир. Через несколько дней Антону предложили эпизодическую роль в телесериале. Он согласился не раздумывая.

Прибыв на съемочную площадку в шесть утра, Антон зябко ежился, поджидая группу. Честно говоря, сценарий ему показался отвратительным. Антону приходилось играть телеоператора. У героя Антона было всего три реплики, но… лиха беда начало! Мария снималась в этом же фильме, вот только у нее роль была главной. Антон подозревал, что его запихнули в сериал только благодаря ее протекции, но вслух об этом не говорил. Зачем? Мария бы все равно не призналась.

То, что происходило между ними, нельзя было назвать ни страстью, ни любовью. Это был какой-то угар, дурманящий разум. По ночам, слушая равномерное похрапывание Марии, Антон смотрел в невероятно красивый потолок и удивлялся себе.

Он удивлялся, когда каждую ночь отвечал на ее поцелуи, когда взбирался на округлые формы, тиская отнюдь не свежайшее тело, поражаясь, что полная, приближающаяся к пятидесятилетию женщина может его возбуждать. Это его-то?! Грозу и кумира молоденьких девочек от пятнадцати до двадцати, писавших ему страстные письма и смс-сообщения?

Не может такого быть!

Оказалось – может.

Чудеса! Фантастика!

Ложась в постель, она гасила свет и задергивала шторы. По утрам всегда вставала раньше него и готовила завтрак, в то время как он валялся, сонно потягиваясь, разминая руки и ноги. Она кормила его наваристым супом, рассказывала истории со съемок и внимательно слушала его скупые комментарии. Неловкость первых дней, проведенных вместе, быстро сгладилась. Антон, почувствовав себя дома, расслабился. Мария же со своей стороны старалась делать все, чтобы он чувствовал себя комфортно: таскала его за собой на спектакли и премьеры, представляла режиссерам и актерам, игнорируя злые шепотки за спиной. И хотя Антону было неприятно ощущать сверлившие позвоночник взгляды, он чувствовал, что Голубева надежно прикрывает его тыл.

Вот и сегодня они отправились на съемки вместе.

Антон, впервые сев за руль внедорожника Марии, чувствовал себя королевским пажом, которому в кои-то веки позволили понести шлейф мантии. Погода стояла отвратительная, накрапывал противный дождик, но Антону казалось, что по обеим сторонам дороги расцвели одуванчики.

Жизнь налаживалась.

Однако съемка, назначенная на восемь утра, застопорилась в самом начале по причине, которую Антон никак не мог уразуметь. Режиссер Николай Гадяцкий, с которым он познакомился ранее на съемках рекламного ролика, бегал по площадке, изрыгая громы и молнии. Его помощник Толик куда-то звонил. Осветители таскали с места на место прожектора, массовка нервно курила в сторонке, любопытствующая толпа упорно лезла за заграждение. На площадке царил хаос, а съемки все не начинались…

Егор на площадку прибыл неожиданно.

Его долго не хотели пускать охранники, он махал удостоверением, что-то втолковывал, потом раздраженно фыркнул и, выставив в лицо охраннику руку – мол, подожди! – вынул телефон и начал куда-то звонить. Антон, которого одолевали гримеры, искоса наблюдал за происходящим. Рядом запиликал мобильный. Толик Сидоренко, молодой помощник режиссера, схватился за карман, вынул мобильный и, закрутив головой, помахал Егору рукой. Тот скорчил гримасу и показал на охранника.

– Пропустите его, это аккредитованная пресса, – скомандовал Толик.

– Толик, нам еще долго ждать? – спросил Антон. – Холодно стоять же…

– Да хрен его знает, – зло отмахнулся Толик, протянул руку подошедшему Егору и снова убежал подальше от гневного режиссера. Егор кивнул Антону и, расчехлив фотоаппарат, встал рядом.

– Чего стоим, кого ждем? – негромко поинтересовался он.

– Актер у нас на съемку не явился, – пояснил Антон. – Сейчас у нас должна сниматься сцена интервью с начальником уголовного розыска, а тот ушлепок, что журналюгу играет, не приехал. Сцена-то на пять минут, а хлопот ужас сколько.

– Печально, – протянул Егор и сделал несколько снимков подряд. Камера сухо щелкала, заставляя актеров нервно оборачиваться. – А без этого нельзя? У вас же сериал. Ну и сменили бы эту сцену на что-то другое. Поди, на «Оскар»-то не претендуете?

– Нельзя сцену убирать, она важная, – возразил Антон.

– Для тебя? – хитро прищурился Егор.

– Ну, для меня само собой, но если изъять ее из сценария, пойдет куча сложностей. Преступника опознают и все такое… Нельзя эту сцену выкидывать.

– Кстати, о сцене, – спохватился Егор. – Мне тут внутренний голос подсказывает, что ты страсть как хочешь поведать о своем романе с Марией.

– Не хочу.

– А придется, Тоша, придется. Тем более что с Марией я уже побеседовал на эту тему.

– Не ври.

– Вот те крест! – выпучил глаза Егор и перекрестился зажатым в руке фотоаппаратом. – Хочешь, послушать дам? Особенно трогательным получился момент, когда она рассказывала, как ты любишь блины с вареньем.

– Делать ей больше нечего, – фыркнул Антон.

– Ну, и ты расскажи что-нибудь пикантное. Например, что с утра она будит тебя нежным пением и гладит пузо по часовой стрелке.

– Почему по часовой?

– Так по фэн-шую, – рассмеялся Егор. – Если будешь гладить против часовой, в пузе заведутся бесы, и их придется глушить спазмалгоном.

Антон расхохотался. В голове нарисовалась пикантная картинка: Мария, облаченная в костюм гейши, с намалеванными стрелками на густо подведенных глазах, со спицами в черном парике, подходит к кровати. На покрывале лежит голый Антон с миской сметаны на пузе. Она, приседая в типичных японских реверансах и поклонах, залезает на кровать и начинает размазывать сметану по животу, напевая текучую, как река, мелодию на птичьем языке. А в кульминационные моменты переходит с нежной мелодии на зычные крики самураев, угрожая невидимым врагам.

Антон загоготал в голос, привлекая всеобщее внимание.

– Ты чего? – удивился Егор.

Антон, захлебываясь от сдерживаемого смеха, пересказал нарисованную воображением картинку. Егор тоже начал похрюкивать и крениться на бок, хватая Антона за рукав.

– Слушай, – сказал он, – а ведь это прикольно. Давай забабахаем статью: «Антон Черницын и Мария Голубева проповедуют тантрический секс».

– Здорово, – восхитился Антон. – А что такое – тантрический секс?

– А я знаю?! – ухмыльнулся Егор. – Это ж вы его проповедуете, а не я.

– Логично, – улыбнулся Антон. – Надо с Машей поговорить. Она в принципе не против любого кипеша, кроме голодовки. А это прикольно.

– Можно дома сделать несколько снимков, – оживился Егор. – Возьмем костюмы в театре, устроим японскую оргию…

– Антон! – крикнул с площадки Толик. – Подойди сюда!

Антон послушно двинулся к пластиковому столику, за которым нервно курили режиссер, ведущий актер в милицейском мундире и Мария Голубева с одинаково злыми лицами. Егор поплелся следом, фотографируя все, что попадало в поле его зрения.

– Анатолий, это никуда не годится, – возмущенно говорила Мария. – Мы уже два часа сидим, и добро бы с пользой. Где лазит эта сволочь?

– Мария Александровна, да откуда мне знать? – оправдывался Толик, нервно косясь на режиссера. – Я ему пять минут назад звонил, ответ тот же – я уже подъезжаю.

Голубева повернулась к режиссеру:

– Колюня, я все понимаю, но если мы не отснимем эту сцену в течение следующего часа, я уезжаю. У меня сегодня спектакль. Я должна немного отдохнуть и хотя бы согреться.

– Маша, что я могу сделать? – зло ответил режиссер. – Эту сцену не выкинешь, на ней все завязано.

– О, господи, – закатила глаза Мария. – Ну, возьми другого актера, это же эпизод. Вон, Антон пусть сыграет, там роль-то крохотная.

– Антон мне дальше нужен будет, а журналист – нет, – хмуро сказал режиссер. – Там в сценарии кое-какие изменения, ты же знаешь…

Голубева метнула быстрый взгляд на Антона. Он покраснел и отвернулся.

Точно, знает. Наверняка настояла, чтобы его роль расширили. Как же это унизительно… с одной стороны…

А с другой стороны, связи Голубевой – шанс прорваться на широкий экран, так что нечего морду кривить. За съемочный день бессловесным эпизодникам платили по сто долларов, эпизодникам с маломальскими репликами – двести пятьдесят, триста. Они кочевали из сериала в сериал, уезжая на съемки то в Петербург, то в Киев, где съемочный день обходился куда дешевле, чем в Москве. Антон уже видел некоторых сокурсников в сериалах на вполне приличных ролях, и даже в большом кино потом они умудрялись засветиться. Вон Костя Карпицкий начинал с сериала про милиционеров, а сейчас – главная звезда российского кинематографа. Даже в Голливуде снимается, правда роль не главная, но все же… Фильм прогремел, Костю заметили, и теперь от предложений нет отбоя. А учился у того же педагога, что Антон, только на четыре года раньше. И особо не выделялся. И внешность не фонтан, и актерские данные не блистали. Были на курсе и поярче, и поталантливее, только вот Косте выпал счастливый билет, а другие… Где они теперь?

Да и с курса Антона счастливый билет выпал немногим. Машка Лузина удачно вышла замуж за режиссера и теперь, хоть в кино не снимается, ведет передачу о моде на телевидении. Гарик Пенжиев подался в юмористы, развлекает домохозяек пошлыми старыми шуточками эпохи позднего застоя. Игорь Филонов тоже еще студентом начинал с эпизодов в бандитских сериалах, зато сейчас мелькает на большом экране. И никто ведь не знает, что на первом курсе они с Антоном принимали участие в весьма сомнительном проекте…

Антон вздохнул и потряс головой, отгоняя неприятные мысли. Да, тогда они были моложе, глупее и доверчивее. Сейчас даже реалити-шоу казалось каким-то нелепым фарсом. Странно, но до сих пор на площадке никто не сказал ему: «А я тебя видел в «ящике»!

– Маша, ну что ты говоришь, – прорвался сквозь мрачные мысли утомленный голос режиссера. – Ну, где я тебе сейчас найду актера? Тем более за час. Ему надо роль выучить, быть убедительным. Да, там мало текста, но кто на это способен без подготовки? Знаешь, какая молодежь пошла? Их в актеры чуть ли не по объявлению набирают. Бездарность на бездарности…

– Но-но, – сказал Антон.

– А ты помолчи, – прикрикнул режиссер. – Ты тоже не эталон… Маша, я сам замучился ждать, но если этот гондон не приедет через пятнадцать минут, можем сворачиваться. Его ведь еще гримировать надо.

– Но, может быть… – робко встряла Мария.

– Не может, – отмахнулся режиссер. – Ну, негде, понимаешь, негде мне взять артиста сейчас! Кто тут сыграет молодого журналиста? Толик наш, с его пузом? Да у него рожа потомственного алкаша… Смотри, у меня даже в массовке нет молодежи. С улицы, что ли, звать?

– А пусть он попробует, – вдруг сказала Мария и ткнула пальцем в Егора, который увлеченно фотографировал позировавшую на фоне декорации массовку.

– Что? – удивился режиссер.

– А что? Тебе нужен убедительно сыграющий журналиста молодой человек? Вот тебе журналист! Молодой, симпатичный. Ему и текст учить не надо, он его живо отбарабанит, они же приучены к этому делу.

Режиссер с сомнением посмотрел на Егора, перевел взгляд на Марию, потом снова на Егора и вздохнул.

– Ну, давайте попробуем, – с сомнением сказал он. – Деваться все равно некуда. Толик, этот урод не приехал?

Толик покрутил головой, вынул мобильный и нажал на несколько кнопок.

– У него телефон вообще выключен, – доложил он. – И разговаривал он в последний раз, словно я его разбудил. Бухал, поди, с вечера, вот шары продрать и не может…

– Сука, – печально констатировал режиссер и махнул рукой Егору. – Молодой человек, подойдите, пожалуйста, сюда!

Егор подошел с опаской и на всякий случай (Антон заметил это движение и фыркнул) вынул из фотоаппарата флешку и сунул ее в карман. Режиссер подошел ближе и, бесцеремонно схватив Егора за щеки, повернул резко голову влево и вправо.

– Пойдет, – сказал он. – Молодой человек, вы хотите сниматься в кино?

– Не особенно, – осторожно ответил Егор.

– У нас тут цейтнот, актер не приехал, – резко прервал режиссер. – А роль как раз под вас написана. Вы – журналист, камер бояться не должны. Вот, посмотрите сценарий. Нужно сказать всего несколько слов, убедительно подставить микрофон и кивать в нужных местах. Сумеете?

– Егор, пожалуйста, – попросил Антон.

Егор с сомнением посмотрел на режиссера, оглянулся на выставленные камеры и пожал плечами.

– Могу попробовать, – сказал он, – но…

– Потом приходи на любые съемки, я тебе любое интервью дам! – пообещал Николай и посмотрел вверх. – Давайте, ребятки, солнце уходит, не лето, чай… Тебя как зовут?

– Егор.

– Давай, Егор, на грим быстренько и сюда. Антоша тебе текст почитает. На память не жалуешься? Вот и чудненько. Вперед и с песней! Так, ребята, снимаем через пятнадцать минут! Всем приготовиться… Антон, отведи Егора на грим!

– Дурдом, – процедил Егор, не разжимая губ, пока гример обмахивала его лицо пуховкой.

– А это всегда так, – сказал Антон с чувством превосходства. – Вечная запарка и толкотня. Но ты не переживай. Пять минут позора – и ты на свободе.

– Как жить, как жить? – скорбно сказал Егор и, закатив глаза, рассмеялся.

– Сидите спокойно, вы работать мешаете, – сердито сказала толстая гримерша.

– Молчу, молчу… Антон, поговори с Марией насчет японского интервью. Это и правда прикольно…

Гример придирчиво посмотрела на Егора и милостиво кивнула головой.

Он неуклюже поднялся с кресла и отвесил ей церемонный поклон.

– Благодарствуйте, боярыня!

– Идите уже, трепачи, – фыркнула она.

Егор тяжело вздохнул, выхватил из сумки блокнот и, вырвав из сценария клок, спрятал его между страницами.

– Это зачем? – спросил Антон.

– Раз уж я играю журналиста, надо соответствовать. Мы не всегда с диктофонами ходим, иногда умные мысли в книжечку записываем. Эх, где наша не пропадала…

Оказавшись на площадке, Егор заметно затрясся.

Антону, стоявшему за штативом камеры, тоже передалось его волнение, но он старался держаться. Впрочем, ему было гораздо проще. В этой сцене у него было всего три реплики, причем уже после того, как Егор отбарабанил бы свои. Режиссер нервно курил, глядя на площадку.

Егор сбился в самом начале, но потом, собравшись, без запинки сказал весь текст, почти не заглядывая в шпаргалку. Повинуясь команде режиссера, оператор наехал на него, сняв крупным планом. Егор, держа в руке микрофон, изобразив на лице удвоенное внимание, кивал на каждое слово «милиционера», поднимал палец, задавая вопросы, – словом, вел себя, как и предстало журналисту.

– Спасибо за комментарии, – сказал Егор последнюю фразу и, повернувшись к Антону, скрестил руки: мол, конец.

– Ну, что? На монтаж? – выдал свою реплику Антон.

– Пожалуй.

– Смотри, смотри, эта тетка его сейчас порвет! – воскликнул Антон.

На съемочную площадку со слезами на глазах ворвалась Мария и вцепилась милиционеру в глотку.

– Ты снимаешь? – крикнул Егор.

– Да снимаю, снимаю! – проорал Антон и с камерой наперевес бросился в атаку.

– Стоп! Снято! – скомандовал режиссер. – Всем спасибо! Очень хорошо.

Массовка нестройно захлопала в ладоши.

Мария, сидевшая верхом на милиционере, поднялась и помогла подняться заляпанному грязью актеру, игравшему милиционера. Тут же подбежали костюмеры, помогая ему избавиться от мокрого плаща.

– Как дебют? – спросил Антон.

Егор криво усмехнулся:

– Страшно. Как будто голым стоишь. Все пялятся… Я никогда не смог бы играть в кино.

– Ничего страшного, – успокоил Антон. – Быстро привыкаешь.

– Ну да, конечно…

– Серьезно говорю. Это как медосмотр. Ты же не стесняешься врача, когда показываешь ему прыщик на…?

– Сам ты прыщик, – рассмеялся Егор и повернулся к подошедшему режиссеру. – Я заслужил интервью?

– Всегда пожалуйста. Молодец, – похвалил режиссер, потом, спохватившись, повернулся к Антону. – Оба молодцы. Егор, ты ассистенту оставь свой телефон на всякий случай. Может быть, еще понадобишься.

– Спасибо, конечно, но не дай бог, – вытаращил глаза Егор.

Николай кивнул и отошел в сторону. Антон недовольно поморщился.

– Тебя похвалил, а меня не сразу даже заметил…

– Тебя тоже похвалил.

– Да ладно… Ты сегодня гвоздь программы! Я про себя и так знаю, что не Чаплин и не Колмановский. Да и не претендую. А вообще ты нас сегодня здорово выручил.

– О чем шепчетесь? – спросила подошедшая Мария.

– Говорю, как Егор нам помог, – ответил Антон.

– Ой, вообще умница, – согласилась Мария. – Гошенька, поехали с нами? Пообедаем, про интервью поговорим. Антоша рассказал про твою идею, мне она кажется забавной. Только знаешь, как ее надо подать?..

Мария все говорила и говорила.

Антон встал позади нее и демонстративно обхватил руками, бросив косой взгляд в сторону массовки, уловив их нервные многозначительные переглядки. Ничего, ничего, говорите, сплетничайте…

Эта женщина моя, и я буду круглым дураком, если отпущу ее.

* * *

Снег валил третий день подряд.

Зима, как водится, нагрянула для москвичей неожиданно. Ей было безразлично, что мэр в неизменной кепке оказался совершенно не готов к ее приходу. Зима не поставила его в известность и явилась в декабре, запоздав на полмесяца. Снегоуборочная техника справиться с последствиями не смогла, город потонул в пробках.

Егор раздраженно барабанил пальцами по рулю, глядел в окно и молчал. Работы было много, он катастрофически ничего не успевал. Алла, сидевшая рядом, воспользовалась паузой и сосредоточенно красила левый глаз. А снег все валил и валил, превращаясь на дороге в шоколадную кашу.

Когда Алла впервые увидела Егора на съемках ролика, ей и в голову не могло прийти, что спустя какой-то час она не сможет глаз от парня оторвать. Поначалу ничего, кроме раздражения и жалости, он у нее не вызвал: промерзший, промокший, с красным носом, он казался жалким. К тому же в павильоне было довольно темно. Разглядеть вне освещенной съемочной площадки что-либо еще было довольно тяжело. Утащив Егора подальше от актеров и психующего режиссера, Алла напоила горячим чаем.

– Спасибо, – поблагодарил Егор, обхватив кружку дрожащими ладонями. – А булочки нету?

– Есть, – сказала Алла.

Булочек было не жаль. Сегодня их закупили в большом количестве, вот только есть никто не хотел. В перерыве народ налег на водочку, греясь. В нетопленом павильоне «Мосфильма» водка была единственным спасением, поэтому пили все. В конце концов, это всего лишь рекламный ролик, а не эпическая драма с костюмированным балом. Никого особенно не волновало, что получится в итоге. Клиент попался не слишком взыскательный. Единственное его требование – чтобы в ролике снималась Голубева, было удовлетворено, а дальше – хоть трава не расти! На декорации сэкономили, сняв уже использованную ранее для съемок какой-то романтической мелодрамы. Деньги, забитые для этой цели в смете, поделили между собой наиболее ушлые. В итоге все были счастливы и довольны. На водку хватило, на ресторан после съемок тоже, и даже на кое-какие безделушки от Тиффани директору студии перепало…

Егор так быстро умял булочку, точно у него месяц не было во рту маковой росинки! Алла смотрела, как он ест: алчно, быстро, как хищник, время от времени запуская в волосы руку, чтобы откинуть назад длинные черные пряди…

А потом она посмотрела в его темные глаза.

Все разговоры о любви с первого взгляда, когда люди останавливаются, точно пораженные молнией, увидев друг друга, всегда казались Алле вымыслом. Ну, встретились, ну, поговорили…

Сходили в кафе, на дискотеку, потанцевали, прижимаясь друг к другу, ощущая сладкое томление внизу живота и жар кожи. Потом горячечный секс, может быть, даже несколько раз за вечер…

Потом попытка организовать совместный быт и нудное привыкание друг к другу. Она разбрасывает колготки в спальне, он не опускает крышку унитаза и забывает закрутить тюбик зубной пасты…

Через несколько месяцев они, строя романтические планы, собираются в Турцию или Египет, предвкушая подобие свадебного путешествия, ведь о браке оба думают с опаской. Проведя десять дней в одном номере, они, к ужасу своему, понимают, что совершенно не готовы к семейной жизни, уж друг с другом точно!

По дороге обратно, просидев на жестких стульях аэропорта три часа, они высказывают друг другу накопившиеся претензии, потом три с лишним часа в самолете, ночные огни за иллюминатором, остывший обед, поданный улыбающейся стюардессой, а по приезде на родину волна раздражения прорывается уже в очереди к паспортному контролю.

Такси, дорога, съемная квартира – и два ставших чужими человека, осознавших, что вместе проведенная ночь – еще не повод для знакомства.

Они встретятся снова через год, запоздало удивляясь, как могли быть такими безрассудными. В голове у обоих одна мысль: где были прежде мои глаза?! Она – не принцесса, он – не Лео Ди Каприо…

Разглядев Егора, лукаво пялившегося на нее поверх дымящейся кружки, Алла почувствовала, как подкашиваются ноги. Нет, если бы кто-то назвал это любовью с первого взгляда, она рассмеялась бы ему в лицо. Но, чего греха таить, сама она понимала: рядом находится то, чего она хочет больше всего на свете. Хочет, несмотря на то, что шансов немного, если судить по его шмотью, небрежно болтавшимся на руке часам от Baume&Mercier и замурзанным ботинкам, в которых даже под слоем грязи угадывалась внушительная цифра в условных единицах.

А он все смотрел и смотрел.

Дурманящим бархатным взглядом, от которого становилось нехорошо, руки цепенели, колени тряслись, а соски твердели… Он наверняка понимал мощь своей харизмы …

Егору же, околевшему от холода, в первый момент было не до амуров. Он продрог до самых костей, и если о чем-то мечтал, то только о горячем чае, лучше с лимоном и коньяком. Потому на Аллу он первое время не обращал никакого внимания. Однако съемки ролика все затягивались и затягивались. Съев еще одну булочку, он наконец-то посмотрел на девушку.

«Странно, – подумал он, разглядев ее лицо в полумраке. – Она словно не хочет быть красивой специально. Ноль косметики, мешковатая одежда, не позволяющая разглядеть фигуру, нескладные движения подростка, еще не умеющего обращаться с внезапно выросшим телом. Однако в этих порывистых жестах, голосе, взгляде было куда больше искренности и жизни, чем в порочных куколках, ночевавших у него дома. С куколками было скучно. Они были милы до того момента, когда, пресытившись сексом, начинали говорить: шмотки, тачки, брюлики, «Феррари», Кипр и Куршавель… То ли девушки инстинктивно чувствовали в Егоре запах больших денежек его отца, то ли молниеносными взглядами просчитывали стоимость часов и барахла, коим заваливала его проштрафившаяся Инна, но все после первой же ночи хотели как минимум колечко и сережки, как максимум – замуж и в Ниццу. Егору становилось скучно, и, выпроваживая очередную нимфу, он не испытывал никакого сожаления, и уж тем более не упоминал о том, что дозвониться ему она вряд ли сможет…

Алла же была другой. Возможно потому, что изначально не была настроена на сладкую жизнь бездумного мотылька.

– Что ты рисуешь? – спросил Егор.

Булочка была невкусной, холодной и какой-то плоской, точно на ней кто-то долго сидел…

– В основном, людей, – пожала плечами Алла. – Портреты.

– Маслом?

– Маслом. А что?

– Ничего. Просто сейчас куда ни приди – везде авангард, кубизм, постмодернизм. А ты рисуешь портреты. Или ты их тоже в каком-нибудь авангардном стиле рисуешь?

– Не рисую, а пишу, – обиделась Алла. – Рисуют на заборах… Нет, я предпочитаю классику. Вот твой бы портрет я написала. И назвала «Портрет Дориана Грея».

– Почему? – изумился Егор.

– Я его себе таким представляю, – тихо ответила Алла. – Красивым, легковесным и… порочным.

– Я кажусь тебе порочным? – усмехнулся Егор, но в глазах полыхнуло адское пламя.

– Еще бы.

Егор замолчал, прихлебывая остывший чай.

Алла обернулась на съемочную площадку. Пока ее никто не искал и не звал. Голубеву гримировали, Антон нервно прохаживался туда-сюда, откровенно подслушивая то, что говорила актриса.

– Я бы тебе попозировал, – сказал вдруг Егор.