Во имя любви

Теперь уже ни ее собственные мольбы и слезы, никакое чудо не могли спасти Деруледа от суда и… гильотины.

Жюльетта направилась к своему временному дому, где уже не могла более оставаться. Надо уехать сегодня же! Она прекрасно понимала, что не имеет права есть хлеб человека, которого предала.

Зайдя в ближайшую лавку, она спросила молока и хлеба. Женщина, подававшая ей, смотрела на нее с изумлением: Жюльетта была так взволнована, что походила на помешанную, хотя все еще сознавала неблагородство своего поступка и не чувствовала раскаяния и угрызений совести. Все это еще ждало ее впереди.

Под предлогом головной боли Жюльетта не выходила из своей комнаты: вид милой, внимательной к ней Анны Ми терзал ей душу. Малейший шум в доме заставлял ее вздрагивать от мысли, что сейчас свершится то ужасное, чему она сама была причиной.

О Деруледе она старалась не думать, до сих пор ей не приходило на ум разобраться в своих чувствах к нему. Скорее всего она его ненавидела: ведь это он вторгся в ее жизнь, лишив ее любимого брата и отравив последние дни жизни отца, а тяжелее всего то, из-за него она сделалась слепым орудием судьбы. Ей больше не хотелось связывать свой поступок с волей Божьей: это была судьба, безжалостная языческая судьба, с которой она не в силах была бороться.

Молчание и одиночество становились невыносимы. Жюльетта позвала Петронеллу и приказала ей укладываться, объяснив удивленной старушке, что они сегодня же должны отправиться в Англию. Надо было добыть денег и два паспорта, и Жюльетта, накинув мантилью и капюшон, поспешила к сэру Блейкни, единственному человеку, который мог помочь ей в ее нелегком деле.

В доме все было тихо, только из кухни доносился грустный голосок Анны Ми, напевавшей:

От дружной ветки отлученный, Скажи, листок уединенный. Куда летишь?

Жюльетта приостановилась. Ей стало нестерпимо жаль эту бедную одинокую девушку. Что будет с ней без крова, без друзей? Совесть заговорила в ее душе. С сегодняшнего утра она лишилась душевного покоя, а впереди одиночество с вечным сознанием совершенного греха, искупить который не хватит целой жизни.

— Жюльетта! — послышалось за ее спиной.

Виконтесса быстро поднялась с колен, вытерла глаза и устыдилась своей слабости. Это Поль… он не должен знать, что она страдает.

— Вы уходите? — спросил Дерулед.

— Да, у меня есть маленькое дело.

— Не могу ли я попросить вас на минуту в свой кабинет, если ваше дело не очень спешно?

— Оно очень спешно, гражданин Дерулед, однако после своего возвращения я, может быть…

— Но я сейчас должен оставить этот дом, мадемуазель, и мне хотелось бы проститься с вами.

Дерулед посторонился, давая ей пройти. В его голосе не было ни малейшего упрека, и это смирило Жюльетту. Она вошла в комнату Деруледа, носившую отпечаток привычек энергичного, делового человека. На полу стоял чемодан, уже совершенно завязанный; на нем лежал кожаный портфель для писем и бумаг с маленьким стальным замком. Этот предмет приковал внимание Жюльетты. Очевидно, в нем-то и находились все документы, о которых Дерулед говорил накануне с Блейкни и которые подтверждали его донос.

— Вы очень добры, мадемуазель, что согласились на мою, может быть, самонадеянную просьбу, — мягко сказал Дерулед, — но сегодня я покидаю этот дом, и у меня явилось эгоистичное желание услышать, как вы своим милым голосом пожелаете мне счастливого пути.

Большие, лихорадочно горевшие глаза Жюльетты различили теперь в полумраке комнаты фигуру Деруледа, лицо и поза которого выражали безграничное уважение, почти благоговение. Какая жестокая ирония! Пожелать ему счастливого пути — на эшафот! Сделав над собой невероятное усилие, виконтесса слабым голосом проговорила:

— Вы уезжаете ненадолго, гражданин депутат?

— В наше время, мадемуазель, всякая разлука может оказаться вечной. Я уезжаю приблизительно на месяц для надзора за несчастными узниками в Консьержери.

— На месяц! — машинально повторила она.

— Да, на месяц, — улыбнулся Дерулед. — Правительство, видите ли, опасается, что ни один из заведующих тюрьмой не устоит против чар бедной Марии Антуанетты, если долго будет находиться вблизи нее, поэтому они меняются каждый месяц. Я пробуду там весь вандемьер. Надеюсь вернуться оттуда раньше осеннего равноденствия, но… кто знает?

— В таком случае, гражданин Дерулед, сегодня мне приходится пожелать вам счастливого пути надолго.

— Вдали от вас месяц покажется мне целым столетием, — серьезно сказал он. — Но… — Он остановился, пытливо вглядываясь в ее глаза. Он не узнавал веселой Жюльетты, внесшей столько света в его мрачный старый дом. — Но я не смею надеяться, что одна и та же причина могла бы заставить вас называть нашу разлуку долгой, — тихо закончил он.

— Вы не поняли меня, гражданин Дерулед, — поспешно сказала Жюльетта. — Вы все были так добры ко мне… однако мы с Петронеллой не можем больше злоупотреблять вашим гостеприимством. У нас есть в Англии друзья…

— Я знаю, — спокойно перебил он, — что с моей стороны было бы чересчур самонадеянно ожидать, чтобы вы остались здесь хоть часом больше необходимого, но боюсь, что с сегодняшнего вечера мой дом не будет служить вам надежной защитой. Разрешите мне устроить все для вашей безопасности, как я устраиваю это для своей матери и Анны Ми. У берегов Нормандии стоит готовая к отплытию яхта моего друга, сэра Перси Блейкни. Паспорта для вас готовы, и сэр Перси или один из его друзей доставит вас на яхту невредимыми, он обещал мне это, а ему я верю, как самому себе. С вами поедут моя мать и Анна Ми. Потом…

— Остановитесь! — взволнованно перебила виконтесса. — Простите меня, но я не могу допустить, чтобы вы что-нибудь решали за меня. Мы с Петронеллой должны устраиваться сами, как умеем, вы же должны заботится о тех, кто имеет на это право, тогда как я…

— Нет, мадемуазель, здесь не может быть речи о праве.

— А вы не должны думать… — со все возрастающим волнением начала Жюльетта, быстро выдергивая свою руку из руки Деруледа.

— Простите, но вы не правы, — серьезно сказал он. — Я имею полное право думать о вас и за вас. Это неотъемлемое право дает мне моя великая любовь к вам.

— Гражданин депутат!

— Жюльетта, я знаю, что я самонадеянный безумец, знаю гордость вашей касты и ваше презрение к приверженцу грязной французской черни. Разве я сказал, что надеюсь на взаимность с вашей стороны? Об этом я и не мечтаю! Я только знаю, Жюльетта, что для меня вы ангел, светлое, недосягаемое и, может быть, непонятное существо. И, сознавая свое безумие, я горжусь им, дорогая, и не хотел бы дать вам исчезнуть из моей жизни, не высказав вам того, что обращало для меня в рай каждый час, каждую минуту этих последних недель, — не высказав вам своей любви, Жюльетта!

В его выразительном голосе слышались те же мягкие, умоляющие звуки, как тогда, когда он защищал несчастную Шарлотту Корде. Теперь он защищал не себя, не свое счастье, а только свою любовь и молил об одном — чтобы Жюльетта, зная о его чувствах к ней, позволила ему до конца служить ей.

Дерулед тихо взял ее руку, которую она уже не отнимала, и покрыл ее горячими поцелуями…

— Не уходите сейчас, Жюльетта! — умолял он, чувствуя, что она старается вырваться. — Подумайте, я, может быть, никогда больше не увижу вас! Помянете ли вы когда-нибудь добром того, кто так страстно, так безумно любит вас?

Виконтессе захотелось заглушить биение сердца, страстно рвавшегося к этому человеку, с благоговением склонившему перед нею свою голову, каждое его слово находило отклик в ее сердце. Теперь она сознавала, что больше жизни любила человека, которого старалась ненавидеть и которого так жестоко, безумно предала. Она старалась вызвать в памяти образ убитого брата и старика отца. Ей хотелось снова увидеть во всем случившемся перст Бога-мстителя, указывающий ей путь к исполнению данной клятвы, и она призывала Его, чтобы Он поддержал ее в эту минуту тяжкого душевного страдания.

И она наконец услышала Его: с далеких, не ведающих жалости небес, до ее слуха донесся ясный, неумолимый, потрясший ее голос: «Мне отмщение и Аз воздам».

Глава 4

— Именем республики! — послышался голос.

Когда испуганная Анна Ми отворила дверь, перед ней оказалось пять человек. Четверо были в мундирах национальной гвардии, пятый был опоясан трехцветным, с золотой бахромой, шарфом, что указывало на принадлежность его к членам национального конвента. Анна Ми тотчас поняла грозившую дому опасность. Кто-нибудь донес на Деруледа в Комитет общественного спасения, и визит страшных гостей означал обыск в доме.

Человек с трехцветным шарфом прошел в гостиную, сделал знак своим четырем спутникам окружить Анну Ми и лишив ее таким образом возможности бежать в кабинет и предупредить Деруледа. У двери кабинета человек с трехцветным шарфом остановился:

— Именем республики!

Дерулед не сразу выпустил руку, которую только что осыпал поцелуями. Он еще раз поднес ее к своим губам, как бы прощаясь на вечную разлуку, затем направился к двери, из-за которой в третий раз, согласно обычаю, раздалось: «Во имя республики!»

Направляясь к двери, Дерулед бросил быстрый взгляд на портфель с документами. Пакет был слишком велик, чтобы его можно было спрятать, да и было уже поздно. В этот момент его взгляд встретился со взглядом Жюльетты, и в нем он прочел столько любви, что его минутная слабость исчезла бесследно. Так как на третий призыв все еще не было ответа, то дверь распахнулась, и Дерулед оказался лицом к лицу со страшным Мерленом. Да, это был сам Мерлен, автор «Закона о подозрительных», который восстановил человека против человека, отца против сына, друга против друга. В музее Карнавале сохраняется портрет Мерлена, написанный незадолго до того, как он сам искупил свои злодеяния под ножом гильотины, который точил для своих ближних. Художник удачно схватил его нескладно скроенную фигуру с длинными руками и ногами, узкой головой и змеиными глазами. Подобно Марату, своему идеалу и прототипу, Мерлен одевался неряшливо и даже носил рваное платье.

Увидев спокойного, хорошо одетого Деруледа, Мерлен злорадно усмехнулся. Он всегда ненавидел Деруледа и целых два года безуспешно старался возбудить против него подозрение: наконец-то Дерулед в его власти!

— Национальный конвент поручил мне отыскать улики возводимого на вас обвинения, — обратился к нему Мерлен.

— Я к вашим услугам, — спокойно проговорил Дерулед и, посторонившись, пропустил в комнату Мерлена и его спутников: сопротивляться было бесполезно.

Во все эти мгновения Жюльетта не издала ни звука, не двинулась с места. Если возможно минутой невыносимого страдания искупить тяжкий грех, то она, конечно, искупила теперь свой проступок. Пока Мерлен еще оставался за дверью, она схватила с чемодана портфель и, бросив его на диван, села подле, прикрыв его широкими складками платья.

— Да вы не один здесь, гражданин депутат? — воскликнул Мерлен, и его змеиные глазки уставились на Жюльетту.

— Это гостья моей матери, гражданка Жюльетта Марни. Прошу вас не забывать, что всем нам, французам, не чужды рыцарские чувства в отношении наших матерей, сестер или гостей.

Грубый по натуре Мерлен тотчас составил соответственное своим понятиям мнение об отношениях Деруледа к его «гостье».

«Разжалованная любовница, — решил он, — она ему надоела, и он ее бросил, из мести она предала его. Воображаю, какая тут сегодня разыгралась интересная сценка!»

— Откройте ставни! — приказал прозорливый представитель народа. — Здесь темно, как в склепе.

Когда яркий дневной свет ворвался в комнату, Дерулед увидел, что портфель исчез с чемодана, и сразу догадался, кто его спрятал. Его сердце наполнилось глубокой благодарностью за эту попытку спасти его, но в этот момент он отдал бы жизнь, чтобы исправить то, что сделала Жюльетта: решившись на этот поступок, она становилась его сообщницей, но теперь уже он не мог отказаться от ее помощи, не скомпрометировав ее. Он старался даже не смотреть на нее, отлично сознавая, что даже малейшее дрожание век может погубить их обоих.

— Итак, господин депутат, что же вы нам скажете? — злорадствовал Мерлен.

— Возводимое на меня обвинение не заслуживает ответа, — спокойно проговорил Дерулед. — Моя преданность республике всем хорошо известна, и мне кажется, что Комитет общественного спасения должен бы пренебречь анонимными доносами на верного слугу народа.

— Комитет общественного спасения прекрасно знает свои обязанности. Надеюсь, вы не окажете сопротивления обыску, к которому мы сейчас приступим?

Дерулед молча подал Мерлену связку ключей. Двое, принявшись за письменный стол, стали выбрасывать его содержимое. Среди разных бумаг и записок оказались наброски знаменитой речи в защиту Шарлотты Корде; Мерлен схватил их, как дорогую добычу. Но кроме этого не нашлось ничего. Так же тщетны оказались попытки найти что-нибудь в чемодане.

Мерлен сидел в глубоком кожаном кресле, его длинные, с грязными ногтями, пальцы нетерпеливо отбивали такт. Время от времени его глазки устремлялись на Жюльетту, как бы ища ее содействия. Виконтесса отлично поняла значение этих взглядов, ее глаза, казалось, указывали Мерлену, где искать улики.

Наконец люди Мерлена перебрали каждый клочок бумаги, осмотрели каждую вещь.

— Обыщите гражданина! — приказал он.

Дерулед не оказал ни малейшего сопротивления, но, когда и этот оскорбительный осмотр не привел ни к чему, Мерлен пришел в отчаяние. Он знал, что Дерулед не простит ему бесцеремонного обращения и может натравить на него чернь, кроме того, он был уверен в виновности Деруледа и сознавал, что улики существуют, но надо их найти. Он еще раз посмотрел на Жюльетту. Она пожала плечами, указывая глазами на дверь. «В доме есть еще другие комнаты», — как бы говорил ее взгляд.

Мерлен стоял между Жюльеттой и Деруледом, так что последний не видел, как они переглянулись.

— Надеюсь, вы ничего не имеете против обыска других комнат? — сказал Мерлен.

— Пожалуйста! — последовал короткий ответ.

— Прошу следовать за нами, — обратился к Деруледу Мерлен, а затем, приказав своим спутникам окружить Деруледа, повернулся к Жюльетте. — Что касается вас, гражданка Марни, — злобно прошипел он, — знайте, что, если вы призвали нас напрасно, с вами не поцеремонятся, запомните это! Не выходите из комнаты, пока я не вернусь. Мне нужно кое о чем побеседовать с вами.

Когда стихли шаги удалявшихся нежеланных посетителей, Жюльетта решилась было спрятать портфель в своем платье, но после минутного размышления поняла всю несостоятельность такого намерения. Нет, надо как можно скорей унести компрометирующие бумаги из кабинета.

Она приотворила дверь и прислушалась: все отправились в спальню Деруледа, находившуюся в самом конце нижнего коридора. Может, она успеет? Надо поставить на карту решительно все: если ее поймают, ничто не спасет их обоих. Спрятав портфель в складках своего платья, она тихо пробралась по мягкому ковру до площадки и незаметно проскользнула в свою комнату. Все это было делом одной минуты. Затворяя за собой дверь, она услышала громкое приказание Мерлена сторожить площадку лестницы.

В глубоком кресле мирно спала Петронелла. Очевидно, старушка утомилась сборами и спокойно заснула, не подозревая, какие события совершались в доме.

Быстрым и ловким движением ножниц Жюльетта разрезала портфель, собрала все бумаги и бросила в печь. К несчастью, стоял август, и печь не топилась. Нужно было во что бы то ни стало уничтожить бумаги.

На стене, над ее кроватью, висело изображение Мадонны с младенцем на руках, Жюльетта вылила на бумаги масло из теплившейся перед образом лампады и подожгла их.

Почувствовав запах гари, старая Петронелла проснулась и пришла в ужас, узнав, в чем дело, но получила от своей госпожи приказание сейчас же идти в кухню.

— Боже милостивый! Пресвятая Дева! Матерь Божия! — причитала растерянная старуха, спеша исполнить приказание.

Открыв дверь, Жюльетта впустила в комнату струю ветра, и последняя искра погасла в печке. Поспешно осмотрев уцелевшие клочки бумаги, Жюльетта убедилась, что не было ни малейшей возможности разобрать написанное. Все, что могло служить обвинением против Деруледа, уже обратилось в пепел. Остатки бумаги нечем было зажечь, так как лампада погасла. Что делать с кожаным портфелем? После минутного размышления Жюльетта бросила его в чемодан между платьями и вышла из своей комнаты.

Глава 5

Обыск спальни Деруледа оказался также бесплодным, но Мерлен не терял надежды, он несколько переменил тактику относительно Деруледа и даже разрешил ему пойти к матери, сам же занялся тщательным осмотром кухни.

Успокоив мать, которая тщетно старалась скрыть свой страх за любимого сына, Дерулед поспешил в кабинет, он горел нетерпением узнать, успела ли Жюльетта уйти и унести кожаный портфель. Не найдя девушки в кабинете, он бросился в ее комнату и столкнулся с ней в дверях.

— Бумаги сожжены! — шепнула она.

— И своим спасением я обязан вам!

При этих словах, выражавших безграничную благодарность, Жюльетта так побледнела, что Дерулед, думая, что она падает, поспешил поддержать ее. Забывая опасность, не помня ни о чем на свете, он усадил ее в кресло и опустился перед нею на колено, нежно гладя ее холодные руки. А она? Она тоже забыла действительность, свою клятву, преступление и заслуженное наказание и впервые почувствовала, что хорошо жить на свете, хорошо любить и видеть у своих ног единственного в мире человека, которого она сама горячо полюбила.

Скрип двери вернул их к действительности. В комнату вошла Анна Ми, бледная, дрожащая, с выражением ужаса в широко раскрытых глазах.

— Что с тобой, Анна Ми? Неужели они осмелились? — спросил Дерулед.

— Нет, они только разрыли всю кухню… они делали допрос мне и Петронелле.

— О ком они расспрашивали вас?

— О тебе, твоей матери, о… нашей гостье.

Дерулед видел, что кузина сильно взволнована: ее тонкие пальцы судорожно сжимали лист бумаги.

— Анна Ми, — ласково сказал он, — ты так взволнована, точно произошло что-то ужасное. Что означает эта бумага?

Анна Ми потупилась, стараясь, по-видимому, собрать все свое самообладание. При первом взгляде на нее Жюльетта замерла, ожидая своего смертного приговора.

— Эту бумагу дал мне гражданин Мерлен, — ответила Анна Ми. — Он долго выпытывал, не знаю ли я, кто написал анонимное письмо, оно было написано на листке бумаги и брошено в ящик с донесениями.

— Странно! Я не знал, что у меня есть тайный враг, но как же эта бумага попала в твои руки?

— Мерлен спросил меня, хочу ли я взглянуть на почерк, — внезапно оживившись, произнесла Анна Ми и в упор взглянула на Жюльетту. — Ну, и я, конечно, пожелала узнать, кто же это низкое создание, предавшее тебя в руки безжалостных негодяев? Кому ты сделал зло?.. Мерлен дал мне вот эту бумагу, полагая, что кто-нибудь из нас узнает почерк.

Дерулед протянул руку, чтобы взять листок, но в этот момент взглянул на Жюльетту и остолбенел: вскочив с кресла, она в мгновение ока очутилась подле Анны Ми. В комнате наступила мертвая тишина, и в эту страшную минуту Дерулед на лице Жюльетты прочел ее вину. Это была молния, пронизавшая его идеал, его счастье, божество. Его мадонна умерла. Перед ним стояла только прекрасная женщина, перед которой он готов был расточить все сокровища своей любви. Так вот награда за спасение жизни, за нежную любовь и гостеприимство!

Она уже не старалась скрыть свою вину и беспощадно смотрела на Деруледа, словно у него же молила защиты от дальнейших оскорблений. Может быть, она надеялась, что его любовь слишком велика, чтобы исчезнуть безвозвратно?

— Дай мне бумагу, Анна Ми. Может, мне удастся узнать почерк моего злейшего врага.

— Теперь это уже бесполезно, — медленно проговорила Анна Ми, бросая бумагу и не сводя взора с Жюльетты.

Дерулед поднял бумагу, развернул и… увидел, что это был чистый лист.

— Да на ней ничего не написано! — вырвалось у него.

— Ничего, кроме истории предательства, — с торжеством ответила Анна Ми.

Она уличила-таки предательницу, унизила ее в глазах любившего ее человека, идеал упал с пьедестала, но, подняв взор на Деруледа, Анна Ми поняла, что разбила и его жизнь. Его лицо как-то вдруг постарело, на нем выражалось глубокое отчаяние.