Разгром Виктора Суворова

«6 июля 1941 года

[(воскресенье) 15-й день войны]

…

Тактика наступления русских. Трехминутная артиллерийская подготовка , затем пауза, после чего атака пехоты в боевом порядке до 12 волн; поддержка тяжёлым вооружением отсутствует. Солдаты начинают кричать «ура», находясь на большом удалении от наших войск. Невероятно высокие потери среди личного состава русских».

О чем говорит «трехминутный» огневой налет?

Что у РККА в 1941 г. не было снарядов в нужных количествах. А возможно, что и стволов.

Делись они куда-то летом 1941 г.

Суворов этот вопрос обсуждать не стал.

Не хотят обсуждать его и многие историки.

А между прочим, эта тема очень важна.

Куда делись снаряды в июне 1941 г.?

1

Многие любители истории уделяют повышенное внимание составлению карты дислокации советских частей и соединений на дату 22 июня 1941 г. Дескать, давайте ее составим, и многое должно проясниться – кто к чему готовился. И лучше всего в виде компьютерной графики. Причем разные варианты уже готовы. Но есть проблема. Дело в том, что ряд частей и соединений на дату 22 июня 1941 г. находились в пути. И где они должны были разгружаться – не всегда известно. Маршал Баграмян перечислил плановые рубежи развертывания некоторых частей к началу июля 1941 г. в КОВО (если бы немцы не напали). По другим частям такие данные надо скрупулезно находить в различных источниках. Например, в описании начала боевых действий частей 64-й стрелковой дивизии, которые напечатаны в «Военно-историческом журнале» № 9, 1960, в статье генерал-майора С.И. Иовлева «В боях под Минском». Кстати, цитату из нее использовал Виктор Суворов в «Ледоколе» в главе 22:

...

«Генерал-майор С. Иовлев (в то время командир 64-й стрелковой дивизии 44-го стрелкового корпуса 13-й армии): «15 июня 1941 года командующий Западным особым военным округом генерал армии Д.Г. Павлов приказал дивизиям нашего корпуса подготовиться к передислокации в полном составе… Станция назначения нам не сообщалась…» (ВИЖ. 1960. № 9. С. 56)».

Но та глава «Ледокола» касается только выдвижения к западной границе большой группы частей, дислоцировавшихся не у самой границы. Почему и название она имеет – «Глава 22. Еще раз о сообщении ТАСС». Суворов на этом и остановился.

Но можно почитать воспоминания генерала Иовлева поподробнее, обращая внимание на обеспеченность боеприпасами. Итак, 64-я СД из Смоленской области, еще до немецкого наступления погрузилась на эшелоны и двинулась на запад. В дивизии (кроме других частей) из артиллерии было два артполка (один легкий, второй – гаубичный) и два отдельных дивизиона – ПТО и зенитный. Всего 102 орудия. Из них: 9 152-мм гаубиц, 18 122-мм гаубиц, 27 76-мм пушек, 12 76-мм противотанковых пушек, 9 зенитных орудий, 9 полковых пушек, 18 батальонных орудий и 90 миномётов.

23 июня командир 44-го стрелкового корпуса комдив Юшкевич приказал дивизии занять оборону в Минском укрепрайоне на старой госгранице и быть готовыми к боям к исходу дня 25 июня. А дальше Иовлев конкретно объясняет, что так как у немцев наступало много танков, то оборона должна быть в первую очередь противотанковой, т. е. большую часть артиллерии он решил поставить на прямую находку. Но «снарядов имелось мало».

24 июня штаб дивизии принял решение на организацию обороны, какие орудия куда расставить. Но ширина фронта оказалась немаленькая – 52 км или в среднем 2 орудия на 1 км фронта.

Иовлев заметил, что была мысль использовать ДОТы Минского УРа, но от нее отказались, так как «на рекогносцировке выяснилось, что их трудно, а иногда и совсем невозможно использовать по прямому назначению. Специальных войск не было, оружие и приборы наблюдения отсутствовали, связь, свет, вентиляция не действовали. Проволочные заграждения были сняты. Никаких документов (схем расположения огневых средств, управления, карточек огня) не было» . Поэтому пришлось копать новые окопы на новых огневых позициях, задействовав на эти работы и местное население. Из отступавших частей пополнили штаты. А после полудня 25 июня появились и первые немецкие войска в потоке отступавших.

К вечеру 25 июня разгорелся первый бой севернее Заславля с немецкими танками, рвавшимися к Минску. И на левом фланге разведка обнаружила противника с танками. Там тоже завязался бой.

Бои-то начались, люди по мобилизации и как отступающие поступали, но «хуже обстояло дело с материально-техническим обеспечением. Тыловые эшелоны дивизии не могли проскочить минский железнодорожный узел, ежедневные бомбежки нарушили работу станции. Потом их направили в обход. Армейские тылы не были развернуты».

Снабжение снабжению рознь. Если продовольствие можно было найти «на месте», то где взять боеприпасы? Иовлев специально отмечает, что «проблема боеприпасов остро встала в первый же день боя. Снаряды имелись лишь в передках орудий и зарядных ящиках. Полковую и батальонную артиллерию мы в какой-то степени обеспечили из артиллерийского склада пограничных войск, а для двух дивизионных и корпусного артиллерийских полков достать снаряды не могли. Патронов и ручных гранат имелось достаточно. Противотанковых мин почти не было. Для борьбы с танками приходилось применять бутылки с горючей смесью».

Что такое «передки»? Это ящик на двух колесах, к которому с одной стороны запрягаются лошади, а с другой цепляется орудие или еще один «передок». Внутри них сделаны места для укладки снарядов. И чем крупнее калибр, тем меньше снарядов помещается. Кроме того, снаряды можно было перевозить в зарядных ящиках – т. е. в заводской укупорке. Но их уже укладывали не в передки, а разные кузова, например грузовика «ЗиС-5». Но в любом случае во время боев таких запасов надолго не хватит. Сразу же надо ставить задачу тыловикам на подвоз новых снарядов.

Но в июне 1941 г. западнее Минска тыловое обеспечение оказалось под вопросом. А время не ждало, 26 июня 64-я дивизия начала бои с немцами. Первые две атаки удалось отбить. А вот к концу дня у советских артиллеристов иссякли снаряды, стрелковые роты понесли потери убитыми и ранеными. Некоторые подразделения отходили, попадали в окружение. Пришлось задействовать резервы – в частности ПТО-дивизион, который подбил 18 танков противника.

Ночь на 27 июня оказалась беспокойной. Части дивизии приводили себя в порядок, «окапывались на новых позициях, разыскивали и пополняли боеприпасы. Мы соблюдали строжайшую экономию снарядов, и все же 26 июня обстановка вынудила нас израсходовать двойную норму снарядов, установленную по самому ограниченному лимиту, а некоторые орудийные расчеты даже тронули неприкосновенный запас. Поэтому расход снарядов на следующий день приходилось вновь сокращать» .

27 июня бои продолжались. Соседняя 108-я СД сообщила, что ее оборона прорвана и немцы устремились на Минск. А в 64-й СД таяли люди, оружие и боеприпасы. «В 19 часов штаб дивизии получил радиограмму от командира 30-го стрелкового полка: «Перед фронтом полка действует больше сотни танков. Отбиваться нечем. Полк отходит на Городок Семков» .

И у Иовлева в резерве уже ничего не осталось. «Нельзя было даже в полную меру использовать имевшуюся артиллерию для оказания поддержки отходившим подразделениям полка, так как кончались снаряды. Надежды на подход подкреплений с тыла не было никакой» .

Но как-то надо было остановить отход 30-го полка. Ему был назначен новый рубеж обороны. Однако без снарядов и патронов много не навоюешь, и части дивизии стали отходить. Связь нарушалась. Особенно по радио. Причины указываются разные: «Радио работало скверно, некоторые радисты оказались недостаточно обученными. В отдельных случаях радиосвязь не устанавливалась из-за боязни, что противник может засечь рацию. Отмечались случаи, когда командиры держали рации подальше от себя. Подчиненные не проявляли необходимой энергии и настойчивости в восстановлении связи со старшим начальником. Это касалось и нашего штаба дивизии, и особенно штабов полков» .

Вечером 27 июня гаубицы без снарядов с другими тыловыми службами пришлось отправить в тыл восточнее Минска. Отошел и КП 64-й СД.

Каким-то образом оборону держали и 28 июня. 30-й стрелковый полк с десятком орудий за два дня боев к 28 июня потерял 2/3 личного состава и большую часть артиллерии. Потому он и отходил. Не ждать же прихода немцев, чтобы сдаться в плен? Но так как немцы замкнули кольцо восточнее Минска, дивизия оказалась в окружении. И к ним выходило много отступавших советских бойцов с запада от границы. Как одиночек, так и мелких групп. Из них были сформированы два полка. И есть интересный момент. Командовать одним полком назначили майора Гаева, который до войны служил в 64-й СД командиром легкоартиллерийского полка. В апреле 1941 года он убыл к границе создавать новую ПТО-бригаду. Но к 22 июня Гаев сформировать ее не успел. Орудия и люди были, но не было тягачей и снарядов. Иовлев объяснил: «Вполне естественно, что майор Гаев в сложившихся условиях смог вывести, и то с большим трудом, только людей». То есть пушки оказались брошены.

К вечеру 30 июня на КП 64-й СД прибыл штаб 3-й армии и ее командующий генерал-лейтенант В.И. Кузнецов. После обсуждения ситуации решили прорываться на юго-восток. Выход назначили в ночь на 2 июля походными колоннами.

Утром вышли на немцев у разъезда Волчковичи. Иовлев принял решение атаковать. «Артиллеристы выдвинули на восточную опушку леса все пушки (их было 12, для каждого орудия имелось 4–5 снарядов). Им было дано указание бить только по танкам и наверняка. Этой огневой группой командовал начальник артиллерии дивизии полковник Кригер-Лебедь» .

Все остальные двинулись в атаку пешком как пехота. После боя разъезд удалось занять. А потом и перейти через него остаткам 64-й дивизии в количестве всего человек 3000. Но с потерями – терялись пушки, снаряды, люди.

В итоге «семь дней части 64-й стрелковой дивизии, неотмобилизованные и необеспеченные в материально-техническом отношении, вели бои на широком фронте западнее Минска с танковыми дивизиями врага. Противнику был нанесен значительный урон. В свою очередь, и части 64-й дивизии понесли большие потери в людях и боевой технике. Израсходовав все боеприпасы, они отошли: два стрелковых полка отступили на восток севернее Минска, остальные части южнее. После соединения со своими войсками 64-я стрелковая дивизия была пополнена и в последующих боях за боевые подвиги, организованность, дисциплину и примерный порядок одна из первых получила звание 7-й гвардейской» .

Из причин отступления Иовлев указывает:

«Во-первых, непомерно растянутыми участками фронта, приходившимися на долю дивизий и полков, к тому же не обеспеченных боеприпасами … В-третьих, отсутствием организованного войскового и армейского тыла, материально-технического снабжения. Это объяснялось, в частности, нарушением работы минского железнодорожного узла».

Странно, а при чем здесь «минский ж/д узел»? Разве на месте не было складов с боеприпасами? Почему Иовлев надеялся в первую очередь на получение от «своих» складов, которые двигались где-то сзади в эшелонах из-под Смоленска? Раскроем «Атлас мира» издания Ленинград, 1940 г. на карте 15 «Белорусская ССР». И посмотрим расстояния. От ближайшей западной границы с немцами (у Сувалок) до Смоленска 562 км, до Минска – 262 км. С юго-запада из-под Бреста до Минска 337 км. Но 28 июня немцы замкнули кольцо восточнее Минска у Борисова (337 км от Сувалок и 412 из-под Бреста). И эти километры они прошли за 6 дней. Делая в среднем от 60 до 70 км в день. А к 10 июля они оказались у Орши и Могилева (450–500 км от границы). 6 июля немцы заняли и Остров – те же 450 км от границы (с Пруссией). А 9-го взяли Псков (еще 80 км севернее).

Так и вертится сравнение «как нож в масло».

2

Почему же сопротивление оказывалось таким неэффективным? Как показывает пример с 64-й СД, подразделения воевали, пока было чем, и отступали, израсходовав боеприпасы. При этом тыловые службы почему-то не смогли наладить их пополнение. И картина складывается трагичная: люди есть, но стрелять почти нечем, а по большим калибрам часто и не из чего.

Разве западнее Минска не было складов с боеприпасами?

Где-то можно почитать про ситуацию с ними?

Оказывается, можно. Например, в книге Егорова Д.Н. «30 июня 1941. Разгром Западного фронта» (М.: Яуза, 2008. 800 с.).

Примеры из нее по артиллерии и боеприпасам (выделение жирным – мое).

...

Стр. 20: «120-й полк (командир – полковник Н.И. Лопуховский) был полностью укомплектован орудиями и имел на вооружении 24 203-мм английских гаубиц Виккерс Мк VI, но на момент начала боевых действий находился на полигоне в районе Барановичей (у деревни Тартаки) со 120 выстрелами и без средств тяги. На зимних квартирах в Коссово осталось все остальное имущество и боезапас , в том числе 12 новых гаубиц Б-4…; на ж.-д. станции Коссово находилось ещё 6 гаубиц того же типа. Также в Тартаках находился 301-й ГАП БМ РГК, оснащенный гаубицами Б-4. 21 июня окружное руководство изъяло из полка 56 новых тракторов СТЗ и передало их формируемой в Лиде 8-й бригаде ПТО, оставив в 301-м лишь «калек», полученных в 1939 г. из народного хозяйства. В результате с началом боевых действий артиллеристы вынуждены были бросить на полигоне три гаубицы и взорвать более трех тысяч единиц боеприпасов » .

Стр. 52: «Если вспомнить, что Западный фронт к 29 июня 1941 г. потерял 10 окружных и головных, не считая дивизионных, складов, где хранилось более 25 000 железнодорожных вагонов боеприпасов (500 боекомплектов общевойсковой армии), становится немного понятнее, почему при обилии артсистем, в том числе новейших, танковые войска вермахта не были остановлены не только на линии новых укрепрайонов, но и на промежуточных рубежах, и на старой границе, у Минска» .

Стр. 100: « Ожесточенным бомбардировкам немецкой авиации подверглись также железнодорожные пути и узловые станции. Было уничтожено очень много военной техники и имущества (танки, автомашины, тягачи и трактора, разобранные самолеты, боеприпасы, ГСМ) » .

Стр. 118–119: «Один склад боеприпасов на окраине Гродно (их было два: 856-й окружной и 1498-й головной) был частично разбомблен и подожжен, снаряды взрывались или разлетались во все стороны. Но, как вспоминали участники боев, артснабженцы с риском для жизни все же проникали к уцелевшим штабелям и загружались боеприпасами» .

Стр. 161–163: «Выведя из строя на приграничных аэродромах большинство истребителей, подразделения Люфтваффе уничтожили 22 июня значительное число складов горючего и боеприпасов в районах дислокации 3, 10 и 4-й армий, что резко снизило потенциальные возможности советских частей. Дефицит бензина и дизельного топлива осложнил развертывание войск, их снабжение, ограничил свободу маневра. Зафиксирован случай вынужденного использования бензина для заправки дизельных артиллерийских тягачей СТЗ-НАТИ. А.М. Олейник вспоминал: « В автомобилях бензин на исходе, заправщиков нет, многие машины бросают. На железнодорожных путях возле станции Россь обнаружили цистерну со спиртом, заправили бак. Мотор греется, чихает, но едем. По пути из брошенных автомобилей сливаем крохи бензина и разбавляем в баке спирт…

На КП 10-й армии произошел следующий разговор между ее командующим и 1-м заместителем командующего войсками округа генерал-лейтенантом И.В. Болдиным:

«– Насколько мне известно, товарищ Голубев, в вашей армии было достаточно горючего. Куда же оно делось?

– Тут, видимо, вражеская агентура поработала. Уже в первые часы нападения авиация противника произвела налеты на наши склады с горючим. Они и до сих пор горят. На железнодорожных магистралях цистерны с горючим тоже уничтожены».

О том же говорил замполит 13-го мехкорпуса полковой комиссар Н.В. Кириллов с вновь назначенным вместо погибшего в первый день старшего батальонного комиссара А.Б. Давыдова замполитом 31-й танковой дивизии Д.И. Кочетковым: «Что это? – Склады с горючим и боеприпасами взрываются… Это под Вельском. Недавно был сильный налет. Город и сейчас весь в огне. Даже отсюда видно зарево». Из донесения начальника артиллерии Западного фронта Н.А. Клича от 1 июля 1941 г. начальнику ГАУ РККА: «Боевое питание было крайне осложнено отсутствием автотранспорта в частях и автобатальонов в распоряжении фронта. Кроме того, склады № 856, 847, 843, 838 и 454 были взорваны, а железной дорогой было подано войскам только девять транспортов боеприпасов из-за систематических налетов авиации противника». Все склады удалось «привязать» к местности. Четыре из них оказались ОАСами, то есть окружными артскладами: 856-й ОАС (Гродно), 838-й ОАС (Гайновка), 847-й ОАС (Пинск), 843-й ОАС (Бронна Гура). 454-й оказался артскладом 3-го разряда и находился в Верхушино Минской области».

Смотрим по карте: Гродно – 30 км от границы, Пинск – 150 км.

Гайновка – это современный город в Польше Хайнувка. Располагается на северо-запад от Бреста. До границы с немцами тогда от него было где-то 80 км.

Бронна Гура в районе Брест – Пружаны – Кобрин (т. е. где-то в зоне 100 км от границы). Есть донесение командующего 4-й армией комфронта Павлову за 23 июня 1941 г., в котором «он сообщал свое решение о переходе армии к обороне на рубеже р. Ясельда, Дрогичин, Кублик с целью приведения частей в порядок и настоятельно просил командующего фронтом:… б) придать армии автотранспортные средства, так как артиллерийский склад в Бронна Гура противником взорван, огнеприпасов в частях осталось мало , а транспорта для подвоза из Пинска недостаточно». (Информация с сайта «РККА», страница «6. Боевые действия войск 4-й армии 23 июня».) Читаешь это описание и диву даешься. Пример:

...

«В 16 часов после кратковременного, но мощного артиллерийского и авиационного налета 24-й моторизованный и 12-й армейский корпуса противника в районе Кобрина возобновили наступление. Части 28-го стрелкового корпуса и 22-й танковой дивизии начали отходить в восточном направлении на канал Мухавец. 42-я стрелковая дивизия отходила через Стрыгово для занятия обороны по каналу Мухавец севернее Варшавского шоссе. 22-я танковая дивизия и отряд полковника Осташенко отходили севернее Кобрин через Именин. В боях за Именинский аэродром дивизия вновь понесла большие потери. Здесь авиацией противника была сожжена большая часть ее танков. В дивизии осталось не более 40 танков…

3-я танковая дивизия противника захватила в Кобрине мост через р. Мухавец. Часть ее танков прорвалась по Варшавскому шоссе и была задержана только у канала Мухавец. 6-я стрелковая дивизия в районе Кобрина оказалась разбитой на две части. Несколько подразделений с дивизионом 204-го гаубичного артиллерийского полка дивизии (дивизион на конной тяге) во главе с командиром и начальником штаба дивизии отходили вдоль шоссе на Пинск , присоединяя к себе группы бойцов и одиночек разных частей и учреждений, отступавших на восток. Заместитель командира дивизии по политической части полковой комиссар М.Н. Бутин с частью штаба дивизии отводил остатки артиллерии , спецчастей и тыловых подразделений дивизии, а также оставшиеся подразделения 84-го и 333-го стрелковых полков на северо-восток вдоль Варшавского шоссе. Штаб 28-го стрелкового корпуса переместился в лес восточнее канала Мухавец у Варшавского шоссе. Склад горючего в Кобрине распоряжением подполковника Маневича был взорван …

От вызванного из Пинска заместителя начальника штаба 10-й авиационной дивизии командование армии узнало, что Пинский аэродром подвергался неоднократной бомбежке, взлетно-посадочная полоса разрушена, склад с авиационными бомбами взорван , и поэтому оставшимися самолетами дивизия участия в боевых действиях 24 июня принять не сможет.

Между тем около 18 часов противник возобновил свои атаки в районе Пружаны и вдоль Варшавского шоссе» .

Удивительно! Противник прет по дорогам на восток, а свои войска параллельно ему тоже уходят туда же. Причем какие! ГАУБИЧНЫЙ артполк! И даже не нашлась мысль развернуть стволы и открыть беглый огонь по немцам? ( «Стрелять батарее! Цель 108, пехота открытая у моста реки Мухавец! Осколочно-фугасной, заряд 3-й, взрыватель осколочный, О-эН левее 1-17, прицел 452, по 10 беглый огонь!» ). А коль такая мысль не нашлась, то причина могла быть только одна – полк еще цел, люди есть, стволы есть, а снарядов нет. Беглый огонь открывать НЕЧЕМ. И что остается? Ждать, пока придут немцы и возьмут в плен? Или отступать в надежде, что где-то восточнее найдутся снаряды (кто-то подвезет)? А не подвезет и надоест тащить орудия в образе груды металлолома, то и их кинут.

Кстати, в 4-й армии находилась 75-я стрелковая дивизия. А в ее составе был 235-й ГАП – гаубичный артполк. На сайте «Я помню» выложены воспоминания Овецкого Бориса Моисеевича. Вот он и рассказал подробности, куда и как исчезала советская артиллерия после 22 июня 1941 г. (Собственно, как и танкисты.)

3

В ноябре 1940 г. он был призван в армию и попал служить в топо-вычислительное отделение взвода управления 3-й батареи 1-го артдивизиона 235-го ГАП. В полку было три артдивизиона. В каждом по три батареи из четырех орудий каждая. Всего в полку числилось 36 122-мм гаубиц образца 1910/30 г. Батареи во 2-м и 3-м дивизионах были на мех. тяге тракторами «Комсомолец». В 1-м орудия тягали лошади. До весны 1941 г. 235-й ГАП находился в гарнизоне у села Козинки в нескольких километрах от Мозыря (375 км на восток от границы). 5 мая 1941 года всю 75-ю дивизию подняли по боевой тревоге с задачей выйти на запад к границе. В первые же дни похода выдали боекомплект, приказали всем заполнить «смертные» медальоны и зашить их в карманы гимнастерок. А дальше Овецкий рассказывает удивительные сведения, которые так и выложены на сайте «Я помню» (черным по фону экрана цвета хаки):

...

«К границе части дивизии перемещались разными способами и путями.

Дивизионы полка, которые были на тракторной тяге, загрузили на платформы и отправили по железной дороге, а нашему дивизиону пришлось следовать своим ходом, на конной тяге. Шли мы только ночью, в обход населенных пунктов.

Днем делали остановки в лесах или в болотах с высоким кустарником, занимались обычными делами, а с наступлением темноты продвигались ускоренным маршем, пройдя, так сказать, «на рысях» Житковичи, Лунинец, Пинск. Несмотря на кое-какие возможности вздремнуть днем, все же ночью хотелось спать неимоверно, и мы научились спать на ходу, главное – чтобы было за что держаться – за повозку, двуколку, орудие, так можно было спать долго. Но ночные переходы выматывали и людей, и лошадей.

Ночи в мае уже короткие, за пять-шесть часов надо было пройти по 25–30 километров, да ещё в предрассветном сумраке подыскать удобное место для дневки.

Всю ночь мы думали о дневном привале, чтобы выспаться, но надо было ещё позаботиться о лошадях: накормить, напоить, почистить, да и самим надо было поесть, привести себя в порядок, просушить портянки, и когда уже доходило до отдыха, то наступало время обязательной в армии политбеседы. Тут начинались мои дополнительные хлопоты, поскольку меня назначили (совмещая с командованием отделением) на должность замполитрука батареи (я носил в петлицах четыре треугольника и комиссарскую звездочку на рукаве). Ежедневно я проводил политбеседы с личным составом батареи. Нас же, тех, кто проводил политбеседы в подразделениях, также ежедневно собирал на инструктаж комиссар полка майор Разумейко, который сопровождал дивизион на марше. В начале похода основная тема и содержание бесед сводились к одному: «Наше наступление на сосредоточение немецких войск в Польше», перед нами ставилась задача уничтожить эту немецкую группировку.

Наступление предполагалось начать «с марша», и этим нам объясняли скрытность нашего передвижения, мы должны были незаметно сосредоточиться на границе для последующего удара. Такие беседы с комиссаром держали нас в постоянном напряжении и тревоге, в ожидании близкого начала войны. Причем все красноармейцы и политработники свято верили, что мы не собираемся захватывать польскую территорию, что Красная Армия призвана только освободить соседний польский братский народ, порабощенный немцами. При этом будет предотвращена угроза нападения Германии на нашу страну. Война будет на чужой территории, и победа будет за нами.

По мере того как мы приближались к границе, темы бесед изменялись. О наступлении на немцев уже никто не говорил, никто о такой поставленной задаче и не упоминал.

На политзанятиях обсуждался только текущий момент, но, опять-таки, не у нас, а где-то далеко в Европе, в Англии, Франции. Мотивация скрытности нашего передвижения тоже изменилась – по новой версии, мы вроде бы опасались дать немецкому командованию основание считать, что наши силы где-то сосредотачиваются и мы, таким образом, выказываем недоверие Пакту о ненападении. Все должно было выглядеть как в обычной обстановке… Почему вдруг произошли такие изменения – мы тогда не задумывались, во всяком случае, не обсуждали, а если кто-то и анализировал происходящие «метаморфозы», то предпочитал держать язык за зубами…

Наш длительный поход закончился в селе Черск, в шести километрах от новой советско-польской границы, и мы приняли участие в сооружении лагерного городка.

Штаб дивизии, штаб нашего ГАП и других полков вместе с 115-й СП остались в райцентре Малорите, это южнее Бреста, в 40 километрах от границы.

И только наш 1-й дивизион был выдвинут вплотную к границе. Построили свой лагерь по всем правилам. Поставили большие палатки – 4 х 4 м, сделали «линейки», посыпали дорожки гравием. О какой-либо маскировке мы не беспокоились. Этот палаточный военный лагерь стали называть Домачевским. В нем мы переночевали всего одну ночь, а утром 2-я и 3-я батареи сделали последний бросок к границе и расположились на окраине небольшого пограничного местечка (городка) Домачево, которое находилось на пограничной реке Буг…

Встали рядом с пограничной полосой, на довольно обширной поляне в сосновом лесу, в 800 метрах от Буга. Здесь мы разбили лагерь возле старого немецкого кладбища. Растянули плащ-палатки побатарейно, построили коновязь, установили орудия на подставки. Огневые позиции для гаубиц и наблюдательные пункты мы почему-то не сооружали, видимо, такой приказ не был отдан. Никаких разговоров о наступлении уже не было. Перед нами была поставлена задача – сооружать ДЗОТы. Работали в две смены, огневые взвода вручную копали котлованы, весь дивизион трудился от подъема до отбоя. Там грунт песчаный, котлованы осыпались, все время приходилось подновлять» .

Опять копка каких-то ДЗОТов! Прямо на границе! Кстати, складывается впечатление, что сооружать их им приказали, чтобы чем-то занять. Не стрельбой же заниматься на границе с возможным противником! А ничем не занять тоже нельзя, вот и выдали носилки в руки.

А потом наступило утро 22 июня 1941 г., но им поначалу повезло. Огонь с немецкой стороны возник, но «стороной». Немецкая артиллерия их почему-то не тронула, и они успели одеться, запрячь лошадей в орудия, повозки и двуколки, погрузить боекомплект и вытянуться на дорогу. Сначала им не верилось, что началась война. Думали – учения. Но появились бегущие гражданские и сообщили, что в Домачево вошли немцы. Потом появились и немецкие мотоциклисты, открывшие огонь. Солдаты 3-й батареи начали стрелять по ним, те отступили. А дальше командиры пытались установить связь. Топографисты контролировали дорогу с картой с задачей быстро топо-привязаться для открытия огня. Но вскоре выяснилось, что весь боекомплект дивизион не забрал, на подводы успели погрузить только половину снарядов. А склад боеприпасов уже оказался на территории противника. Поэтому пришлось использовать снаряды из передков орудий, которых было немного. Потом их засек немецкий самолет-разведчик «рама», и им пришлось раз за разом менять свою позицию.

Они не понимали, что происходит, гадали, где же советская авиация, где танки, где они находятся и что вообще делают те войска, которые были подведены к границе?

К вечеру 22 июня оказалось, что немцы уже дошли до Малориты и они поняли, что окружены. Из всего дивизиона остались целыми только четыре орудия. Ночь на 23 июня они провели морально тяжело – вокруг стрельба, канонада на севере в районе Бреста, канонада на востоке, зарево пожаров к югу. Периодически вокруг возникали автоматные и пулеметные очереди. Время от времени в воздухе появлялись осветительные ракеты. И у бойцов дивизиона возникало ощущение, что их окружают со всех сторон. А у них были только пятизарядные карабины и по десять патронов в подсумках.

Утром второго дня войны кухня их покормила и опять начались обстрелы. Они еще несколько раз меняли позиции, но оторваться от немецкого огня не удавалось. На все четыре орудия осталось всего несколько снарядов. Командование дивизиона пыталось установить связь с полком, но в рациях сели батареи. Радисты охрипшими голосами продолжали взывать в эфир, но никто не отзывался. Вечером у них разбило еще одно орудие. И к нам пробрался боец из 2-го дивизиона, который рассказал, что дивизион уничтожен на марше немецкими танками, когда двигался к Домачеву. И всем стало ясно, что помощи не будет, что «воевать на чужой территории» им пока не придется, а свою уже начали отдавать.

Вечером 23 июня их командир капитан Макаренко приказал топо-вычислителям привязать точку, где они к тому моменту находились, к Домачевскому вокзалу. То есть определить координаты огневой и координаты цели (вокзал). Возникло предположение, что там уже скопилось немало немецких войск, по которым и можно было выпустить последний десяток снарядов. «В шесть часов утра 24 июня капитан Макаренко подал команду «К орудиям!», и по вокзалу выпустили последние снаряды. Затем из орудий вынули затворы и закопали их в лесу в разных местах, чтобы гитлеровцы не смогли бы их найти и воспользоваться нашими орудиями. Лошадей распустили, отогнали в лес, чтобы они нас не выдали.

Кухня покормила в последний раз, между бойцами были поделены остатки продовольствия, и Макаренко объявил общее построение дивизиона. Он сказал, что мы находимся в окружении и будем выходить к своим небольшими группами» . И предложил разделиться на группы до 5 человек с одним компасом в каждой и двигаться самостоятельно в сторону фронта. «Никто не спрашивал, кто дал приказ нашему командиру Макаренко разогнать целую часть, но наше душевное состояние было тяжёлым…

Но так в немецком тылу расформировывались целые полки…»

И дальше идет горестный рассказ, как Борис Моисеевич пешком двинул по лесам и болотам на юг в сторону Украины, ориентируясь по канонаде у Бреста, которую надо было оставлять за спиной. Через 10 дней он вышел на разведчиков из 5-й армии Юго-Западного фронта…

А вот цитата из описания боевых действий 4-й армии за 23 июня 1941 г.:

...

«75-я стрелковая дивизия продолжала вести упорные бои в районе Малорита».

Кто уцелел после первых обстрелов – вели. Но недолго. Пока были боеприпасы.

4

Некоторые исследователи того периода пытаются определить важные причины трагедии армии в июне 1941 г. у западной границы. Виктор Суворов в «Разгроме» высказывает идею, что надо было просто закопаться, «встать» в оборону и косить из пулеметов и орудий наступающих немцев. Так как в окопах патронов должно быть валом! Но вместо этого Жуков якобы посылал армию в убийственные атаки на окопавшегося противника. Поэтому армия понесла жуткие потери и вынуждена была отступать.

Но Суворов не задался вопросом, а что толку зарываться в землю с 5–6 снарядами на орудие? И с 10 патронами на винтовку?

Много навоюешь? На сколько атак хватит удержаться? На одну? А потом как? Продолжать сидеть там же? Ждать прихода врага и сдаться в плен?

Боеприпасы в серьезной войне имеют одно странное свойство, как мед у Вини-Пуха: они сейчас есть, но их уже нет. И поэтому важнейшей задачей крепкой обороны является действующее тыловое обеспечение. И без разницы, какие танки у вас имеются – лучшие в мире или не совсем. Если они стоят без снарядов и бензина, а у бойцов остались последние несколько патронов, то немецкий учебно-боевой танк Т-1 с пулеметом вместо пушки вполне окажется грозным оружием. Не говоря уже про «38-тонные» танки.

Но может возникнуть вопрос: может быть, Виктор Суворов имел в виду ситуацию до 22 июня 1941 г.? Чтобы еще тогда где-то в тылу вкопаться в окопы и траншеи, завезти туда патронов и снарядов «валом» и ждать немцев? Возможно. Но это уже другая ситуация, и к самоубийственным атакам по приказу Жукова после 22 июня 1941 г. она не относится. «После» 22 июня 1941 г. и снаряды были уже не того количества, и диспозиция была не та, и динамика другая. Различать это надо.

Другой исследователь того времени, Марк Солонин, со своей стороны высказывает идею, что рядовая масса бойцов (опять же «после» 22 июня 1941 г.) не хотела лить кровь за колхозную систему и просто разбегалась, «под шумок» дезертируя. Поэтому воевать стало некому.

Знакомство с подробностями предлагает другую версию. Вообще-то, желания умирать нет ни у кого. А если есть чем воевать, есть «чувство локтя» с соседями и уверенность у командиров, то массовое дезертирство вряд ли будет. А вот когда пропадает тыловое обеспечение, то сколько бы ни хотел сделать что-то полезное, голыми руками не сделаешь. Даже чтобы выточить рогатку, и то требуются затраты времени и материалов. Но в конце июня 1941 г. боеприпасы катастрофически куда-то пропали. А сидеть и ждать прихода противника тоже нет смысла. Остается – отступать. Но когда «растворяются» такие рода войск, как артиллерия и танки, то одна пехота «погоду» не сделает (тоже без патронов). И откат в тыл угрожает стать еще более быстрым.

К сожалению, на Западном фронте в конце июня 1941 г. исчезновение артиллерии происходило по нарастающей. Примеры из книги Егорова:

...

Стр. 164: «Но, видимо, часто сами командиры соединений приказывали отводить дивизионные тылы на восток. Это привело к страшной мешанине, пробкам и заторам на дорогах, огромным потерям транспортных средств при воздушных налетах ».

Стр. 164–166: «Потеря части складов боеприпасов от ударов авиации вовсе не означала, что брать их стало негде. В одних местах разгребали пепелища в поисках уцелевшего ящика артвыстрелов или патронного цинка, но зато до конца боев так и остались невостребованными весьма значительные ресурсы. В Беловежской пуще в районе Гайновки было два артсклада для обеспечения потребностей 10-й армии: 838-й ОАС и 1447-й ГАС (головной артсклад). Бывший рядовой 83-й караульной роты Ф.И. Жарков вспоминал, что в хранилищах одного из складов было сосредоточено большое количество боеприпасов разных калибров, а также стрелковое оружие, обмундирование и обувь . Начальник склада и его замполит в первый же день дезертировали. До 27 июня оставшиеся без командования – из него остались только ротный старшина и зам. политрука – стрелки охраняли это никому не понадобившееся богатство (даже войскам, отступавшим через пущу), а потом, взорвав его, ушли на восток Н. Халилов из 128-го полка 29-й мотодивизии после войны рассказывал: «Автоматы выдавали только командирам взводов и отделений. Нам и винтовок не хватало. Хотя в лесу были большие запасы оружия, его после давили танками, чтобы не досталось врагу ». Бывший зам. командира 204-й МД Г.Я. Мандрик также писал, что из-за отсутствия стрелкового оружия командование дивизии было вынуждено оставить в местах постоянной дислокации порядка двух тысяч человек личного состава».

Стр. 167–168: «Все части дивизионной и корпусной артиллерии, а также полки РГК, сосредоточенные на полигоне Червоный Бор, к моменту открытия немцами огня находились в состоянии «ожидания»: «красные пакеты» были розданы (есть подтверждение), штабы и командование бодрствовали, ожидая дальнейших указаний, но личный состав отдыхал, то есть, попросту говоря, спал в своих палатках. Никаких других приготовлений не производилось. Лишь командир 7-го ГАП подполковник Г.Н. Иванов под свою ответственность объявил боевую тревогу. Примерно в 6 часов на полигон прибыл генерал-майор артиллерии М.М. Барсуков и приказал объявить тревогу уже всем. Выяснилось, что потери незначительны, горючего для средств тяги хватает, а боеприпасы имеются только для выполнения учебных стрельб – по 5–6 выстрелов на орудие. К сведению – боекомплект 122-мм пушки составлял 80 выстрелов, 152-мм гаубицы – 60, 45-мм ПТО – 200. Однако даже с таким боезапасом артполки выступили на фронт; дивизионные артиллеристы отправились в свои соединения, корпусные и резерва ГК также были направлены на усиление пехоты. В оперсводке штаба фронта № 3 на 22 часа 23 июня указывалось, что 124-й, 375-й ГАП РГК и 311-й ПАП РГК находятся в подчинении командования 5-го стрелкового корпуса. Но ничтожное количество боеприпасов и невозможность пополнения ими хотя бы до боекомплекта … из-за уничтожения складов или, что также возможно, из-за их отсутствия на складах привело в скором времени к отводу бесполезной матчасти на восток и к ее полной потере на дорогах отступления.

А.Ш. Горфинкель, курсант учебной батареи 311-го Краснознаменного пушечного артполка РГК, рассказывал, что из Деречина Зельвенского района полк выступил 1 июня только с учебным снаряжением, даже без личного стрелкового оружия.

«22 июня тревога… так часто было. В этом лесу было несколько артчастей. Лес запылал, горят палатки, где спали курсанты. Никто ничего не понял до 6 часов утра, что это не провокация, а настоящая война. Где стоял наш артполк без снарядов , немцы как-то не затронули. Была одна винтовка на двоих. Собрали все снаряды к нашей батарее. И в этот первый день батарея несколько раз делала выстрелы, вызывая огонь на себя. А уже 23 июня мы продвинулись ближе к фронту. К утру было ясно, что снарядов нет и не будет ».

В конечном итоге картинка начинает проясняться. Безрадостная для РККА в западных областях. Оказалось, что масса складов с серьезными запасами, в том числе боеприпасов, была расположена в приграничной зоне порядка 100–150 км от границы. При скорости продвижения противника под 60 км в день за пару дней все они оказались утерянными. С разной судьбой. Какую-то часть «добра» удалось выдать проходящим войскам. Но под ударами с воздуха и с земли, при угрозе окружения и при необходимости отступать в других направлениях много не выдашь. Остатки приходилось давить танками, сжигать, взрывать или бросать – как получалось по обстановке.

Вам приходилось хоть раз разгружать какой-нибудь склад с боеприпасами?

Мне приходилось. Помещение с двух-трехэтажный дом. Ворота тоже немаленькие – может легко въехать трехосный грузовик задом. Внутри горы уложенных ящиков. Во время службы по тревоге я обязан был прибежать именно на склад боеприпасов и организовать погрузку подходящих грузовиков снарядами/минами калибра 122/120 мм. Подача выполнялась не только руками, но и с помощью собираемого из отдельных частей рольганга. Каждая его часть представляет собой стол, у которого вместо верхней крышки находится несколько валиков. Расставленные друг за другом много таких «столов» позволяют довольно удобно подавать ящики на расстояние изнутри склада наружу под задний борт грузовика. Но все равно ящиков много, поэтому времени на погрузку должно потребоваться немало. И это при условии, что есть группа людей, знающих, кому куда на какой склад бежать и на какие грузовики подавать. И есть те грузовики (заправленные горючим).

Летом 1941 г. же у западной границы в связи с долей секретности «привязка» складов к подразделениям не всем могла быть известна. Где-то в высших штабах она, скорее всего, существовала, но после немецких ударов 22 июня 1941 г. эти планы оказались нарушены. Войска начали уходить со своих мест дислокации. На руках у них было не так уж и много боеприпасов. На день-два. И тем, кто выжил, больше ничего не оставалось, как уходить на восток параллельно противнику и не причиняя ему серьезного сопротивления. Но под ударами авиации и других потерь отходящие колонны продолжали редеть.

С другой стороны, войска, приближавшиеся с востока, уже не могли рассчитывать на утерянные склады в приграничной зоне. Им пришлось надеяться на свои тылы, которые «вязли» в дорогах. И на руках у них тоже было негусто с боеприпасами. Сколько взяли в передки и в кузова – вот тем и приходилось воевать. На несколько дней боев хватило. Но потом и их требовалось пополнять маршевыми ротами и боеприпасами. Людей еще можно было мобилизовать из местных жителей или собрать выходящих из окружения. Но снаряды превращались в дефицит. Впереди склады утеряны, сзади – в дороге. Причем чем быстрее тратились запасы из ближайших складов с востока, тем еще дальше приходилось везти – с Волги, Урала, Сибири. Вам не приходилось ездить на поезде из Хабаровска до Москвы? Мне приходилось. Время в дороге – неделя. Летом 1941 г. ситуация на ж/дороге усложнялась перегрузкой эвакуируемыми и необходимостью одновременной подачи массы составов. Поэтому чисто технически не удавалось вовремя подавать «в окопы» действующей армии требуемое количество снарядов. А противник не ждал.

Но может возникнуть вопрос: так для чего загнали столько складов в приграничную зону? По каким планам? Обороны? Ну так хотя бы вовремя раздали то «добро» в угрожаемый период войскам! Для чего его держать «взаперти»? При неожиданном нападении времени на раздачу может не хватить. При серьезном подходе к подготовке обороны крупные склады было бы полезно загонять не под самую границу, а хотя бы восточнее старых укрепрайонов. Вот тогда еще была бы возможность питать войска, выдвигаемые к обозначившимся ударам противника. И питать войска, которые подходили бы на помощь с востока. Но это не было сделано. И возникла катастрофа. Когда люди есть, а стрелять нечем.

Кто-то где-то предлагал объяснения всего этого кошмара? Оказывается, предлагал.

Например, в «Военно-историческом журнале», № 6, 1988, на стр. 18–25 размещена статья генерал-полковника Г.П. Пастуховского «Развертывание оперативного тыла в начальный период войны». И в ней опять же черным по бумаге написано, что «перед оперативным тылом в мирное время ни теоретически, ни практически не ставились задачи обеспечения войск в ходе боевых действий начального периода. Считалось, что началу войны будет предшествовать угрожаемый период (или особый период в ее начале), в ходе которого и будет планомерно развертываться фронтовой и армейский тыл [3. «1941 год – уроки и выводы». – Л.: Изд. Военной академии тыла и транспорта, 1987. – С. 12]. Это, как известно, не оправдалось. Соединения, части и учреждения пришлось отмобилизовывать и развертывать в ходе внезапно начавшихся военных действий.

На готовности и возможностях оперативного тыла отрицательно сказались и принятые в то время взгляды на характер будущей войны. Так, в случае агрессии приграничные военные округа (фронты) должны были готовиться к обеспечению глубоких наступательных операций. Варианты отмобилизования и развертывания оперативного тыла при переходе советских войск к стратегической обороне и тем более при отходе на значительную глубину не отрабатывались [4. Там же. – С. 15]. Это в свою очередь обусловило неоправданное сосредоточение и размещение в приграничных военных округах большого количества складов и баз с мобилизационными и неприкосновенными запасами материальных средств. По состоянию на 1 июня 1941 года на территории пяти западных военных округов (ЛенВО, ПрибОВО, ЗапОВО, КОВО и ОдВО) было сосредоточено 340 стационарных складов и баз, или 41 проц. их общего количества [5. Тыл Советской Армии в Великой Отечественной войне 1941–1945 гг. – Ч. 1. – Л.: Изд. Военной академии тыла и транспорта, 1963. – С. 20–21]. Здесь же размещалось значительное количество центральных складов и баз Главнефтеснаба и Управления государственных материальных резервов. Необоснованная концентрация складов и баз в приграничной полосе стала одной из главных причин больших потерь материальных средств в начальном периоде войны».

Читаешь такие объяснения и удивляешься. Откуда «необоснованная концентрация»? Понятно, что таковой она оказалась из-за неожиданного нападения врага, которое показало ошибочность с точки зрения обороны страны. Но что-то плохо верится, чтобы сотни эшелонов вот так «необоснованно» концентрировались какими-то начальниками, которые даже не понимали, что делают! Не могут сотни эшелонов «просто так» затарить, перевезти в другое место и там разгрузить. Под такие работы требуется масса документов и разрешающие визы многих начальников. И все они были «не в своем уме»? Кто-то же отдавал приказы? Кто? На основании каких планов? Что за готовность к обеспечению «глубоких наступательных операций»? Откуда куда? Это с их точки зрения подобная концентрация оказывается правильной и вовсе даже «обоснованной»? Как же планировалось до войны артснабжение войск в округах? Об этом есть упоминание в мемуарах маршала Яковлева.

5

Маршал артиллерии Николай Дмитриевич Яковлев в июне 1941 г. был генерал-лейтенантом. И в том же месяце он оставил свой пост начарта КОВО и переехал в Москву на должность начальника Главного артиллерийского управления (ГАУ) и члена Военного совета артиллерии Советской Армии (на смену маршала Кулика). На этих должностях всю войну он и прослужил. В том числе в его обязанности входило руководство обеспечением действующей армии вооружением и боеприпасами. После войны написал мемуары «Об артиллерии и немного о себе», которые были изданы в начале 1980-х (почти через 10 лет после его смерти).

В них (во 2-й главе «Накануне») он объясняет, что в округах вопросами артиллерийского снабжения занимался начальник артснабжения, который имел двойное подчинение. В округе он подчинялся начальнику артиллерии, но практически все указания по вопросам снабжения получал непосредственно из Москвы из ГАУ. И ему подчинялись артсклады с боеприпасами. Но их было два вида. Склады своего НЗ имелись у каждой дивизии для примерно полутора боекомплектов. Но имелись и продолжали строиться окружные артсклады. Их назначение не было известно даже ГАУ, не говоря уже про штабы округов. Можно было только догадываться, что там накапливается мобилизационный запас боеприпасов для войск, которые в случае войны будут развертываться в тех районах. Штабы округов отвечали только за сбережение, правильное содержание боеприпасов и их сохранность. Распоряжаться же запасами в этих складах в мирное время имела право только Москва (стр. 53).

Но вот в июне 1941 г. неожиданно возникает война, и почти сразу же дает о себе знать «снарядный голод». Маршал Яковлев в своих мемуарах тоже коснулся этой проблемы. После начала войны Генштаб потребовал от ГАУ обеспечить фронты вооружением и боеприпасами. Однако, по мнению Яковлева, их запасы оказались «скудными». А работа промышленности «туго налаживалась». Понятно, почему «туго». Когда много заводов сорвано с фундаментов и перемещается в новые тыловые районы на Урал и дальше, быстро ждать от них выполнения плана не приходилось. Поэтому в первое полугодие войны часть стрелкового вооружения ГАУ вынужден был изымать «из без того небогатых запасов» Восточной Сибири и Дальнего Востока. И то их быстро «съели фронты».

Что же произошло? Столько лет готовились-готовились и оказались «не готовы»! Но Яковлев причины искать не стал, заявив, что это занятие было «чревато» (с. 78): «Прямо скажу, столь остро вставшие вопросы обеспечения войск вооружением и боеприпасами для многих из нас явились прямо-таки неожиданными. Да, ресурсы оказались незначительными. Но почему? Разбираться в этом очень деликатном, к тому же сулившем большие неприятности, деле мало кому хотелось» .

Но в конце этой же 3-й главы на стр. 81–82 Яковлев приводит некоторые цифры. Оказывается, за 1938–1940 гг. промышленность изготовила всего около 45 тыс. орудий разных систем. И около 40 млн снарядов (без учета мин к миномётам). И надо понимать, что были орудия и боеприпасы более ранних лет выпуска. Сколько – маршал не уточняет. И расход снарядов разный. Например, за одну ночь Московская ПВО могла потратить десятки тысяч штук своих малокалиберных боеприпасов. Но с началом войны объемы производства возрастали. Однако Яковлев не дает динамики его падения к концу 1941 г. (пик падения в ноябре) и дальнейшего роста. Всего с июня 1941 г. по июнь 1942 г. промышленность дала армии 83,8 тыс. орудий и 12,8 млн снарядов, бомб и мин. Но исходя из заявок производство снарядов надо было увеличить «как минимум в 20 раз, а мин – хотя бы в 16». То есть желательно было снарядов производить под 250 млн в год! Но промышленность в 1941–1942 гг. еще не была готова выполнять такие планы. Именно эту причину видит Яковлев в возникновении «снарядного голода». В связи с чем «был установлен строжайший лимит отпуска и расхода боеприпасов. Безусловно, эта, хотя и вынужденная, мера в совокупности с некоторыми другими причинами затрудняла ведение успешных боевых действий на фронтах» .

Дескать, это промышленность виновата и неправильное планирование перед войной. Готовились-готовились, а оказалось не к тому! А что же означают «некоторые другие причины» в объяснении Яковлева? В самых последних абзацах главы он как бы мимоходом упомянул потерю заводов на занятой врагом территории и как бы «попутно заметил», что «сказалась и потеря запасов снарядов и мин, ранее находившихся в ведении западных приграничных округов. Однако это количество было не таким уж и большим».

А в результате вооружение и боеприпасы для фронта в конце 1941 г. изыскивались где только можно. В следующей, 4-й, главе маршал перечислил направления поисков:

– запасы училищ, Осоавиахима, НКВД;

– иностранные образцы, хранившееся на складах еще со времен Первой мировой и Гражданской войн;

– пересматривалась годность ранее отбракованных снарядов на складах ГАУ;