Во имя любви

— Да, да! — раздалось со всех сторон.

— Так решим по числу голосов: смерть или свобода.

— Смерть, смерть! — закричали все кругом, и двенадцать рук поднялись вверх, требуя смерти депутата Деруледа.

— Итак, остается только решить, как привести в исполнение наше решение.

Увидев такой счастливый для себя исход, Мерлен ободрился и тоже придвинул свой бочонок к столу.

— Что же вы нам посоветуете? — обратился он к Ленуару.

— Мы все, кажется, того мнения, что было бы неосторожно дозволить судить гражданина депутата Деруледа без ярких вещественных доказательств. Чернь боготворит его. Пока он свободный человек, притом, как я полагаю, он далеко не глуп; дня через два он улизнет из Франции, отлично понимая, что если останется, то вместе с его утерянной популярностью придет конец и его земному благополучию.

— Правильно! — раздались громкие одобрения.

— Есть хорошая пословица, которую любили наши прабабушки, — продолжал Ленуар, — если дать человеку веревку достаточной длины, то он непременно на ней повесится. Мы и дадим такую веревку нашему доброму гражданину Деруледу, и я ручаюсь за успех, если только наш «министр правосудия», — указал он на Мерлена, — поможет нам сыграть маленькую комедию.

— Да! Да! Продолжайте! — нетерпеливо проговорил Мерлен.

— Женщина, донесшая на Деруледа, будет нашей козырной картой, — продолжал Ленуар, воодушевляясь своим собственным планом и своим красноречием. — По-моему, она донесла на Деруледа не из-за отверженной любви, а затем, чтобы отделаться от него, так как он был слишком назойлив, а следовательно, он любил ее.

— Так что же из всего этого? — саркастически заметил Фукье-Тенвиль.

— А то, что влюбленный Дерулед захочет спасти ее от гильотины.

— Ну конечно!

— Ну-ну, пусть попытается, — спокойно продолжал Ленуар. — Дадим ему веревку, чтобы он мог повеситься.

— Что он хочет сказать? — недоумевали присутствующие.

— Прошу вашего внимания еще на пять минут, граждане, и вы поймете. Предположим, что Жюльетта Марни предана суду. Ее судит Комитет общественного спасения. Гражданин Фукье-Тенвиль, один из наших величайших патриотов, будет читать ее обвинительный акт, если он упомянет о переписке с врагами республики, то последуют смертный приговор и гильотина. Министр правосудия, согласно статье девятой известного нам закона, не допускает защиты в случае такого прямого обвинения в измене. Но, — внушительно и веско продолжал гигант, — при обыкновенном гражданском обвинительном акте в случае оскорбления общественной нравственности или других нарушений, караемых законом, министр правосудия допускает подсудимую прибегнуть к общественной защите. Если гражданку Марни обвинят в измене, ее вместе с другими преступниками казнят рано утром, прежде чем Дерулед сможет защитить ее, да и если бы он решился на все для ее спасения, то, возможно, чернь встала бы на его сторону: французский народ все еще сохранил большую долю сентиментальности, чем ловкий Дерулед, конечно, воспользовался бы. Между тем если судить гражданку Марни за оскорбление республиканского правительства, то получится совершенно иная картина. Министр правосудия разрешит адвокату защищать ее. Неужели Дерулед не вступится за свою возлюбленную? Вот тут-то и является веревка, на которой он сам повесится. Ведь не признает же он перед официальным судом, что сожженные письма были от другого любовника Марни, и придется нашему главному прокурору заставить его сознаться, что письма были от него, что они доказывали его измену и что девушка сожгла их, чтобы спасти бывшего любовника.

Эта длинная речь была покрыта громом восторженных аплодисментов.

Оратор замолчал, отер лоб и принялся большими глотками пить воду, чтобы промочить уставшее горло.

Долго еще не расходились члены якобинского клуба. Каждому хотелось прибавить что-нибудь свое к речи Ленуара. Сам Ленуар первый оставил собрание. Пожелав присутствующим покойной ночи, он вышел на улицу.

— Кто этот человек? — обратился Фукье-Тенвиль к собранию патриотов.

— Провинциал с севера, — ответил кто-то. — Он приходит сюда уже не в первый раз, а в прошлом году был почти завсегдатаем, он, кажется, из Кале, а ввел его гражданин Брогар.

Тенвиль ушел один из последних.

— Мне кажется, что этот Ленуар уж чересчур красноречив, не так ли? — обратился он к самым ярым патриотам.

— Он опасен, — тотчас же ответил Мерлен, и все поспешили подтвердить его мнение.

— Но план все-таки хорош, мы им воспользуемся.

Когда вся компания вышла на улицу, сторож с фонарем в руке уже делал свой ночной обход, сопровождая его обычными выкриками:

— Спите спокойно, жители Парижа! Все тихо, все в порядке.

Между тем всю эту ночь Дерулед тщетно старался отыскать Жюльетту. Свой долг к матери и Анне Ми он исполнил и в этом отношении был спокоен.

Хотя и идеалист по природе, Поль Дерулед не создавал себе ни малейшей иллюзии относительно своей популярности, прекрасно сознавая, что при первом удобном случае любовь черни может смениться ненавистью. Вот почему он воспользовался тем временем, пока его любили, чтобы привести дом в порядок и приготовить все, что было нужно для бегства из Парижа близких ему людей.

Год тому назад он добыл необходимые паспорта и условился со своим английским приятелем о некоторых мерах предосторожности. Таким образом, через два часа после ареста Жюльетты де Марни госпожа Дерулед и Анна Ми беспрепятственно покинули Париж через Северную заставу, за которой их должны были встретить лорд Гастингс и Энтони Дьюхерст.

Старую Петронеллу не удалось уговорить выехать из Парижа без Жюльетты.

— Мы никогда не разлучались, — заявила она. — Когда освободят мою бедную голубку, она не будет знать, где ей приклонить голову.

Ни у кого не хватило духа разуверять ее в возможности возвращения Жюльетты, и Дерулед отвез старушку в тот дом, откуда несколько недель назад перебралась к нему Жюльетта де Марни.

Петронелла успокоилась, увидев свою прежнюю комнату, и решила дожидаться в ней юную госпожу. Дерулед снабдил ее деньгами и всем необходимым.

Только поздно вечером почувствовал он наконец себя вправе вполне отдаться единственной цели его жизни — поискам Жюльетты. Ему казалось, что при его популярности это будет не очень трудно, однако в министерстве юстиции он ничего не добился: списки вновь арестованных еще не были доставлены комендантом Парижа, гражданином Сантерром. Затем начались мытарства по всем двенадцати тюрьмам Парижа. И всюду Дерулед встречал одно и то же пожимание плеч и равнодушный ответ:

— Жюльетта Марни? У нас не значится.

Напрасно Дерулед умолял, убеждал и даже подкупал — никто ничего не знал. Но ему разрешили поискать самому. Его водили по большим сводчатым камерам Тампля, по огромным залам дворца Кондэ, где толпились и уже приговоренные, и ожидавшие еще суда. Ему даже позволили быть свидетелем того, как заключенные проводили последние часы своей жизни. Они забавлялись, представляя суд: кто-то прекрасно изображал Фукье-Тенвиля, на воображаемой площади Революции опрокинутые стулья играли роль гильотины. Дочери герцогов и принцев участвовали в этой страшной комедии, они становились на колени и подставляли шею под нож воображаемой гильотины.

Дерулед содрогнулся от одной мысли встретить Жюльетту среди этих смеющихся исполнительниц ужасной комедии. Но он и тут услышал тот же ответ: «Жюльетта Марни здесь не значится». Никто не сказал ему, что по строжайшему приказу Мерлена Жюльетта была занесена в список опасных и помешена в Люксембургскую тюрьму среди немногих заключенных, к которым никто не допускался.

Когда прозвонил колокол тушить огни и сторож начал свой ночной обход, Дерулед понял, что его поискам пришел конец.

О сне он и думать не мог и бродил по улицам в ожидании зари. Мало-помалу им овладело безнадежное отчаяние. Ночь уже близилась к концу, когда, бредя вдоль реки, он вдруг почувствовал, что кто-то дотронулся до его плеча.

— Пойдем-ка ко мне, — раздался над его ухом приятный протяжный голос.

Дерулед вздрогнул и очнулся от своих дум. Перед ним стоял сэр Перси Блейкни, один вид которого, казалось, способен был разогнать самые мрачные думы.

Они долго шли по улицам старого Парижа, наконец сэр Перси остановился у маленькой гостиницы, двери которой были открыты настежь.

— Моему хозяину нечего опасаться воров, — объяснил англичанин, провожая гостя по узкому коридору и по лестнице на верхний этаж, — внутренность дома так непривлекательна, что никому не хочется войти.

— Как вы можете жить в такой грязной норе? — невольно воскликнул Дерулед, переводя взгляд от изящно одетого сэра Перси на убогую обстановку его маленькой комнаты.

— Я останусь здесь, пока не увезу вас из Парижа.

— В таком случае уезжайте в Англию, я никогда не уеду…

— Без Жюльетты де Марни, не так ли?

— Неужели мы ничего не можем сделать для ее спасения? печально промолвил Дерулед.

— А вам известно, что она в Люксембургской тюрьме?

— Я об этом догадывался.

— Итак, вы все еще любите ее, несмотря на то что она донесла на вас?

— Но за это она готова поплатиться жизнью ради меня.

— И вы готовы простить ее?

— Я люблю ее со всеми ее слабостями, со всеми поступками, за нее я готов отдать душу!

— А она?

— Она меня не любит… Иначе не предала бы.

Сэр Перси не возразил, но его подвижный рот искривился странной улыбкой. Он подумал о прекрасной Маргарите, так горячо любившей его и, несмотря на это, сделавшей ему так много зла. Он пожал своими широкими плечами, и этот жест вместе с усмешкой словно говорили: «Предоставим все времени и… счастью».

— Теперь, когда вы знаете, как я люблю Жюльетту, — обратился к нему Дерулед, — обещайте мне позаботиться о ней, когда меня казнят! Спасите ее!

Загадочная улыбка осветила лицо сэра Перси.

— Спасти ее? Кому же вы приписываете сверхъестественную силу, необходимую для этого: мне или Лиге Алого Первоцвета?

— Вам, — серьезно ответил Дерулед.

— Ну, сделаю что могу: постараюсь… по мере сил, — с той же улыбкой ответил Блейкни.

Глава 8

Наступил день, необычайно трудный для Фукье-Тенвиля. Целых восемь часов ушло на суд по обвинению тридцати пяти лиц в измене республике. Тенвиль был неутомим и положительно превзошел себя: из тридцати пяти подсудимых тридцати был вынесен смертный приговор.

Жаркий августовский день уже склонялся к закату, и вечерние тени начали окутывать длинный неуютный зал, где заседало это подобие суда. В самом конце зала, на грубой деревянной скамье, перед пюпитром, заваленным бумагами, восседал гражданин председатель суда. Над его головой на голой стене красовались слова: «Республика, единая и нераздельная», под ним девиз: «Свобода, равенство, братство». Четыре чиновника вносили в объемистую книгу «Протоколы революционного трибунала», запись гнуснейших в мире преступлений. Против председателя на более низкой скамье уселся гражданин Фукье-Тенвиль, успевший отдохнуть и освежиться. На каждом пюпитре, бросая причудливые тени на лица чиновников и на белые стены со зловещими девизами, горела сальная свеча. Окруженный решеткой помост в центре зала дожидался подсудимых, против него спускалась с потолка медная, с зеленым абажуром, лампа.

Вдоль длинных стен зала стояли в три ряда прекрасные дубовые скамьи, захваченные из собора Парижской Богоматери и других церквей. Вместо благочестивых молельщиков на них восседали зрители страшной комедии несчастных, которых через несколько часов ждал эшафот. Первый ряд предназначался для граждан депутатов, желающих присутствовать на суде, обязанностью их было следить за правильным ведением дела. Почти все скамьи были заняты. Тут находились гражданин Мерлен, министр «правосудия», против него — гражданин министр Лебрен, далее Робеспьер, все еще в полной силе своей власти, и много других известных лиц. На конце скамьи отчетливо выделялась фигура Деруледа со скрещенными на груди руками.

Гражданин председатель позвонил в колокольчик, и двери для публики открылись. О, что это были за подонки общества! Женщины растрепанные, едва одетые, с ужасными испитыми лицами, все они устремились занять места поближе к несчастным жертвам. Были здесь и дети с бледными, исхудалыми от голода личиками. Эти дети видели смерть во всем ее ужасе, теперь они нетерпеливо ожидали интересного зрелища.

— Введите подсудимых! — раздался голос председателя.

Подсудимые входили по одному, в сопровождении солдат национальной гвардии: их вводили на помост, где они выслушивали обвинительный акт, который читал Фукье-Тенвиль.

После того как двое были приговорены к смерти, несколько человек — к галерам и три женщины — к заключению в исправительном доме, наступила очередь Жюльетты. Она вышла совершенно спокойно, необыкновенно прекрасная в своем простеньком сером платье, опоясанном черной лентой, с мягкой белой косынкой на груди. Из-под белого чепчика выбивались роскошные золотистые волосы, детское личико было очень бледно, но вполне спокойно. Как бы не сознавая окружающей обстановки, она твердой поступью взошла на помост, не глядя по сторонам, и потому не видела Деруледа.

«Приговор над Жюльеттой Марни был произнесен 25 фрюктидора, в семь часов, гражданином Фукье-Тенвилем, и подсудимая выслушала его совершенно спокойно, почти равнодушно», — гласит исторический документ.

Дерулед делал над собой страшные усилия, чтобы не вскочить с места, не наброситься с животной яростью на Фукье-Тенвиля и ударом сильного кулака не положить конец его лживой речи. Но для блага любимой девушки он должен был молча слушать, пока Фукье-Тенвиль читал:

— Гражданка Жюльетта Марни, вы обвиняетесь в ложном доносе на народного представителя; этим актом вы побудили революционный суд обвинить этого народного представителя, сделать обыск в его доме и потратить даром драгоценное время, которое должно быть употребляемо на служение республике. Такой ваш поступок был вызван желанием освободиться от человека, который препятствовал вам вести безнравственный образ жизни, что и привело вас на скамью подсудимых. Вы признались, что несколько граждан состояло с вами в безнравственной связи, что ваше обвинение гражданина Деруледа было ложно и злонамеренно, наконец, вы старались уничтожить какие-то предосудительные письма. Принимая все это во внимание, я именем французского народа требую, чтобы из зала суда вас отвели на площадь Революции, где из рук гражданина Самсона вы получите публичное наказание плетью. Оттуда вас отправят в тюрьму Сальпетриер, где вы останетесь столько времени, сколько будет назначено по усмотрению Комитета общественного спасения. Итак, Жюльетта Марни, вы слышали ваш приговор, что вы желаете сказать в свою защиту?

Во время чтения обвинительного акта Жюльетта была совершенно спокойна, но, когда услышала приговор, ее бледные щеки побледнели еще более. Она ни разу не повернула головы к оскорблявшей ее черни, спокойно выжидая, когда прекратятся дикие, злорадные крики, только кончики ее пальцев нетерпеливо барабанили по решетке. В «Протоколах» упомянуто, что она вынула носовой платок и отерла им лицо, покрытое потом. Впрочем, это могло быть следствием невыносимой жары, царившей в зале. Воздух был пропитан зловонием, исходившим от грязной одежды публики. Сальные свечи едва мерцали, масляная лампа чадила.

— Жюльетта Марни, — повторил Фукье-Тенвиль, — желаете ли вы что-то возразить?

— Нет, не желаю.

— Не желаете ли вы защитника? Это ваше право, гражданка, дозволенное законом, — торжественно прибавил Тенвиль.

Жюльетта уже готова была произнести «нет», но теперь настала минута, которой Дерулед ждал двое суток, с самого момента ареста любимой девушки.

— Гражданка Жюльетта Марни поручила свою защиту мне, — громко произнес он. — Я здесь, чтобы отвергнуть возводимые на нее обвинения и именем французского народа просить о ее полном оправдании.

Громкие рукоплескания приветствовали выступление Деруледа. Утомленные депутаты встрепенулись и напрягли свое внимание. На самом верху, на одной из последних скамеек, восседал Ленуар, автор разыгравшейся драмы, и с нескрываемым удовольствием следил за происходившим.

При первых словах Деруледа яркая краска залила лицо Жюльетты. Переждав, пока зрители немного успокоятся, Фукье-Тенвиль обратился к Деруледу:

— Что же вы можете сказать в защиту обвиняемой, гражданин Дерулед?

— Что подсудимая невиновна во всех возводимых на нее обвинениях, — твердо ответил тот.

— Чем вы докажете свое утверждение ее невиновности? — с деланной учтивостью проговорил Тенвиль.

— Очень просто, гражданин Тенвиль: письма, на которые вы ссылаетесь, принадлежат не обвиняемой, а мне. Донося на меня, гражданка Марни служила интересам республики, так как эти письма имели отношение к вдове Луи Капета: в них излагались планы к ее освобождению.

По мере того как Дерулед говорил, в толпе, особенно на верхних скамьях, начал подниматься глухой ропот, к концу речи превратившийся в могучий рев ужаса и негодования. В один миг наивная любовь толпы к Деруледу обратилась в неукротимую ненависть.

Все сбылось, как предсказывал Ленуар, и даже гораздо скорее, чем можно было ожидать: Деруледу дали веревку, и он уже висел на ней. Жюльетта была поражена, краска снова сбежала с ее лица. Она страшно страдала: то, что она услышала, было мучительнее всего пережитого.

— Должны ли мы понять, гражданин депутат Дерулед, что предательские письма принадлежали лично вам и что вы старались уничтожить их и тот портфель, в котором они находились? — снова заговорил Тенвиль.

— Письма были мои, и уничтожил я их сам.

— Но подсудимая призналась гражданину Мерлену, что она сама хотела уничтожить любовные письма, обличавшие ее связь не с вами, а с другим? — вкрадчиво произнес Тенвиль.

Не отвечая ему, Дерулед обратился к зрителям.

— Граждане! Друзья! Братья! — горячо начал он. — Обвиняемая — молодая невинная девушка. У всех вас есть матери, дочери, сестры, разве вы не знаете, на что способно женское изменчивое сердце, так легко поддающееся всякому настроению? Граждане, взгляните на подсудимую: она любит республику, любит родной народ. Она боялась, что я, недостойный сын Франции, таил в душе измену против нашей великой матери. Вот что ею руководило. Она не раздумывала, она поступила, как подсказывало ей сердце, рассудок проснулся, когда дело было уже сделано. Тогда наступило раскаяние. Граждане! Разве это преступление? Когда она увидела, что мне грозит опасность, чувство дружбы взяло верх: она любила мою мать, которой пришлось бы, может быть, потерять сына; любила и мою молочную сестру и ради них, не ради меня послушалась голоса сердца и решилась спасти меня от последствий моего безумия. Разве это — преступление, граждане? Чтобы утешить тех, кто помог ей в тяжком горе, она приняла на себя мою вину, жестоко страдает за свою благородную ложь и готова принять смерть и даже то, что в десять тысяч раз хуже смерти. Но вы, граждане Франции, вы прежде всего стоите за благородство, правдивость и рыцарство мысли и чувства, вы не дозволите карать за благородное побуждение, как за тяжелое преступление. К вам, женщины Франции, обращаюсь я во имя вашего детства, юности и материнства! Примите эту девушку в свои объятия: она достойна этого более, чем кто-либо из героинь, которыми гордится Франция!

Деруледа слушали не прерывая, несмотря на вспыхнувшую среди черни ненависть, все сердца снова обратились к старому другу, магический голос которого ясно раздавался в большом неуютном зале суда. Если бы в этот момент судьба Жюльетты зависела только от толпы, она была бы единогласно оправдана.

Во время благородной речи Деруледа ни один мускул не дрогнул на лице Фукье-Тенвиля. Он сидел за своим пюпитром, опершись на руки подбородком, и смотрел куда-то вдаль с видом полного равнодушия, почти скуки. При последних словах речи он медленно поднялся с места и спросил:

— Так вы утверждаете, что гражданка Марни чистая и непорочная девушка, несправедливо обвиненная в безнравственности?

— Утверждаю, — громко и отчетливо ответил Дерулед.

— А вы все-таки имели обыкновение посещать спальню этой чистой и непорочной девушки, проживавшей под вашей кровлей?

— Это неправда!