По законам звездной стаи

Поверить в такое было просто невозможно!

В первый раз в жизни пройти по служебному пропуску друга в пафосный ночной клуб… И в этот же день произвести впечатление своим пением на одного из самых влиятельных продюсеров страны… Разве так бывает?

Нет, это сон, это иллюзия, которая развеется, как дым с первыми лучами солнца. Дима положил визитку на стол, зажмурился и сильно ущипнул себя за ногу. Потом медленно открыл глаза.

Визитка лежала на прежнем месте.

Дима осторожно взял ее, с нежностью смахнув с нее невесть откуда попавшие капли не то воды, не то водки. Где-то в желудке, куда пару минут назад бухнулось что-то тяжелое, как угольные камни, которые они с сестрой, надрываясь, таскали в детстве с железнодорожных вагонов, рискуя задеть головой контактный провод с напряжением в несколько тысяч вольт, разгоралось пламя. Кончики пальцев, которыми Дима касался картонки на столе, стали сначала теплыми, потом горячими. В голове гудело, как те самые тысячевольтовые провода, раскачивающиеся на ветру и искрящиеся от прикосновения друг с другом…

Дима решительно встал с места.

Наплевать, что нет денег, наплевать, что не открылось метро.

Он дойдет до дома пешком!

Хотя бы потому, что сидеть на месте у него уже нет сил.

Его распирало от желания поделиться с кем-нибудь счастьем, разрывавшим его изнутри.

За соседним столиком в компании ошалевших от спиртного и экстази молодых людей обоего пола веселилась полногрудая девица, выигравшая вип-карту от клуба «Пурга». Дима посмотрел на нее с плохо скрываемым снисхождением.

У него на руках была не просто карта, у него был карт-бланш.

До дома Дима добрался только утром.

События в развлекательном центре «Пурга» разыгрались часа в два ночи. Дима вышел из клуба примерно в половине четвертого.

Москва, грязная, душная и нелюбезная, встретила его неожиданной прохладой.

А что вы хотели?

Осень, осень, господа и дамы, сентябрь…

После душного помещения, где даже обилие кондиционеров, работающих на износ, не справлялось со смрадом, несущим из его нутра, загазованная столица показалась раем на земле. Несмотря на очень раннее утро, по улицам торопились люди, нервно гудели автомобили, а желающие прорваться в клуб хотя бы на пару минут все еще бились в истерике, пытаясь пройти фейс-контроль.

На улице Дима, поежившись, сунул бутылку шампанского в широкий карман. Горлышко угрожающе покачивалось, бутылка стремилась выскочить из кармана и грохнуться об асфальт, разлететься на тысячи осколков. А Диме было чрезвычайно важно дотащить ее до дома. В карманах нерадостно бренчала мелочь. Взять такси и домчаться до дома с ветерком было нереально, метро еще не открылось.

Ну и ладно!

Запахнув куртку, придерживая локтем бутылку, Дима решительно зашагал в сторону дома.

Москва не спала.

Как поется в известной песне, Москва не спит никогда. Столица гудела, переливалась огнями, но чем дальше оставался центр, тем меньше попадалось машин, тем реже слышались из дворов голоса людей.

Дима летел домой как на крыльях.

Последние пару километров удалось подъехать на открывшемся метро. Заспанная кассирша, отчаянно зевая, сунула ему карточку. На эскалаторе не было ни души. Вагон пустовал. Дима уселся на потертый кожаный диванчик и с наслаждением вытянул гудевшие от усталости ноги. Спать хотелось невероятно. Это хорошо, что ехать всего две остановки! Иначе Дима просто уснул бы прямо там, в вагоне и проснулся бы от невежливого толчка машиниста, загнавшего поезд в депо. Хорошо бы сейчас вытянуться на диванчике во весь рост, или, того лучше, свернуться калачиком, накрыться курткой и поспать минут шестьсот…

Но ласковый механический голос под потолком уже подталкивал Диму к выходу, напомнив не забывать вещи в вагоне. Дима зевнул и побрел к эскалатору. Предстояло еще ехать на учебу, а вечером, вечером…

Черт побери, нужно было придумать причину для того, чтобы отпроситься с работы, поискать желающего его подменить! А это непросто, потому как Петрович, сменявший его, мужик вредный и несговорчивый, а второй сменщик, Сашка, как раз ушел на больничный… Люди сновали туда-сюда, обгоняя Диму на эскалаторе.

Понедельник – рабочий день, к девяти и без опозданий, потому что начальник – зверь, на прошлой неделе выгнал Ленку, или Сеньку, или Ибрагима-оглы, без разницы, а ведь они опоздали-то всего на полчаса. Ну, что изменилось от получасового опоздания?

Ан нет, это Москва, Москва, милочки мои, здесь не принято щелкать клювом… На ваше место уже нацелились другие претенденты, а если работа нужна гастрабайтерам, то борьба за нее и вовсе походит на свару домашней болонки и оголодавших дворняг…

У Егора горел свет.

Дима миновал свою квартиру и поднялся наверх.

Приятель открыл дверь сразу, без глупых вопросов: «Кто там?»

Дима потянул носом. На горле предательски заходил кадык. Из кухоньки такой же стандартной однокомнатной хрущевки, как и у Димы, несло запахом кофе и огненной, похожей на солнце яичницы, с сочными проплешинами резаного лука.

Егор был уже одет.

– О, появился, – иронично поднял бровь Егор. – Входи. Голодный, как всегда? Маринка позвонила мне уже в два часа, разбудила, спрашивала, где ты шляешься.

– Ей-то какое дело? – пожал плечами Дима, скидывая грязные туфли и вынимая бутылку из кармана.

– Она не одна приехала и не хотела, чтобы ты прервал симфонию бушующей страсти. Просила тебя приютить, если ты явишься ночью. Так что домой тебе хода нет. Ты на занятия пойдешь?

– Пойду, наверное, – задумчиво кивнул Дима, сунув в рот горбушку хлеба. – Куда мне еще идти-то? Маринка, я так полагаю, учиться сегодня отказалась?

– Ну, гранит науки ей в это утро не по зубам, – рассеянно произнес Егор, садясь за стол и честно разделяя дымящуюся в сковороде яичницу на две части. – Кофе варить не буду, опаздываю. Если хочешь, можешь оставаться и спать. Я так полагаю, что из тебя сегодня тоже ученик никудышный.

– Я на прошлой неделе уже два раза пропускал, – невнятно пробурчал Дима, набивший рот восхитительной массой из жареных яиц и лука. – Меня уже предупреждали, что добром это не кончится. Так что пойду. Отосплюсь на парах. А потом мы с тобой отпразднуем наш вчерашний поход.

– А что, есть что праздновать? – с любопытством сверкнул глазами Егор. Дима гордо задрал нос, порылся в кармане и вытащил из нее любовно взлелеянную визитку Люксенштейна. Егор округлил глаза.

– Сам ко мне подошел, – похвастал Дима. – Предложил прослушать меня. Ну и велел позвонить сегодня.

Егор ехидно ухмыльнулся.

– Давай, звони. Ты слышал, что я тебе вчера говорил? Юре свежее мясо требуется.

– А мне по фигу, – решительно произнес Дима. – Это шанс, понимаешь, шанс! Я хочу быть артистом и ради этого на что угодно пойду.

– Мне нравится ваша решимость, Дмитрий, но не нравятся ваши методы, – неодобрительно покачал головой Егор.

– Гош, тебе не понять этого.

– Почему это?

– Да потому, что ты никогда не был бедным! Папочка купил эту квартирку, тебе есть, что есть, есть, что пить, и есть, что надеть. Тебе не приходится учиться днем, работать ночью. У тебя хорошая работа и вполне предсказуемое стабильное будущее. А я? Так и проторчу в магазине всю жизнь, а потом, даже если нормально закончу Гнесинку, буду подвывать в хоре в седьмом ряду, в то время как какой-то безголосый Влад Голицын огребает бешеные деньги за фанерные концерты. Я хочу большего. Я не Влад, я петь умею. И не буду разбазаривать все, что заработаю. Буду откладывать деньги, чтобы иметь возможность потом выбраться из кабалы.

– Ну-ну, – скептически протянул Егор, поднимаясь из-за стола. – Как говаривал знаменитый Денис Алкин, изображая не менее известную Агату Маринову, – предохраняйтесь! Ты идешь? Мне пора.

– Иду, – кивнул Дима, закидывая в рот громадный кус яичницы, обжигаясь и чертыхаясь. – Бутылку у тебя оставлю. Ты сегодня надолго?

– Вряд ли. Спать хочу, как суслик, – скривился Егор, открывая входную дверь. – Сдам материалы, отработаю текучку и сбегу как будто на задание. Сегодня понедельник, особой работы не будет. Часа в четыре буду дома. А ты?

– А я позвоню Люксенштейну после трех часов, а там как попрет. Может быть, если повезет, сегодня же поеду на прослушивание. Одолжи пару сотен? У меня зарплата через неделю, я сразу отдам…

Егор сунул Диме пару сотенных купюр и запер дверь. Жесты у Егора получались аристократическими, изящными и естественными. Диме вспомнился роман Дюма. Именно руки Атоса, который совершенно не обращал на них внимания, приводили в отчаяние Арамиса, столь тщательно холившего свои.

– Спасибо, – пряча деньги в карман, сказал Дима. – На телефон надо хоть сотню положить, а то я в бесконечном минусе. Как я тебе позвоню-то с великими новостями, если у меня денег на счету не будет?

– Да с любыми новостями звони, – сказал Егор. – Мне интересно, чем там у вас дело кончится.

– А чем оно должно кончиться? – осведомился Дима, спускаясь по лестнице.

– Свадьбой! – рассмеялся Егор и ткнул его кулаком в спину. – Садись в машину, подброшу до вашей шарашкиной конторы.

Люксенштейн назначил встречу Диме у себя. С занятий пришлось сбежать, впрочем, ради такого дела – не жалко. «Пару» актерского мастерства, которую преподавал сам Шаталов, пропускать не хотелось. На его занятиях студенты никогда не скучали. Но что поделать? Судьба подбрасывала единственный шанс, второго такого случая могло и не быть.

Дом известного продюсера находился в сталинской высотке в самом центре Москвы. Добраться туда можно было без особого труда, от метро всего пара шагов. А вот пройти внутрь было весьма проблематично. На входе в подъезд непрошеных гостей встречал самый настоящий турникет и охранник с мощными металлическими плечами и полным отсутствием интеллекта на челе. Он долго и придирчиво изучал Димин паспорт, бухтел в телефонную трубку, да еще потом обыскал парня с ног до головы. Пропустить наверх Диму ему все-таки пришлось, но сделал он это с таким вздохом, точно старый цэрэушник, принявший за Бен Ладена скромного торговца шаурмой.

За тяжелой створкой из металла, стилизованного под натуральный дуб, гремела музыка. Дима дважды нажал кнопку звонка, пригладил взъерошенный ежик волос и придал лицу приятное выражение. Спустя минуту дверь открылась. На пороге стоял молодой блондин, который являлся составляющей частью эстрадного трио «Тротил». На блондине была умопомрачительная рубашка под крокодиловую кожу и потертые джинсы эксклюзивной работы. Довершали ансамбль лакированные туфли с острыми носами и пудовая золотая цепь на мощной шее бывшего стриптизера. Он вопросительно дернул подбородком: мол, чьих будешь, холоп?

– Я к Юрию Маратовичу, – робко сказал Дима.

Блондин скривился и оглядел Диму с ног до головы. Не сделав ни одного шага в сторону, он лишь распахнул дверь сантиметров на десять пошире. Для того чтобы протиснуться, Диме пришлось едва ли не прижаться к мускулистому торсу, благоухающему дорогой туалетной водой и свежим потом.

Заперев дверь, блондин приглашающе мотнул белой гривой и, покачивая бедрами, пошел по узкому коридору в сторону гремевшей музыки. Дима покосился на свои старенькие кроссовки: может, снять? Но блондин был обут, и Дима, махнув рукой, пошел следом, украдкой озираясь по сторонам.

Вокруг было… богато.

Но даже для не развращенного роскошью взгляда Димы богатства было чересчур много. Дорогие обои переливались металлическим блеском. Со стен смотрели диковинные рожи африканских божков и леопардов. На потолке сияла громадная хрустальная люстра, которой больше подошло бы украшать концертный зал средних размеров, а не коридор хоть и большой, но все же всего лишь квартиры. Пол устилал пошловатый ковер, имитирующий шкуру леопарда. На шкафчиках и полочках переливались безделушки всех фасонов и цветов. В гостиной сидела целая толпа – так показалось Диме вначале. Слегка растерянный, он только через полминуты понял, что в комнате всего пять человек, не считая его: парни из группы «Тротил», сам Люксенштейн в пестром китайском шелковом халате и какое-то странное существо бомжеватой наружности. Дима не сразу сообразил, что это виденный им этой ночью Гия Кантридзе – вид у того был самый непотребный. Все остальные привидевшиеся гостю фигуры оказались лишь бесконечными отражениями в многочисленных зеркалах.

Под глазом у Гии наливался бланш и, кажется, были выбиты зубы. Его локоны, которыми он гордился, были острижены под самый корень, рубашка разорвана по шву, пуговицы на груди отсутствовали, только одна, чудом уцелевшая, была застегнута на животе. В разрезе виднелась чахлая, поросшая густыми волосами грудь. Над поясом торчал изрядный пивной животик. Кантридзе держал в руках вилку, с которой свешивался кус мяса. Приход Димы никак не отразился на разглагольствованиях Кантридзе. Он бросил на Диму косой взгляд и продолжил орать охрипшим голосом:

– …я вообще не понимаю, на что он обиделся! То, что он возомнил себя звездой, не дает ему права так поступать с прессой. Да, я влез в его личную жизнь. Но он какой-никакой артист… Он выбрал публичность! И должен быть готов к тому, что рано или поздно о его делишках узнают…

Гия на секунду замолчал, но лишь только для того, чтобы отхлебнуть вина. Люксенштейн махнул Диме рукой, мол, садись. Дима присел на краешек дивана, стараясь держаться подальше от вилки в руке Кантридзе, которой тот махал излишне экспрессивно.

– Ну, спишь ты с собственным охранником, и что? – возмущался Кантридзе. – Ты ж звезда! Либо трахайся так, чтобы никто про это не знал, либо готовься к заголовкам в газетах. А он, видите ли, обиделся…

– Может, это не Алмазов? – предположил Люксенштейн.

– А кто? – взорвался Гия. – Папа римский?

– Да мало ли про кого ты писал…

Гия махнул рукой, отхлебнул вина и сморщился, схватившись за челюсть.

– В последнее время я писал только про него! Вся эта история про то, что он нанял себе охранника для интимных утех, вылезла наружу на прошлой неделе. До меня об этом никто не писал, ну, разве что пацан один из газетки «Желтуха». Но у него связей не хватило докрутить эту историю до конца. И что мне теперь делать? Он же в суд подал, да еще вот… – Гия повернулся к зеркалу и с отвращением запустил пальцы в проплешины на голове.

– Феерично, – хмыкнул Люксенштейн.

– Феерично, – передразнил Кантридзе. – Да я на люди не могу показаться в таком виде.

– Побрейся наголо, – посоветовал Юрий и повернулся к Диме. – Угощайся, мы тут пока поговорим…

– Спасибо, я… не голоден, – соврал Дима, отводя тоскливый взгляд от стола.

Скатерть-самобранка ломилась от всякой снеди. Тут была и красная рыбка, и икра в открытой банке, в которой по-простецки торчала столовая ложка. В центре на широком блюде была выложена небрежно разломанная курица-гриль, рядом с которой привалилось нарубленное щедрыми ломтями копченое мясо. Разные баночки, скляночки, тарелочки и блюдца свидетельствовали, что подобная роскошь тут отнюдь не в диковинку …

Не доедают, не допивают…

«Эй, человек, почки заячьи царице один раз!» «Принесите мне вон тот кувшин, мы в него будем кости бросать…»

Дима сглотнул и отвернулся, разглядывая комнату.

Гостиная была шикарна, как и вся жилплощадь, но во всем этом варварском великолепии явно не хватало чего-то очень важного.

Дима сразу понял это.

Крохотная квартирка соседа Егора и шикарные апартаменты продюсера были схожи в одном: и там, и здесь к убранству явно не прикасалась женская рука. Егору заводить семью было некогда, да он и не стремился к этому. Квартира Люксенштейна была холостяцкой берлогой, куда тот заваливался, чтобы отдохнуть от семьи. Ведь если верить прессе, семья у Юрия имелась: жена и двухлетний карапуз. Впрочем, супругу Люксенштейна в тусовках никогда не видели. Она сидела дома, скучала или ходила по салонам и магазинам, передав права на воспитание ребенка многочисленным нянькам и мамкам, как в сказке о царе Салтане. Работа Люксенштейна была для нее вечным табу. Они познакомились на прослушивании, где юная неопытная Оксана, чудом попавшая в приемную Люксенштейна, пыталась самовыразиться в том, что она считала вокалом. Пение Оксаны продюсер забраковал сразу. Однако с прослушивания не отпустил, пригласив в ресторан, а потом вот в эту самую квартиру. Оксана провела вместе с Люксенштейном два дня, в течение которых продюсер задавал ей разные вопросы, в основном касающиеся ее здоровья, а также родственников. Девушка тогда не поняла, почему Юрия так порадовало, что у нее из родни – одна престарелая бабушка, да и та где-то на Украине, а здоровье позволяет Оксане таскать ящики в винно-водочных магазинах, где она подрабатывала в предвкушении карьеры певицы. По истечении двух дней продюсер сделал Оксане странное предложение: выйти за него замуж, но при этом распрощаться с мыслью об успехе.

– Ты должна родить мне ребенка, в идеале – сына, – вкрадчиво пояснял Юрий своим обволакивающим голосом. – Сцена что? Завтра есть, послезавтра нет. Я обеспечу тебя на всю жизнь, но ты должна родить мне здорового наследника.

Оксана согласилась. В предложении не было ничего ужасного, тем более что в постели она не испытывала отвращения к Юрию. Да, немолод, и на мачо-любовника продюсер не тянул. Оксана заметила, что в постели Юрий словно делал нудную и не очень приятную работу.

Оксана забеременела почти сразу. Как только Юрий узнал о том, что станет отцом, он отгрохал шикарную свадьбу. Оксана была счастлива. Ее не расстраивало даже то, что на церемонии не присутствовали родственники с ее стороны. Бабушка была слишком стара и больна, чтобы приехать поздравить внучку, а немногочисленных подружек, появившихся в Москве во время скитаний в закулисном пространстве, Юрий приглашать не разрешил. Подружкой невесты была модная Аксинья Гайчук, другом жениха – молодой певец, протеже Люксенштейна Влад Голицын.

Гости на свадьбе упились в дым.

Оксана поначалу с радостью принимала льстивые поздравления и подношения раскрученных гостей из светского общества, но очень скоро «бомонд» ей наскучил. Ну, и чем он отличается от той же дискотеки в Новолипках? Вон гламурная и пафосная Гайчук поливает бранью опрокинувшего на нее бокал официанта. Тот краснеет и закрывает глаза, такого отборного мата Оксана не слышала даже от деревенского тракториста дяди Леши! Чуть поодаль совершенно пьяный телеведущий Александр Галахов показывал стриптиз, демонстрируя недавно подкачанное до внушительных выпуклостей тело. В бассейне, в вечернем платье, колыхавшемся прозрачной медузой, болталась изрядно окосевшая Маша Скуратова, с силиконовых губ которой текла помада прямо на арбузные груди. В уголке, курчавый, как пудель, политик Немчинов в компании с безголосой певичкой Танечкой Евсеевой скромно терли носы, стряхивая кокаин, которым угостились в туалете, не особенно прячась от общественности. Выпивка лилась рекой, замученные официанты сновали в жарком, сверкающем стразами людском океане, как шустрые сельди.

– А где наш молодой? – вежливо осведомился Виктор Дербышев, композитор и продюсер, на кастинг проекта «Созвездие» которого Оксана так и не попала, срезавшись на отборочном туре. Дербышев лучезарно улыбнулся, растянув свои толстые губы до самых ушей. Глядя на его маленькие, слегка заплывшие глазки, Оксана невольно подумала, что с его крупными чертами лица, мясистым носом и толстыми пальцами он похож скорее на поросенка, чем на известного композитора. Ну вылитый хряк тети Стеши, который задирал свой пятачок, когда его приходили покормить!

– Где-то с гостями, – улыбнулась Оксана. – Минут пять как отошел куда-то…

На самом деле новоиспеченный супруг отсутствовал уже как минимум полчаса. Оксана начала тяготиться своим одиночеством. Тем более что изрядно подпившие гости уже не обращали на нее никакого внимания. Их гораздо больше интересовала совместная пляска на столе Гайчук и Галахова. На парочке уже почти не осталось никакой одежды. Галахов лил на Аксинью что-то, смахивающее на шоколадный сироп, и слизывал коричневые потоки с ее небольших грудей. Гайчук притворно стонала, изображая томную страсть…

Оксана сунула пустой бокал официанту и отправилась искать супруга.

Люксенштейна нигде не было видно. Оксана обошла зал ресторана и направилась во внутренний дворик. Там тоже было многолюдно, но среди курящих и болтавших о разных пустяках людей Юрия она не заметила. Оксана поджала губы и пошла обратно в зал, по пути налетев на певицу Соню, которую за немалые бабки раскручивал Люксенштейн.

Соня была хороша и об этом прекрасно знала. Певица из нее была не ахти, о чем она смутно догадывалась, стараясь компенсировать недостаток таланта обилием секса в клипах и склочным характером. Оксана видела Соню до свадьбы всего пару раз, и оба раза Соня вела себя несколько странно. Не сказав Оксане вроде бы ни одного обидного слова, она, как говорится, опустила ее ниже плинтуса…

– Привет, – буркнула Соня. – Классное платье. Юрия ищешь?

– Спасибо, твое платье тоже очень красивое, – автоматически ответила комплиментом Оксана. – Ты его видела?

Соня вытащила из сумки пачку длинных дамских сигарет и неспешно прикурила, всем своим видом показывая, как она презирает новую жену своего продюсера.

– Да, видела, – небрежно сказала она. – Буквально пару минут назад, на втором этаже. Они с Голицыным обсуждали какой-то проект.

Глаза Сони насмешливо блеснули. Знай Оксана певицу подольше, наверняка бы заподозрила подвох, но сейчас, удрученная отсутствием мужа, она торопливо поблагодарила и побежала наверх. Соня злобно усмехнулась ей вслед, бросила едва раскуренную сигарету на пол и, крадучись, пошла следом за Оксаной.

На втором этаже было пусто и душно.

Оксана нерешительно остановилась на верхней ступеньке и позвала мужа. Ей никто не спешил ответить. В коридоре второго этажа было тихо, и только где-то в глубине играла музыка и слышались глухие голоса.

Оксана пошла вперед. Да, за одной дверью что-то жило и двигалось…

Толстые ковры на полу сделали шаги Оксаны совершенно бесшумными. Она подумала, что не будет ничего страшного, если она ненадолго прервет переговоры Юрия и Влада, ведь гости ждут внизу! Нехорошо оставлять их без хозяев праздника надолго. Оксана взялась за ручку и потянула ее вниз… Картина, которую Оксана улицезрела в приоткрытую дверь, повергла ее в шок. В кабинете Влад Голицын со спущенными штанами опирался на массивный стол, а позади него, вплотную – молодой супруг Юрий Люксенштейн. Его движения были нервными и прерывистыми, сопровождаемыми глухими шлепками. Влад жмурился, стиснув зубы, длинная челка закрывала лицо.

Оксана, не в силах больше смотреть на происходящее, закрыла дверь и повернулась. За спиной стояла Соня.

– Ну как спектакль? – ехидно осведомилась она.

– Пошла ты… – ответила Оксана и оттолкнула Соню с такой силой, что та отлетела к стене, заверещав, как свинья, на которую неожиданно кто-то наступил. Шлепки и постанывания за закрытыми дверьми смолкли. Оксана чувствовала себя гадко, как никогда в жизни. Золото и бриллианты, которыми, как еще недавно казалось, будет выстлана вся ее дальнейшая жизнь, оказались дешевой бижутерией, карета – подгнившей тыквой, хрустальные башмачки немилосердно жали, а принц, прекрасный принц, будущий правитель империи – оказался…

А она, дурочка, поверила в сказку о Золушке!

Шикарное платье стало вдруг душным и тесным, корсет стискивал талию в медвежьих объятиях. Оксана выбежала во дворик, в котором на этот раз почему-то не было ни души, уселась на ажурную металлическую скамейку, не обращая внимания на то, что подолом метет заплеванные окурки, и расплакалась.

Кто-то подсел рядом, молча и почти незаметно. Оксана нервно отодвинулась, думая, что это супруг или того хуже – мерзкая Соня. Но тут наманикюренная ручка протянула Оксане носовой платок, который та взяла не глядя, вытерла слезы и высморкалась. И только после этого повернулась и увидела Аксинью Гайчук, растрепанную, влажную от пота, с размазанным макияжем. На ее некрасивом, вытянутом лице с массивной челюстью читалось участие.

– Ты чего тут ревешь белугой? – недоуменно произнесла она.

Оксана, которая только что с большим трудом смогла обуздать клокочущее в груди отчаяние, разревелась снова и неожиданно для самой себя выплеснула сжигающую ее обиду. Она рассказала все девице, которую видела всего третий раз в жизни. Оксана ожидала, что Гайчук начнет охать и ахать, а потом понесется рассказывать всем «горячую новость». И тогда позора не избежать! Но Аксинья молчала. Она выслушала, потом вытащила сигарету и закурила, протянув пачку Оксане. Та замотала головой, отказываясь.

– Вот что я тебе скажу, подруга, – весомо произнесла Гайчук. – Ты о том, что увидела, лучше забудь. То, что Юрик периодически спит с мальчиками, всем хорошо известно, просто об этом не принято говорить. И про то, что женился на тебе для отвода глаз, все знают. Тебе в этой ситуации надо вести себя мудро.

– Да пошел он, – злобно выдохнула Оксана. – Завтра же на развод подам.

– Ну и дура, – грубо оборвала ее Аксинья. – Ты что, думала, в сказку попала? Уясни себе одну простую вещь: в шоу-бизнесе мужиков нет, есть только проститутки мужского рода. Тут все продаются за пятак. Чего ты возмущаешься? Муж-педик? Ха!

Гайчук затянулась и с шумом выпустила дым.

– Да на нашей сцене из натуралов остались только Шниферсон и Лев Данченко, да и то лишь потому, что им в обед сто лет. Остальные торгуют своей задницей направо и налево. Но для прессы и общественности все они стопроцентные мужики. И жены их с придыханием рассказывают, какая у них крепкая семья, как они любят друг друга и все такое…

– Но это же бред, – возмутилась Оксана.

– Это не бред, а плата за сказку. И тебе надо научиться так жить. Родишь Люксенштейну ребенка и будешь в шоколаде всю оставшуюся жизнь. Для души и тела заведешь себе любовника помоложе, в идеале – с ведома мужа. И будет у вас полный ажур. У него своя личная жизнь, у тебя своя, а для прессы и лоховатой общественности будете изображать счастливую семью.

– Я так не смогу.

– Сможешь, – криво усмехнулась Аксинья, выпуская из носа клубы дыма. – Когда поймешь, каким дерьмом была твоя прошлая жизнь по сравнению со всем этим…

Она повела рукой, показывая на шикарный ресторан, ткнула пальцем в бриллиантовые серьги и колье на шее Оксаны, на кольцо с большим солитером.

– То, что твой муж спит с молоденькими мальчиками, лишь малая плата за красивую жизнь. Поначалу будет трудно, но постепенно привыкнешь. А он компенсирует свои «недостатки» деньгами и брюликами. И поверь мне, это гораздо приятнее, чем терпеть рядом престарелое тело с амбициями.

– Я думала, у нас семья будет, – как-то жалко произнесла Оксана.

Гайчук рассмеялась хищным смехом сытой гиены, обнажив крупные плотоядные зубы.

– Семья… да кому она нужна, эта семья? Живи, девочка, в свое удовольствие, наслаждайся. Привыкай, короче. А сейчас вот тебе косметичка, иди в туалет и как следует умойся. У тебя все-таки свадьба. Начинай привыкать к своему новому статусу.

И Оксана стала привыкать.

Юрий ни словом не упомянул о произошедшем, появившись вместе с Владом на празднике. Оксана присоединилась к мужу через четверть часа, с красными глазами, но улыбающаяся и с виду вполне счастливая. Соня нервно хихикала в сторонке и о чем-то шептала пьяному Кантридзе.

После свадьбы Оксана видела мужа редко. Бывало, неделями не слышала даже его голос. И, как предсказывала Аксинья Гайчук, к этому тоже можно было привыкнуть. Роскошное безделье изо дня в день, шикарные магазины, в которых можно было купить все, что угодно, изысканная еда, новые подружки – жены таких же богатых мужчин, часть из которых работала в шоу-бизнесе… После рождения наследника маленькой империи Люксенштейна жизнь Оксаны почти не изменилась, разве что она стала потихоньку встречаться с сыном соседа, банкира Серова, недавно сменившего сорокалетнюю жену на молоденькую модельку с тощими ножками и отсутствующим взглядом. Сын Серова был всего на пару лет моложе Оксаны, так что они прекрасно поладили друг с другом.

И все же Оксане было на что пожаловаться.

Смертельная скука преследовала ее ежедневно. Вечеринки и приемы быстро приелись. Она по-прежнему не видела никакой разницы между светским обществом Москвы и сельским клубом родной Новолипки. Москвичи, кстати, были еще хуже. Наглые, жадные, искренне считающие, что мир принадлежит им, они не стеснялись жить по принципу курятника: клевать ближнего и гадить на нижнего. Оксана старалась привыкнуть к этому, как и к постоянным отлучкам мужа в его холостяцкое гнездышко.

Парни из трио «Тротил» нестройной шеренгой потянулись к выходу. Блондин промямлил, что им завтра рано вставать и ехать на съемку. Люксенштейн милостиво кивнул. Дима снова бросил взгляд на стол, сглотнув слюну. Гия, заметивший этот взгляд, наклонился к уху Юрия:

– Пацан жрать хочет, а взять стесняется. Давай выйдем? Тем более что тебе, я так думаю, надо его… прослушать…

Слово «прослушать» Гия произнес весьма многозначительно, очевидно, полагая, что на «прослушивание» пригласят и его. Юрий частенько заставлял молодых парней ублажать не только его, но и его друзей и собутыльников, к коим относился и Кантридзе. Правда, это большей частью распространялось на безголосых бездарей, решивших, что одна ночь с крупным продюсером что-то изменит в их жизни. Своими настоящими «проектами» Люксенштейн ни с кем не делился. Каждого из трио «Тротил» он «прослушивал» самостоятельно, по нескольку раз до того, как сколотил из них группу, да и позже парни периодически оставались с Юрием, радуя его стареющее естество.

– Ты угощайся, а я пойду Гию провожу, – произнес Люксенштейн, поднимаясь с дивана.

Гия нехотя поднялся и нервной трусцой последовал к выходу, не переставая жаловаться на коварного Алмазова, лишившего его волос и репутации отважного разоблачителя псевдозвезд. Они вышли за дверь и притаились в коридоре. Гия скорчился от беззвучного хохота, глядя, как Дима жадно набивает себе рот едой. То, что парень был смертельно голоден, почему-то показалось Кантридзе невероятно забавным. Люксенштейн сурово посмотрел на Гию, но его и самого порадовало, что пришедший на прослушивание парень мечет со стола, как голодный волчонок. У парня прекрасный голос, он хорош собой, в перспективе из него можно вылепить настоящего артиста! Дела его идут не блестяще, а значит, не будет капризничать и легко согласится на все условия.

Проводив Кантридзе, Люксенштейн несколько минут сидел на кухне, курил сигару. Выждав десять минут, Юрий вошел в комнату. Дима вскинул на него испуганные глаза и покраснел, не зная, куда деть обглоданную почти до косточки куриную ногу.

– Кофе будешь? – буднично спросил Люксенштейн.

Дима нервно замотал головой – мол, «нет!», потом так же нервно кивнул.

– На кухне возьми и мне принеси, – устало сказал Юрий, развалившись на диване. – Сахар в шкафу, мне два кусочка. Чашки там же.

Дима мгновенно испарился.

Юрий заметил, что косточку он забрал с собой, чтобы обглодать ее в спокойной обстановке. Кофе Дима принес через минуту. Чашки были мокрыми, очевидно он сполоснул их перед тем, как налить.

Пили молча.

Дима не решался начать разговор. Юрий же, предвкушая скорую развязку, смотрел на Диму сквозь ресницы. Тот нервно ерзал на месте.

– Знаешь песню, которую Влад вчера пел? – вдруг спросил Юрий. – «Прощай» называется…

– Знаю, – смущенно признался Дима.

– Спой мне ее. Прямо так спой, акапельно.

Дима откашлялся и запел.

Юрий расслабленно лежал на диване, стараясь скрыть нарастающее возбуждение и восторг. В исполнении этого мальчика песня приобрела совсем другое звучание. Она стала трогательнее, чище и искреннее. Дима старался изо всех сил, вкладывая в незамысловатые слова всю душу.

– Хорошо, – произнес Люксенштейн со странной интонацией в голосе. – Только одно замечание. У тебя горло не прогрето как следует. Прежде чем распеться, нужно было выпить рюмку коньяку. Я бы налил, чтобы ты спел еще раз, но, похоже, бутылка уже пуста.

Дима перевел взгляд на пустую тару на полу.

Ему хотелось заплакать. Он даже хотел предложить сбегать в ближайший магазин за коньяком, но тут он вспомнил, что у него нет денег.

– Впрочем, есть способ не хуже, – вкрадчивым голосом произнес Люксенштейн.

– Я могу сходить на кухню и сделать гоголь-моголь, – предложил Дима.

– Не нужно никуда ходить, – улыбнулся Люксенштейн, распахивая халат.

Дима колебался лишь секунду…

Домой Дима вернулся только на следующий день, после ночи, сильно смахивающей на оргию. Продюсер был неутомим, Дима же мужественно терпел все, всерьез полагая, что от этого зависит его дальнейшая судьба. Ощущения были омерзительными. Зажмурившись, он кусал подушку от унижения и боли…

Егор, как ни странно, был дома.

Марина тоже сидела у него, в тонком халате, несмотря на довольно прохладную погоду. Ее простенькое лицо блистало свежим аляповатым макияжем. Марина сидела за столом, закинув ногу на ногу. Егор, увидев Диму, столь явно вдохнул с облегчением, что Дима позлорадствовал. В последнее время Марина его угнетала, а ее бесконечные сексуальные эксперименты с мужиками категории «кошелек на ножках» изрядно надоели. Запираясь в квартире, Марина плевать хотела на то, что Диме тоже нужно было где-то ночевать, и не открывала, как бы он ни стучал и ни звонил. В итоге Диме то и дело приходилось спать у Егора валетом, на узком, как боковая полка плацкартного вагона, диване. Егор мужественно терпел неудобства, но Дима не мог не понимать: ему это совсем не по душе.

Марина ела мармелад, который явно купила сама, поскольку мармелад обожала, как пресловутая няня из сериала. Егор сладкое не ел и томился, не чая избавиться от надоевшей гостьи. На Диму Марина посмотрела с неудовольствием: он помешал ей совращать Егора…

Дима бросил в угол пакеты, по-хозяйски налил себе чаю. Из пакетов посыпались упакованные в целлофан модные шмотки с хищными лейблами. Дима подавил ядовитую усмешку, видя, как округлились глаза Марины.

– Дима, – с плохо скрываемой завистью в голосе, спросила Марина, – ты что, ограбил банк?

– Не ограбил, а сорвал, – с гордостью ответил Дима, отметив про себя, что голос Марины дрожит.

Она недоуменно смотрела на него, а потом, не выдержав, принялась потрошить пакеты, то и дело издавая возгласы удивления. Лицо Егора было непроницаемым, однако он явно понимал, что произошло. Марина рылась в вещах, прикидывала их на себя, словно не понимая, что тряпье мужское, стонала, как раненая кошка, всхлипывая от ничем не сдерживаемой зависти.

– Димка, – прерывающимся голосом сказала она, – тут барахла штуки на две баксов, если я не ошибаюсь. А я не ошибаюсь. Откуда у тебя деньги? Ты правда в казино выиграл?

– Вот еще, – самодовольно произнес Дима, раздуваясь, как барабан. – Люксенштейн дал. Мы с ним заключили контракт. Он берет меня под свое крыло…

Марина, подошедшая было к зеркалу, охнула и села мимо кресла, прижав фирменную кофту к груди.

– К-как Люксенштейн? – пролепетала она. – Когда? Где ты с ним познакомился?

– Позавчера, в клубе, куда мы с Егором ходили, – небрежно произнес Дима. – Я спел под караоке и привлек его внимание, он пригласил меня на прослушивание. Вчера вечером я спел для него у него на квартире – и все, дело в шляпе! Он мне денег дал, сказал, чтобы я поприличнее оделся…

Дима осекся, решив, что обо всех нюансах прослушивания лучше умолчать.

По лицу Егора скользнуло что-то непонятное: не то огорчение, не то сочувствие. Во всяком случае, брови чуть заметно дернулись вверх, а губы непроизвольно сжались. Марина ничего не поняла. Она подлетела к Диме и начала дергать его за руку, как надоедливый ребенок, выпрашивающий у родителей сладкое:

– Димочка, а можно я с тобой к нему схожу? У меня и репертуар готов, можно альбома три записать, как минимум… Ты же знаешь, что я талантливая! Хотите, я вам сейчас спою свою новую песню?

Марина открыла рот, однако Егор решительно поднялся с места:

– Все, господа хорошие, концерт по заявкам окончен! У меня через час встреча, двигать надо. Давайте скоренько к дверям и там пойте все, что вам заблагорассудится.

– А тебе в какую сторону? – спросил Дима.

– А тебе?

– Подбросишь до работы? Мне надо вещи забрать.

– Подброшу, – согласился Егор. – Маринка, давай, на выход! Цигель-цигель, ай лю-лю!

– Дима, – канючила Марина, – ну можно я с тобой поеду?! Я уже полгода пытаюсь к нему прорваться, ну что это за невезуха? Я все ноги сбила, туда-сюда бегая, а меня к нему на пушечный выстрел не подпускают… Ну, пожалуйста!

– Марин, я его непременно спрошу, – пообещал Дима, но Егор, стоявший за спиной Марины, ехидно ухмыльнулся, понимая, что никакого шанса у Марины не будет. Уж слишком долго она вела себя как последняя свинья, чтобы ей вот так легко и непринужденно простили все выходки, включая тот случай, когда Диме пришлось ночевать в подъезде на окне: Марина заперлась в квартире со своим новым хахалем, а Егора не было дома. Дима просидел на холодных ступеньках всю ночь и простудился…

Марина тоже не поверила в Димину искренность и продолжала канючить. Она не поленилась спуститься с ними к машине и долго стояла, не позволяя закрыть дверцу. Егор не выдержал и рявкнул на нее. Только тогда она, шлепая тапочками по лужам, поплелась обратно в подъезд.

– Тебе на самом деле надо на встречу? – спросил Дима.

– Мне в магазин надо, – хмуро ответил Егор. – Масло надо купить машинное да пожрать что-нибудь. А тебе на работу действительно?

– Да я еще утром уволился, – рассмеялся Дима. – Надо же было как-то от Маринки отделаться… Очень уж она доставучая.

– Это да, это конечно, – согласился Егор, гневно просигналив подрезавшему его «Мерседесу». – Я так полагаю, что никакого прослушивания ты для нее не устроишь?

– Вот еще, – фыркнул Дима. – Конкурентов надо давить в зародыше. Мало ли что… И потом, я сам там еще на весьма шатких правах. Что Юрий обо мне подумает, если я на второй день приведу к нему кучу своих знакомых и попрошу их куда-нибудь устроить? Мне о себе надо думать.

– Очень правильная позиция, – все так же хмуро сказал Егор. – Так что вчера было? Ты только пел или еще и…

– Или, – мгновенно нахмурившись, произнес Дима. – Только обсуждать я это не хочу.

– Ну и правильно, чего там обсуждать, – пожал плечами Егор.

На его лице снова не дрогнул ни один мускул, но Диме показалось, что ему противно.

– Ты меня осуждаешь? – после недолгой паузы спросил Дима.

Егор усмехнулся и отрицательно покачал головой.

– За что тебя осуждать? Ну, продал ты свое младое тело, ну и что? Знаешь, как говорил кардинал Ришелье Д’Артаньяну: «Вы для того и приехали в Париж, чтобы продаться подороже». Так что считай, что ты еще легко отделался. С тебя потребовали только тело, а не душу. Ты – все еще ты, радуйся этому.

Дима не ответил.

Егор тоже замолчал.

Припарковавшись около большого магазина, торгующего разными аксессуарами для автомобилей, Егор вдруг повернулся к Диме. На его лице читалось неприкрытое любопытство.

– Слушай, а как же Голицын? Ты не знаешь, что с ним теперь будет?

– Я спрашивал, – смущенно улыбнулся Дима. – И Юра… Ну, Юрий Маратович мне все рассказал. Ты был прав. Больше он не будет поддерживать Влада. Более того, сделает все, чтобы Влада больше никто не поддерживал.

Егор кивнул, но на его лицо набежала тень.

– Ты чего? – нахмурился Дима.

– Боюсь, что в твоем случае это тоже означает пожизненное рабство, – серьезно сказал Егор. – Стоило Владу брыкнуться посерьезнее, его сразу же изгнали из стойла, отлучили от кормушки и сняли золоченую попону. Ты не думаешь, что с тобой все будет точно так же?

– Я, в отличие от Влада, человек поющий, – обиделся Дима. – Между прочим, я могу даже оперные арии петь! А Влад, с его голоском в пол-октавы, ни на что не годится, только что вывеска красивая.

– Да сколько их, поющих и красивых, прозябают в неизвестности, – скептически фыркнул Егор.

– Ты так говоришь, как будто не рад за меня!

– Почему? Я за тебя очень даже рад. Правда, это не значит, что мне твои методы нравятся…

– Не у всех отцы олигархи, – зло парировал Дима.

– Ну а я про что? Тебе выпал шанс, и этот шанс надо использовать по максимуму. Просто не очень уши там распускай. Ты же собирался деньги копить на непредвиденные расходы?

Дима кивнул.

– Вот и копи. Вкладывай их не только в себя, но и во что-нибудь полезное. В недвижимость, к примеру. Ее всегда сдавать можно, продать и все такое.

– Кстати, о недвижимости, – оживился Дима. – Я чего, собственно, с тобой поехал? Есть предложение. Илья, ну, солист «Тротила», съезжает с квартиры, он себе купил новую, а эту Юра отдает мне…

– Отдает?

– Ну, нет, конечно. Я буду платить там арендную плату. Предлагаю тебе переехать туда со мной! Я уже квартиру видел, она громадная, и что самое классное – в самом центре. Кстати, недалеко от твоей редакции, сам видел вывеску. Ты пешком туда сможешь бегать.

– Заманчиво, – почесал затылок Егор. – Только как на это ваш продюсер отреагирует?

– Я ему про тебя рассказал уже, – затараторил Дима. – И он совершенно не против, при условии, что ты не будешь сливать информацию. Он говорит, что свой прикормленный журналист в семье – дело очень даже неплохое. Кантридзе совершенно зажрался. Претендует на то, чтобы его считали другом, но при этом требует такие гонорары за статьи и эфиры, что дешевле купить газету целиком. И потом, я же буду ездить на гастроли, выступать, а квартира будет без присмотра.

– Я думал, что ты первое время с ним будешь жить, – задумчиво сказал Егор.

– Да ты что, у него же семья…

Егор пожал плечами.

– Ну, Егор, ну, пожалуйста, – заныл Дима. – Знаешь, как я боюсь? У меня жизнь меняется, мне нужно будет хоть одно дружеское плечо во враждебном мире шоу-бизнеса. Не понравится, съедешь, делов-то.

– А твой Люксенштейн меня домогаться не будет? – в притворном ужасе спросил Егор. Дима рассмеялся.

– Ну, разве что немного, – пожал он плечами. – Если что, дашь ему в рыло.

– Действительно, – согласился Егор и вышел из машины. Дима последовал за ним. – Куда ему против меня? Я ж его соплей перешибу.

– Вот видишь, – обрадовался Дима. – Тебе совершенно нечего опасаться…

В магазине друзья провели не много времени. Егор быстро купил все, что ему было нужно. Выглядел он задумчивым: очевидно, размышлял о перспективах, которые сулил переезд.

– Ты наверняка будешь узнавать все новости первым, – подлил масла в огонь Дима. – На работе тебя еще больше будут ценить.

– Уговорил, красноречивый, – фыркнул Егор и несильно ткнул Диму кулаком в ребро. – Только смотри, если что не так…

– Можно подумать, тебе самому не хочется переехать! – поддел Дима.

– Не хочется. Я консерватор по жизни, мне и в моей берлоге удобно. Просто нужно смотреть вперед. В своей газетенке я ничего не добьюсь. Там нравы царят еще похлеще, чем в вашем шоу-бизнесе, как и у вас, балом правят сиськи…

Егор мгновенно помрачнел, как осенняя туча, думая о чем-то своем.

– Ты чего? – спросил Дима.

– Да так… Есть там у нас дама одна, Настя Цирулюк, дура крашеная. В башке пусто, зато уже редактор отдела светской хроники.

– Доканывает?

– Не то слово. Она, понимаешь, ко мне подкатывала с тонким намеком на толстые обстоятельства, а я ее отбрил.

– Чего так?

– Ты бы ее видел… Зато главный редактор ее хвалит, вот, мол, учитесь у Настеньки …

– Неужели такой ценный кадр? – засомневался Дима.

– Угу. Просто золото. Только пробы негде ставить. С главным она спит, вот он ее и нахваливает. Раньше, по слухам, на ее месте сидел нормальный такой мужичонка, выпивал, правда, но свое дело знал. Она полгода назад пришла, за три месяца до меня, быстренько с шефом устроила лямур-тужур, он мужичонку выкинул: мол, нам тут алкашня не нужна, а ее на его место посадил. От Насти уже все стонут, текучка жуткая, а она там ходит, дирижаблем своим вертит… На меня вот нацелилась, а я как-то не горю желанием отдаться в ее липкие ручонки.

– И что?

– Да ничего. На прошлой неделе она уже два материала похерила. Не уверен, что в этом номере все выйдет.

– Ну и трахнул бы ее, – пожал плечами Дима. – Тоже мне, подвиг… Или она такая страшная?

– Да не то чтобы очень. Все вроде при ней, иначе стал бы шеф ее на рабочем столе иметь? Вроде Маринки нашей. Тоже грудь нараспашку, на все согласна, лишь бы выгодно…

Егор снова замолчал.

Дима насупился.

– Это ты на что намекаешь? – поинтересовался он. – Что я такой же, как они?

– Ты себя с ними не равняй, – отмахнулся Егор. – Ты – талантище! А они – бездарности: Маринка с голосом унылого Чебурашки и Цирулюк, которая вообще без мозга родилась, только с основными инстинктами.

– Ну, Маринка-то не совсем уж и бездарь, – заметил Дима. – У нее много неплохих песен.

– Да ну, – скривился Егор. – Меня, с моим рафинированным эстетством, песни в духе «ля-ля-ля, жу-жу-жу, я твоя, всем расскажу» как-то не вставляют. Ты сколько октав берешь?

– Три.

– А она?

– Одну, ну полторы максимум…

– Ну вот. Так спеть, как она, и я смогу, при условии, что техника подтянет. У меня кое-какой голосишко тоже есть, только я в это не лезу. Меня и моя работа устраивала бы, если б не эта дура.

– А ты что, в своей редакции голоса вообще не имеешь?

– Имею, но стройный хор Настиных прихлебателей меня легко заткнет.

– Ну и трахни ее разок.

Егор скривился.

– Да ну… Я себя не на помойке нашел. Она уже со всеми нашими мужиками перетрахалась, кто не гомики. Васька, шофер наш, мне рассказывал, что месяц назад разложил ее в машине и хламидиоз подхватил.

Дима изобразил лицом, что его сейчас вырвет.

– Вот-вот, – раздраженно сказал Егор, – можно не только венерическую, но и СПИД подхватить. Дамочка предохраняться не приучена. В деревне Большие Васюки из защитных средств в обиходе лишь ухват и скалка. Добро бы она семи пядей во лбу была! А то ведь дура непроходимая, да еще и с гонором. Как же, приехала в Москву, всего добилась, а у самой регистрация до сих пор липовая. Снимает комнату в Митине у какой-то бабки. Я как-то ее подвозил, когда еще к ней не так плохо относился. Квартира – ужас! Хлама до самого потолка, тараканы ходят размером с кошку. Она прямо там предложила мне поразвлечься. На диване! На котором, судя по виду, померло как минимум три бабки. Я невежливо отказался, и с тех пор она на меня катит бочку. Здороваемся сквозь зубы, иногда она меня в упор не замечает. Ну, и я тоже хожу мимо с загадочной улыбкой…

– Почему?

– А что мне остается делать? Ходить и кляузничать шефу? Ночная кукушка всегда дневную перекукует. Кто ему ближе? Постоянная любовница или молодой кадр, который пока себя еще ничем толком не проявил, кроме скандала с Алмазовым?

– И что теперь?

– Не знаю, Дим, – устало сказал Егор. – Я бы на телевидение ушел. Куда-нибудь на музыкальный канал, делал бы новости…

– Так иди на MTV, – оживился Дима. – Ты же умный, талантливый, не побоюсь этого слова, опять же языки знаешь. Ты быстро карьеру сделаешь…

– Туда попасть тяжело, – вздохнул Егор. – И потом, я на телевидении никогда не работал, только в газетах, а там формат другой, мышление другое. Не смогу я свою широкую натуру впихнуть в двухминутный сюжет.

– Ты просто боишься, – фыркнул Дима.

– Не то чтобы боюсь, – возразил Егор, – просто я как ежик.

– Почему ежик? – сдвинул брови на переносице Дима.

– Потому что ежик – птица гордая, пока не пнешь, не полетит. Вот и я такой же. Меня надо пнуть, причем побольнее! Тогда я начну шевелиться.

– Может, в кои-то веки проявишь благоразумие и начнешь шевелиться до того, как тебя пнут?

– Начну, – серьезно сказал Егор. – Потому что, судя по всему, пнут очень скоро. Шеф меня до конца месяца продержит, а потом пиши пропало.

– Почему до конца месяца?

– А я рубрику веду, она как раз в конце месяца должна формат сменить. Думаю, ее Настя заберет.

Егор замолчал, глядя на куцые облака, которые неслись по небу с угрожающей скоростью. Настроение было пакостное. Диме хотелось как-то утешить Егора, но делать этого он не умел. Да и Егор вряд ли допустил бы проявление сочувствия по отношению к себе. Мальчики не плачут.

– Ладно, – вдруг весело фыркнул Егор, – поехали твою квартиру смотреть. Может быть, завтра уже переедешь.

– А ты?

– И я, куда ж мне деваться.

* * *

– …И мы пожелаем на прощание удачи! – противным голосом выкрикнула ведущая.

– Удачи! – забухал многоголосый хор.

Антон выпрямился и задрал подбородок.

Нужно держать лицо.

Так объяснил продюсер.

В глаза бьют софиты, подвесной мостик шатается, злые красные глаза телекамер направлены прямо в лицо. Улыбайся и иди. Ты же не доставишь удовольствия этим людям? Не расстроишься, не так ли?

Он и виду не показал.

«Вот дерьмо, – думал он, удерживая на лице застывшую улыбку, – и что теперь делать? Куда идти? Где работать? На что жить?»

Согласиться на участие в реалити-шоу изначально было авантюрой.

А что делать?

На улице стояло лето, работы для молодого актера Антона Черницына никакой. Несмотря на харизматичную внешность, он регулярно пролетал мимо предложений. Максимум удачи пришелся на вторую половину зимы и весну, когда он снялся в массовке к двум сериалам, а в одном ему доверили даже толкнуть героиню и сказать: «Извините». Платили по-царски, почти пятьдесят долларов за съемочный день. Вот только мелькать перед камерой на заднем плане, делать вид, что ешь, пьешь, разговариваешь, приходилось не ежедневно. Однако даже эти ничтожные деньги позволяли удержаться на плаву. А потом пришел влажный, душный май, съемки перенесли в Украину, массовку набрали там (не везти ж ее из Москвы?!), и снова Антон оказался на мели.

Почти весь май он пробегал по студиям, ежедневно обзванивал компании, занимающиеся съемкой не только фильмов, но и рекламных роликов и даже видеоклипов. Однажды он едва не получил роль в рекламе майонеза, но режиссер предпочел статному красавцу Антону толстячка с веселой мордахой.

– Глядя на тебя, женщины будут думать о сексе, а не о салатике, – объяснил режиссер. – Но мы будем иметь тебя в виду…

Иметь в виду…

Его уже «имели в виду» во всех крупных и мелких компаниях, но так ни разу и не позвонили. В рекламе широкоплечие красавцы вытеснили худосочных ботаников-интеллектуалов восьмидесятых годов. Теперь даже актеры-хлюпики, всю жизнь игравшие замухрышек, ходили в спортзал качать железо. В ряду красавцев-суперменов Антон не очень-то выделялся. Ну, молодой, широкоплечий, с мощными руками и массивной челюстью. Но лицо невыразительное. Такое не запомнится с первого взгляда. Нужно примелькаться, чтобы, взглянув на него, режиссер сказал: «А, этот тот, который… не помню, но где-то видел». Тогда будут роли, большие и маленькие. А там, глядишь, дело и до автографов дойдет.

Но ролей не предлагали, на кастинги не приглашали. Девушки-секретари уже знали его голос, иногда сочувственно, иногда злобно, но большей частью равнодушно отвечали: «К сожалению, вы нас не заинтересовали».

Сожаления – пустая, обидная штука, вот так-то, ребята…

Если вам говорят, что сожалеют, – вам врут.

В начале июня, когда платить за съемную квартиру было уже нечем, а хозяйка – тучная баба, стриженная почти под ноль, недвусмысленно велела Антону убираться, он совершил отчаянный поступок, отправившись на кастинг реалити-шоу. Условия проекта были совершенно идиотскими. Нужно было заняться строительством дома и отношений на замкнутом пространстве.

– Вы актер? – с любопытством осведомилась женщина, занимавшаяся подбором участников.

– Да.

– Отлично, – оживилась она. – Актер – это то, что нам нужно. В последнее время шоу скуксилось, мальчики и девочки приходят какие-то квелые, неинтересные. Нет интриги. Помните, какие страсти кипели прежде?

– Я не смотрел шоу, – ответил Антон.

– Как так? – удивилась женщина и с сомнением посмотрела в его резюме. – Вы же заполнили анкету, написали, что одиноки и хотите построить любовь.

– Вы же сами сказали, что я нужен для другого, – парировал Антон.

Женщина пристально посмотрела на него, а потом делано рассмеялась.

– Да, собственно, чего скрывать? Да, для другого. Будете на шоу этаким развлекательным элементом. Подберем вам подружку, разыграете перед камерами любовь. Считайте это ежедневными спектаклями. Подружка ваша придет на следующей неделе. Вот, посмотрите…

Антон посмотрел. Девушка была не хай-класс. Невысокая, худенькая брюнетка со слегка раскосыми глазами и слегка знакомым лицом.

– Это Наташенька, – произнесла женщина. – Тоже актриса. Мы ее тоже проинструктируем. Значит, так, Антон: в ваши обязанности войдет разыграть перед камерами страсть, чтобы зрители поверили в любовь с первого взгляда. Будете обниматься на виду у всех, целоваться, в идеале хорошо бы секс… Оплата зависит от вашей игры. Пока ставка будет семьдесят долларов в день, плюс еда и одежда. Цветы, подарки и романтические свидания оплачивает компания. Постарайтесь, чтобы это было красиво и по возможности не слишком дорого. То есть не надо планировать завтрак в Париже, а ужин в Берлине. Все действия будете согласовывать с режиссером. Понятно?

Антон кивнул.

На следующий день Антон оказался внутри съемочного периметра.

Играть любовь с Наташенькой оказалось просто.

Она была абсолютно безынициативна, покорно соглашаясь даже на секс перед камерами. Раздевая ее, впиваясь губами в хилую девчачью грудь, Антон постанывал от показного восторга, стараясь, чтобы никто не догадался, как ему скучно.

Они с Наташей были не единственными лицедеями в компании из пятнадцати ребят. Спустя две недели после появления Антона периметр покинула пухлогубая красотка, демонстративно разорвав отношения с местным клоуном, носившим немодное имечко Еремей. Красотка вскоре заняла место телеведущей гламурной передачи. Еремей, как выяснилось, тоже был приглашен со стороны – как постоянный участник разных шоу. Глянцевый красавчик Арсений, по которому сохла большая часть телезрительниц, оказался не инструктором по фитнесу, а стриптизером. После выключения камер Арсений с облегчением покидал свою подружку, упорно называвшую себя Звездой, и шел спать в другую комнату, где его ждал накачанный мулат Джонни. Звезда тоже не теряла времени даром, устроившись под боком у коренастой Дашеньки. Здесь же ошивались и два участника другого проекта, мнимые колдуны и экстрасенсы, черные, готичные, крикливые. Разобравшись, кто есть кто, Антон понял, что случайные люди здесь не задерживались. На каждом голосовании следовало перечеркнуть маркером фото того участника, который нравился тебе меньше всего. Перед казнью все проходили тщательный инструктаж. Режиссер объявлял, кого сливают в этот раз, все послушно поднимали бумажки и черкали на лицах товарищей. Ежедневно на площадку прибывала ведущая – известная светская львица Аксинья Гайчук, суровая, с каменным подбородком и крохотными глазками, спрятанными под квадратные очки без диоптрий. Львица устраивала разбор полетов, выдавала индульгенции и безжалостно линчевала проштрафившихся.

Наташеньке такая жизнь нравилась. Антон с ужасом начал понимать, что сытое существование начинает затягивать и его. Рекламодатели, оценив внешние данные Антона, уже четыре раза приглашали его на фотосессии, в августе на обложке глянцевого журнала появилась их с Наташей фотография. Оба скалились в объектив, изображая счастье. То, что по дороге она обозвала его жирным боровом, а он ее тупой кобылой, публике было знать незачем.

Сытое лето пролетело в одно мгновение.

Антон обзавелся новым гардеробом и действительно слегка оброс жирком. Делать особо было нечего. За периметр участников выпускали исключительно на важные мероприятия или романтические свидания, а тягать тяжести в специально оборудованном спортзале было лень. Ежедневно Антон валялся в гамаке с книжкой, прерываясь лишь на бурную сцену страсти перед камерами. Где-то в подкорке сознания шевелилась мысль, что пора с этим завязывать…

Но время шло, денежки капали на счет, а письма поклонниц грели душу.

Комедия кончилась в начале октября во время очередной пресс-конференции. Антон вел себя, как положено влюбленному: держал Наталью за руку, говорил ласковые слова, целовал в шейку, чуть заметно морщась от запаха приторно-сладких духов. Амбре давленого винограда вызывало у него едва ли не приступ астмы…

Пресс-конференции давно никакого страха не вызывали. К ним привыкли, по большому счету, серьезные журналисты к героям реалити-шоу не приходили. Среди писак преобладали в основном молодые люди лет двадцати с небольшим, сами мечтавшие о «вселенской славе» участников игры. Поэтому обыграть их на своем поле было несложно. Все вопросы были предсказуемы, а акулы пера прикормлены подарками. Однако на сей раз вышло по-другому.

В журналистском стане было довольно шумно.

Антон сразу увидел сидевшего в первом ряду Егора Черского, уже приезжавшего для интервью. Егор пописывал и в глянцевые журналы, используя разные псевдонимы. Он тоже бегло кивнул Антону с Натальей. Однако на пресс-конференции все внимание захватил другой молодой человек, тощий, с ранней плешью, окруженной какими-то пегими кудряшками, нескладный и педерастически крикливо одетый. Когда он открыл рот и начал задавать вопросы жеманным тенорком, Антон увидел, что даже зубы у него отвратительные: наполовину гнилые и растут не двумя рядами, как у нормальных людей, а кучками, словно опята. Мерзко выглядящий журналист сразу завладел ситуацией и ринулся в атаку, к которой, к сожалению, не была подготовлена Наталья:

– Наталья, скажите, когда вы собираетесь пожениться?

Антон насторожился.

В воздухе запахло скандалом. Глаза журналиста горели охотничьим огнем. Наталья подвоха не почувствовала и простодушно ответила:

– Мы хотим сыграть свадьбу на Новый год, чтобы у нас было сразу два праздника.

– Правда ли, что вы учитесь на юриста? – продолжил журналист.

«Молчи», – хотелось крикнуть Антону.

Глаза журналиста светились ехидным торжеством. Егор начал нервно водить носом из стороны в сторону, ноздри раздувались, как у гончей, почуявшей лисицу.

– Да, я уже на втором курсе, – ответила Наталья.

Антон хватанул кислороду, позабыв выдохнуть.

Ну все, сейчас начнется…

Дураку ясно, что этот вопрос был задан неспроста.

– В таком случае, вы будете очень плохим юристом, – ядовито сказал журналист, – вы не знаете самых элементарных законов. Вы не в курсе, что в России нельзя выходить замуж за двоих одновременно? Это, милая, даже уголовно наказуемо…

Наташа побледнела:

– Я не понимаю…