Во имя любви

Жюльетта не отрывала от него взора, но в последнем не было ни надежды, ни отчаяния. Она ни о чем не думала, ничего не сознавала, только чувствовала в душе одну сплошную ужасную пустоту.

Дерулед невольно вспомнил спрятанный Жюльеттой портфель. Он не мог предположить возможности внезапного и полного перерождения Жюльетты, не мог угадать ее любовь к нему, ее отчаяние и желание спасти его. Он невольно пришел к заключению, что, вторгнувшись в его дом, Жюльетта издевалась над ним и над его любовью. Он еще раз взглянул на нее, и она в его глазах прочла такой глубокий укор, что, внезапно выйдя из своего оцепенения, бросилась перед ним на колени, и ее белокурая головка склонилась до земли под бременем вины и позора.

Дерулед не шевельнулся, не спешил поднять Жюльетту, и только раздавшиеся на лестнице шаги заставили ее быстро подняться.

Она исполнила свой долг. Раскаявшаяся, униженная, она теперь готова была к искуплению.

Приход Мерлена положил конец тяжелой сцене.

— Гражданин депутат, — обратился он к Деруледу, — могу сообщить вам приятное известие: мы не нашли ничего предосудительного, но я все-таки должен доставить вас в Комитет общественного спасения.

Дерулед достаточно владел собою, чтобы не выказать перед Мерленом ни удивления, ни удовлетворения, но не мог понять, каким образом не нашли его портфеля, он мог лишь радоваться, что опасность не грозила ни его матери, ни Анне Ми, ни гостье, имевшей право на его покровительство.

Обнимая на прощание мать и пожимая руку двоюродной сестры в присутствии Мерлена, Дерулед ничего не мог сказать им в утешение. Проходя мимо Жюльетты, он поклонился и едва слышно прошептал: «Прощайте!» Она молчала, только в ее глазах он прочитал ответ на свое прощальное приветствие.

Шаги Деруледа и его стражи гулко раздались на лестнице, затем открылась и захлопнулась входная дверь, и все стихло.

Весть, что сам Мерлен в доме Деруледа, сильно взволновала чернь.

— Самого его на фонарь, старую гадину! — кричали уличные мегеры, грозя Мерлену кулаками.

Одно слово Деруледа вызвало бы целый бунт, а самозащита против черни в то время считалась изменой народу. Но Дерулед молчал.

Отпустив его в сопровождении двух солдат следовать в заседание Комитета общественного спасения, Мерлен поспешно вернулся в дом ненавистного депутата.

— Это ваш портфель? — грубо спросил он Жюльетту, почти в лицо бросив ей портфель.

— Да.

— Надеюсь, вы знаете, где он найден?

— Знаю.

— Что вы жгли в своей печке?

— Любовные письма, которые мне хотелось уничтожить.

— Кто же ваш любовник? Дерулед? Это были его письма?

— Нет.

— Так у вас несколько возлюбленных? — И Мерлен с гадкой улыбкой близко-близко подошел к Жюльетте. Своей грубой рукой он взял Жюльетту за подбородок, стараясь заставить ее смотреть ему прямо в глаза. Она вся задрожала от этого противного прикосновения… И в руки такого негодяя она предала любимого человека! — Так у вас были еще любовники? И вы сами хотели избавиться от одного, чтобы дать дорогу другому? Не правда ли?.. Ну, правда это? — повторил он, хватая Жюльетту за руку, так что девушка чуть не вскрикнула от боли.

— Да, — решительно проговорила она.

— A известно ли вам, что гражданина депутата Деруледа нельзя послать на гильотину по одному только подозрению? А? Знали вы это, когда писали на него свой донос?

— Нет, не знала.

— А знали, что он невиновен?

— Да, знала.

— К чему же вы сожгли свои любовные письма?

— Я боялась, что их найдут и покажут гражданину Деруледу.

— Прекрасная комбинация! — обратился Мерлен к двум женщинам, которые, бледные и растерянные, сидели в углу комнаты, ничего не понимая из этого страшного допроса.

— Ну-с, а знаете ли вы, прелестная аристократка, что весьма неблагоразумно с вашей стороны смеяться над Комитетом общественного спасения или без основания доносить на одного из народных представителей?

— Знаю, что вам необходимо выместить на ком-нибудь свой неудачный день, — спокойно ответила Жюльетта, — и для этой цели вы избрали меня…

— Довольно! — грубо прервал ее Мерлен. — Мне некогда терять с вами время. Извольте следовать за солдатами.

— Я готова, но могу ли я сказать несколько слов друзьям?

— Нет!

Жюльетта надеялась перед разлукой смягчить сердца матери Деруледа и Анны Ми. Она не знала, верят ли они той лжи, которую она выдумала для ответов Мерлену, но догадывалась, что он все еще считает ее предательницей.

Спокойно направилась она к двери, у которой стояли два солдата. В ее лице было что-то трогательное, и Анна Ми почувствовала горькое раскаяние. Эта прекрасная девушка сейчас пройдет мимо нее, оставив гостеприимный кров, чтобы вынести жестокую муку революционного суда… Сердце Анны Ми сжалось от безграничной жалости.

Прежде чем Мерлен успел остановить ее, она бросилась к виконтессе и нежно поцеловала ее холодную руку.

Жюльетта словно от сна пробудилась. С надеждой, почти с радостью взглянула она на горбунью и прошептала:

— Это была клятва. Я поклялась отцу и покойному брату. Скажите ему…

Слезы душили Анну Ми, она могла только кивнуть. В дверях Жюльетта оглянулась.

— Позаботьтесь о Петронелле, — проговорила она и твердым шагом вышла из комнаты.

Глава 6

Когда Жюльетта под конвоем солдат и Мерлена вели по улицам, чернь осыпала ее всевозможными оскорблениями, в нее бросали грязью. Одна женщина даже старалась ударить ее в лицо, но Жюльетта словно не слышала ни оскорблений, ни насмешек. Она шла, погруженная в свои думы, она была счастлива: ей удалось спасти любимого человека от страшного последствия, и она бодро шла отдать за его спасение свою жизнь. Теперь он, конечно, считает ее предательницей, но, может быть, впоследствии узнает, что клочки уцелевшей от огня бумаги и разорванный портфель ей самой стоили позора и смерти, которую она добровольно приняла ради него.

Ее вели к Люксембургской тюрьме, бывшему дворцу Медичи, теперь же это была грязная, переполненная заключенными тюрьма. В это время в Париже было двенадцать тюрем, а во всей Франции — сорок тысяч, и все они были полны. Отдельных камер не существовало, не было самых элементарных удобств. Мужчины, женщины, дети — все сидели вместе.

Около шести часов вечера Жюльетту передали смотрителю тюрьмы, коренастому человеку в красном колпаке с трехцветной кокардой сбоку.

— Опасная? — спросил он Мерлена, окинув Жюльетту с ног до головы быстрым взглядом.

— Да, — последовал ответ. — За эту заключенную вам придется отвечать перед Комитетом общественного спасения.

— Посетителей допускать?

— Безусловно, нет, без особого разрешения.

Жюльетта слышала этот короткий разговор. К чему ей посетители? Ей страшно было встретиться с Деруледом и прочесть в его глазах историю его угасшей любви.

Между тем гражданин депутат Дерулед был неофициально допрошен Комитетом общественного спасения, после чего временно отпущен на свободу.

Однако Дерулед отлично понимал цену такой свободы: так как он все еще остается под подозрением, то за ним будут следить до того благоприятного момента, который даст возможность окончательно погубить его. Между тем необходимо было воспользоваться временем и вывезти из Франции мать, Анну Ми и… ее.

Мысль о Жюльетте заставила его сердце ныть от боли. Она мстила за смерть брата — больше он ничем не мог объяснить ее поступок. О, как он любил ее, как любил! Теперь эта любовь в прошлом, его Мадонна упала с пьедестала.

В дверях своего дома он встретился с Анной Ми, которая со слезами рассказала ему о том, что произошло в его отсутствие.

— Так она сказала этому негодяю, что клочки обгоревшей бумаги — ее любовные письма? — медленно повторил он.

— Да, — ответила Анна Ми, боясь поднять на него взор.

— И позволила ему предположить, что и я был одним из ее любовников?

— Да! И она беспрекословно пошла за ним в Комитет общественного спасения, обвиненная в том, что посмеялась над его представителями.

— Но она заплатит за это своей жизнью! — в отчаянии воскликнул Дерулед. — И моей тоже, — едва слышно прибавил он.

— На пороге ей удалось сказать мне несколько слов: «Это была клятва. Я поклялась отцу и покойному брату. Скажите ему».

Клятва? Теперь Дерулед понял все, и бесконечная жалость наполнила его сердце. Значит, своей жизнью она решила искупить измену ему и его семье, но причиненный ею вред уже нельзя исправить. Искупила измену… но его она никогда не любила.

Только теперь, когда все погибло безвозвратно, Дерулед почувствовал, как были велики ее устремления. День за днем искал он одного взгляда Жюльетты, жаждал одного слова. Как он был счастлив, когда она с грустью и сочувствием смотрела на него со своей скамьи на собраниях конвента! Тогда-то и зародилась в нем надежда…

И однако все это было только маской, за которой скрывался ее тяжелый душевный конфликт.

Как мужчина, он не мог понять эту вечную загадку — женское сердце: не мог понять те противоречия, которые часто кроются в природе женщины. По его мнению, если Жюльетта предала его, потому что должна была исполнить долг, — следовательно, она его не любила. Деруледу, человеку мысли и дела, никогда не приходилось ненавидеть то, что любишь, и любить то, что ненавидишь. В этом отношении чувства мужчины менее сложные, менее противоречивые.

Великодушие Жюльетты он приписывал скорее желанию спасти его мать и Анну Ми, чем его самого.

Теперь жизнь утратила для него всякую цену. Жюльетта потеряна для него, даже если бы удалось спасти ее от гильотины. Если бы!..

Оставив Деруледа, погруженного в тяжелые думы, Анна Ми тихонько вышла из комнаты, здравый смысл подсказывал ей, что Поль постарается увезти семью из Парижа, поэтому она тотчас же начала укладываться. Она также была уверена, что ничто уже не может спасти Жюльетту, и глубокая нежность наполнила ее душу, нежность к той, которую она считала своим врагом и даже соперницей.

Теперь и Анна Ми, в свою очередь, узнала, что отмщение принадлежит одному Богу.

Глава 7

Было около полуночи.

В гостинице «Кривая лошадь» стояла невыносимая жара, воздух был насыщен дымом плохого табака, запахом спирта и прогорклого масла. Главная комната уже лет пять служила местом сборища самых отъявленных санкюлотов «Великой Республики».

Здание, в котором помещалась гостиница «Кривая лошадь», было одним из самых жалких на улице, пользовавшейся к тому же весьма дурной репутацией. Штукатурка на нем потрескалась, стены покосились, балки, поддерживавшие низкий потолок, потемнели от времени и грязи, но в былые времена эта гостиница славилась прекрасным винным погребом и редкими сортами вин. В дни великого короля золотая молодежь часто ради попоек в гостинице «Кривая лошадь» оставляла веселые салоны и общество прекрасных дам. В старое время обширные погреба были свидетелями многих темных дел. Теперь в старом погребе скреблись крысы, а гостиница превратилась в клуб «Равенство и братство». Каждый прохожий мог свободно входить туда и принимать участие в дебатах, от членов клуба требовалась только любовь к гильотине.

Жалкий вид имел этот храм свободы, грязный дощатый пол, два прислоненных к стене стула, пустые винные бочки, заменявшие кресла, и еловые доски на козлах вместо столов. Обои, когда-то украшавшие стены, висели теперь клочьями, обнажая растрескавшуюся штукатурку. Вся комната имела желтовато-серый оттенок, на котором только ярким пятном выделялся красный республиканский колпак, подвешенный на подставке вроде гильотины.

В последние месяцы число действительных членов клуба значительно уменьшилось; они истребляли друг друга, ежедневно поставляя новые жертвы для гильотины.

После убийства Марата первое место в клубе принадлежало Мерлену и его молочному брату, Фукье-Тенвилю, самому кровожадному деятелю той эпохи. Молочные братья всегда действовали друг против друга. Стараясь подорвать популярность своего соперника, они неустанно обвиняли один другого в измене. В данный момент Фукье-Тенвиль одержал верх: Мерлену не удалось выполнить возложенное на него поручение. В последние недели члены клуба были заняты падением депутата Деруледа. Анонимный донос окрылил надеждой кровожадных патриотов, но… Мерлен вернулся с обыска с пустыми руками. Арест аристократки был лишь слабой наградой за неудачу.

Войдя в низкую, плохо освещенную комнату, Мерлен сразу понял враждебное настроение товарищей. Фукье-Тенвиль, окруженный приверженцами, восседал на одном из двух имевшихся в комнате стульев. На столе стояли стаканы, наполненные картофельным спиртом. На всех присутствующих были черные блузы и потертые штаны — характерный костюм санкюлотов. Головы членов клуба украшал неизменный фригийский колпак с трехцветной кокардой.

На приветствие вошедшего Мерлена отвечали насмешками и злобными взглядами. Один из патриотов, широкоплечий гигант, подкатив пустой бочонок к столику Мерлена, уселся против него.

— Берегись, гражданин Ленуар, — со злой усмешкой сказал Фукье-Тенвиль, — гражданин депутат Мерлен еще, чего доброго, арестует тебя вместо депутата Деруледа, которого упустил сегодня.

— Ничего! Я не боюсь! — ответил Ленуар. — Гражданин Мерлен для этого слишком большой аристократ. Его руки слишком чисты дня грязной работы республики. Не так ли, господин Мерлен?

— Мой патриотизм слишком хорошо известен и не боится никаких нападок завистливых врагов, а что касается обыска в доме гражданина Деруледа, то мне было сказано, что имеются улики, тогда как их там не оказалось.

— Истинный патриотизм, как его понимает истый якобинец, сам измышляет необходимые улики.

Взрыв восклицания «Да здравствует свобода!» приветствовал замечание подстрекателя.

— И как вы не поняли, что женщина просто посмеялась над вами? — продолжал ободренный Ленуар.

Мерлен побагровел от злости.

— Как я не понял? — пробормотал он. — Да ведь эта женщина сама донесла на него.

Грубый хохот был ответом на эту слабую самозащиту.

— По вашему закону, гражданин депутат Мерлен, — саркастически заметил Фукье-Тенвиль, — подозрение в измене есть уже преступление против республики. Очевидно, издавать закон куда легче, чем повиноваться ему.

— Но что же я мог сделать?

Оттолкнув от себя пустой бочонок, гигант Ленуар встал, полный презрения к Мерлену.

— Он еще спрашивает, что ему было делать! Братья, друзья! Гражданин депутат находит в печке обгоревшую бумагу, разорванный портфель, в котором, очевидно, были документы, и все-таки еще спрашивает, что ему было делать!

— Девушка созналась, что это были ее письма.

— Да, настоящий патриот нашел бы бумаги в комнате Деруледа, а не у женщины! В руках преданного слуги республики не все документы были бы уничтожены, он нашел бы хоть одно письмо, адресованное вдове Капета[1], и оно послужило бы достаточной уликой против Деруледа. Изменник тот, кто оставляет на свободе врагов отечества только из страха перед яростью черни.

Энтузиазм Ленуара нашел себе отклик, посыпались невообразимая брань и сквернословие.

Во время пылкой речи Ленуара один Фукье-Тенвиль не проронил ни слова. Он молча наблюдал за оратором, сумевшим привлечь на свою сторону слушателей. Наконец не выдержал:

— Говорить-то легко, гражданин Ленуар, — так, кажется, вас зовут? Однако среди нас вы почти чужой и еще ничем не доказали республике, что можете похвалиться не только словами, но и делами.

— Без слов не было бы и дела, гражданин Тенвиль, — вас так, кажется, зовут? — с усмешкой возразил Ленуар. — Вот все вы осуждаете гражданина Мерлена за то, что он дал себя одурачить, я, признаюсь, также разделяю ваше мнение, но…

— Черт возьми! В чем же в таком случае ваше «но»? — заметил Тенвиль, когда он сделал паузу, как бы желая собраться с мыслями.

Придвинув свой бочонок к столу, Ленуар уселся против Тенвиля и группы якобинцев. Нагоревшая сальная свеча отчетливо нарисовала на стене тень его большой головы во фригийском колпаке и широких плеч в рваной вязаной фуфайке с отложным воротником.

— Ведь всем нам известно, что гражданин Дерулед — изменник, не так ли? — обратился он к присутствующим.