Рис

Слегка припадая на левую ногу, У Лун, как ни в чем не бывало, поплелся на двор. У ворот на бамбуковой жерди покрытая коркою льда досыхала его одежонка. Он вытянул руку, сжав пальцами мерзлую ткань. В его плоть проникал лютый холод, язвящий по самые кости. В глазах неотвязно мелькали картины речного разбоя. В ушах раздавались слова влезших в лодку пиратов. В стопу, что готова была разломиться от боли, впивалась свинцовая пуля. Ведь я их ничем не задел, так за что же они так упрямо изводят меня? Зачем ищут мне смерти? Он яростно дернул за твердый кусок полотна, взявшись стаскивать с жерди промерзшее платье.

Увидев У Лун’а, спешащего прочь из лабаза с одеждой подмышкой, Чжи Юнь, изрыгая портовою брань, преградила дорогу:

– Далёко собрался?

У Лун отпихнул раздобревшее тело жены. Та, вцепившись в рукав его куртки, помчалась вослед:

– Да куда же ты?

– В баню, – У Лун сбавил шаг, и, застыв на ступеньках крыльца, не спеша обернулся. – Ты думала, я из лабаза уйти собираюсь? Зачем? Я твой муж, я наследник лабаза Большого Гуся. Если будете гнать, всё равно не уйду.

 Двинув мерзлой одеждой по грязной стене, он с усилием выдавил:

– Я не уйду!

Он лежал на кровати в одном кулаке от Чжи Юнь, но когда та задула фитиль, У Лун сел, поджав ноги, и долго молчал, вырывая кривыми ногтями один за другим волоски из своей бороды:

– Темнота. Застилает глаза темнота...

Расслышав сквозь сон его голос, Чжи Юнь приоткрыла глаза, огляделась вокруг. В самом деле кромешная тьма. А У Лун всё сидит, возвышаясь над ложем надгробной плитою. «Чему удивляться? – смекнула Чжи Юнь, – солнце рано за горы садится. А зимние ночи терпеть тяжело. Каждый борется с этим, как может».

Чжи Юнь задремала. Но что-то заставило вновь пробудиться. У Лун. Его темный, едва различимый в сгущавшихся сумерках лик, нависавший над самым лицом. Он смотрел на нее. Он рассматривал, как она спит. Чжи Юнь слезла с кровати, на ощупь прокралась к ночному горшку, зашуршала бумагою и, отстранив занавеску, окинула взглядом У Лун’а. Тот тем же надгробьем сидел на кровати.

– Сидишь и глядишь на меня среди ночи, – со сна еле внятно бурчала Чжи Юнь. – А откуда мне знать, что за чертова мысль у тебя в голове? И гладишь-то всё так, что любой убоится.

– Я должен как следует вас рассмотреть. Вы, семья, мне желаете смерти. Откуда мне знать, отчего вы меня ненавидите?

– Я тут причем? – Чжи Юнь громко зевнула и юркнула под одеяло, зарывшись в него с головой. – Холодина. А спать-то как хочется. Ты невредимым вернулся, и ладно.

– Целехонек… кроме дырищи в ноге! – У Лун с криком стащил одеяло с Чжи Юнь, двинув прямо в лицо ей увечною плотью. – Ты видишь подтеки? Ты будешь лизать мою кровь. Ты не будешь, папашу заставлю. А нет, так сестрицу твою. Меня ваша семья изувечила. Я вас заставлю почувствовать вкус моей крови!

– Рехнулся?! – Чжи Юнь со всей мочи рванула назад одеяло. – Да раньше бы знала, давно б досточтимый с тобой разобрался. Не ногу, башку б прострелили. Тогда б не явился меня донимать!

– Господином меня не стращай! – вскинув плечи, У Лун дал жене оплеуху. – Дешевка вонючая. Думаешь, кто ты? Ты – драная тапка: два дня поносили и бросили. Раньше была на ноге господина, теперь на моей, и впредь я тебя буду учить! Я твой муж!!

Прикрывая руками лицо, Чжи Юнь было застыла во тьме, но вдруг – «Ааа!» – завопив, подскочила к У Лун’у, хватила подушкой ему по башке, поддала головой ему в грудь, понося в выражениях наисквернейших:

– Да кто ты такой, чтоб мамуле пощечину дать?! Да мамуля елду твою песью...

У Лун был сильнее. Он снова и снова пихал прочь Чжи Юнь, пока та, рухнув ниц, не схватила его за стопу, что есть силы зажав меж зубов средний палец. За явственным хрустом раздробленной кости последовал бешеный вопль.

– Ты мне только Чжи Юнь покалечь, – надрывался дубасивший в двери на пару с Ци Юнь, разъяренный хозяин. – В тюрьму упеку!

Дотянувшись с кровати до туфель жены, У Лун бросил их в двери.

– Приперлись чего? – пересилив нещадную боль, У Лун взялся разглядывать сломанный палец. – Жена с мужем лаются, прочим нет дела. Катитесь отседова!

– Думаешь, повод нашел? – продолжал сотрясать дверь хозяин. – Пираты тебя подстрелили, считаешь, что я виноват. Ну а есть у тебя доказательства? Нет у тебя доказательств!

– Вот вам доказательство! – с мрачным смешком У Лун выставил ногу. – Мне дочь твоя палец на правой ноге раскусила. Ходить не могу, а работать на вас и подавно! Кормите задаром. Теперь не прогоните.

Бросившись к двери, Чжи Юнь отомкнула задвижку и, выскочив вон, стала, топая ножками и безутешно рыдая, мутузить отца по плечам:

 – Вы почто же меня за мужлана отдали? За эту скотину, за пса деревенского...

 Вмиг онемевший хозяин бессильно качался под градом ударов. Ци Юнь осветила покои, задула свечу и пошла восвояси, бурча:

– И кого тут винить? Чай, сама за него захотела. Себя и вини. Поделом.

Глава VI

Зима для Чжи Юнь стала долгим мучительным сном. В своё время на улице Каменщиков она слышала толки старух, утверждавших – на месяце так на четвертом беременность легче всего прерывается выкидышем. А уж если мужик будет бить... Чжи Юнь нарочито сердила У Лун’а, и после терзавших убийственной мукой ночных представлений ей вправду казалось, что мерзкий кровавый комок вот-вот выпадет в жерло ночного горшка. Но всё было тщетным. Она ощущала, как плод, разрастаясь в глуби её чрева, порою шевелится, еле заметно пихая в утробу стопой или слепо цепляясь ручонками за жировые слои и набухшие кровью сосуды.

Чжи Юнь на исходе зимы разнесло. На припухшем лице расползлась желтоватая «бабочка»[22]. Остолбенело глазея на давку у стойки торгового зала, Чжи Юнь иногда восседала в углу за прилавком, напоминая своим отрешенно-подавленным видом покойную мать. Что было на сердце её, неизвестно. Быть может, совсем ничего. Она, как и прежде, ходила в едва налезающей, годы назад ей подаренной шубке. Хозяйки, всегда порицавшие платья, румяна, манеры Чжи Юнь, говорили, что та напоказ-де готова надеть что угодно. Или совсем ничего не надеть.

Как и прежде, Чжи Юнь обожала прогулки по торжищу Птиц и Цветов. Как-то раз, выбирая гвоздики, она разглядела почтенного Лю, что стоял у лотка продавца редких птиц в окружении сонма подручных. Просунувши руку в просторную клеть, досточтимый ощупывал клюв попугая. Желая с ним встречи и в то же мгновенье стремясь не попасться ему на глаза, Чжи Юнь с вдруг забившимся в странном волнении сердцем прикрыла цветами лицо. Меж лотков разливался людской суетливый поток, а Чжи Юнь всё стояла на том самом месте, пока досточтимый, взяв на руки клеть, не направился к ней. Слуги двинулись вслед, и один из них, старый знакомый, немедленно скорчил глумливую рожу.

– Когда успела брюхо отрастить? – досточтимый, взглянув на обтянутый платьем живот, ухмыльнулся, явив полный рот золотых, ослепительно желтых зубов. – Вот же бабы: дурнеют, моргнуть не успеешь. Где был цветок, теперь дерьмо собачье.

– Дурна, не дурна: разве дело твое? – отвернувшись, Чжи Юнь стала хлопать себе по плечам стеблем свежей гвоздики. – Я, чай, не жена тебе и не названая дочь.

– Говорят, за бродягу какого-то вышла, – взгляд господина скользнул по округлостям тела Чжи Юнь. – Что за барышня! И за бродягу. Такое несчастье.

– Да хоть бы за псину: тебя не касается. Ты мне никто!

На зов господина от мусорной кучи примчался заморской породы кобель, взявшись жадно лизать досточтимому туфли.

– Коль хочешь за пса, я могу своего предложить. Он уж всяко бродяги покрепче.

Чжи Юнь громко сплюнула наземь:

– Скоты, даже ссорится с вами противно.

Она развернулась, хотела уйти, но достойнейший Лю преградил ей дорогу объемистой клетью. Подпрыгнув от страха, сидевший внутри попугай ткнул ей в грудь своим скрещенным клювом. Чжи Юнь, оглушительно взвизгнув, отбросила клеть от себя:

– Отцепись! Я тебе ничего не должна.

– Ты зачем кипятишься? Сейчас моя птичка тебя успокоит.

Подняв клеть повыше, достойнейший Лю перевел взгляд с пунцового лика Чжи Юнь на зеленые перья:

– Ученая птица. Что ей ни скажу, всё за мной повторяет.

Погладив крыло попугая, он сдавленным голосом крикнул:

– Дешевка, дешевка...

– Дешевка, дешевка, – ученая птица и впрямь повторила дурные слова.

Господин, вслед за ним и прислуга зашлись в диком хохоте. Бросив на землю цветы, Чжи Юнь с взором, сверкавшим обидой и злостью, набросилась на досточтимого, метя ногтями в лицо. Но ее окружили, схватили за обе руки, и раздутое тело Чжи Юнь вдруг повисло меж небом и твердью.

– Да что же я сразу елду твою старую псам не скормила, – сквозь зубы рыдала Чжи Юнь, привлекая досужие взгляды. –  Черт дернул себя опозорить...

По мановенью руки господина Чжи Юнь отпустили, поставив дрожащими мелкою дрожью стопами на павшие наземь цветы. Передав клеть слуге, досточтимый, ровняя рукой свой английский пробор, безучастно взирал на Чжи Юнь. Наконец, поразмыслив о чем-то, он тронул ее располневший живот, задержав на нем кисть на изрядное время. Чжи Юнь не противилась, лишь, прикрывая руками лицо, тихо плакала, грязно ругаясь:

– Я вас ненавижу. Всех вас мужиков «с волчьим сердцем, собачьей душонкой».

– Не злись, вдруг там семя мое, – неожиданно голосом теплым и мягким шепнул ей на ухо достойнейший Лю. – На меня уродится похожим – и чадо взращу, и тебя на носилках внесут ко мне в дом. Станешь Пятою в нем госпожой.

Чжи Юнь словно очнулась от сна, когда сонм окружавших почтенного слуг и подручных уже покидал многолюдное торжище. Боль от внезапной обиды прошла, а в ушах продолжало звучать эхо слов господина. Станешь-де Пятою в нем госпожой. Очень надо. Достав из кармана платочек, Чжи Юнь промокнула глаза. Пробираясь по торжищу между крикливых пичуг и душистых цветов, она тщетно пыталась припомнить подробности горе-зачатья. Тогда она словно котенок металась меж двух мужиков. Разбери теперь, чей грузный плод распирает ей чрево. Чжи Юнь оставалось одно – уповать на судьбу. Она знала, единственный козырь её будет выложен в день разрешения бремени. И с приближением этого дня возрастало в душе беспокойство.

В лабаз привезли неочищенный рис из Чжэцзян[23]: зерна мелкие, цвет темноватый. Но даже и столь неприглядный товар уходил нарасхват. Ци Юнь занималась развесом зерна. На самой макушке косица её была скручена в узел, пронзенный увенчанной блещущим камнем серебряной шпилькой. Чжи Юнь, как увидела, сразу признала – её. В день другой она мигом бы вырвала шпильку с клоком желтоватых волос, но сегодня душа не лежала к скандалу. Чжи Юнь, сдвинув брови, протиснулась сквозь толчею, разрезая на две половинки толпу покупателей:

– Трутся тут целыми днями. Купили, продали: от скуки помрешь.

– Мужика своего позови, – закричал из-за стойки хозяин. – Пока он в хранилище дрыхнет, здесь рук не хватает.

Сквозь щель меж прикрытыми створками ветхих ворот Чжи Юнь оглядела амбар. Стиснув в грязной ладони горсть свежего риса, У Лун, размышляя о чем-то, сидел возле кучи зерна. Роняя за зернышком зернышко, он выводил на полу кривоватые белые знаки. Чжи Юнь пригляделась – «У Лун». Его имя. Чжи Юнь распахнула ворота. У Лун не поднял головы. На его оголенных ступнях красовались две старые раны.

– Да ты у нас грамотный, я погляжу, – Чжи Юнь туфлей рассеяла зерна. – «Чжи Юнь» напиши. Имя можешь моё написать?

– Я своё только имя умею, – У Лун, поджав ноги, уселся на пыльный мешок и облапил колени руками. – Опять заявилась меня донимать. Не знаешь, насколько ты мне отвратительна?

– Ты угадай, с кем на торжище я повстречалась.

– Да с кем бы не встретилась, знать ничего не желаю.

– А встретила я господина почтенного Лю, – Чжи Юнь неосознанно дергала взад и вперед створ ворот, издававший противные слуху стенанья. – И знаешь, что мне заявил старый хрыч? Он сказал, что во мне его семя!

– Что ж, может и так. Нет под небом дешевле дешевки.

– А если действительно так? – виновато взглянув на У Лун’а, Чжи Юнь неуверенным шагом зашла со спины и взялась растирать ему плечи. – Скажи, если правда, от злости рехнешься?

– Едва ли, – расплывшись в кривой ядовитой усмешке, У Лун зачерпнул горстью рис и, подбросив повыше, подставил под дождь белых зерен раззявленный рот. – Мне давно всё известно.

Он с треском жевал свежий рис, надувая округлые щеки:

– Вы думали, я дурачок, гладкий камень с дороги: в своем доме дырку заткнете, другим людям рты закупорите. Ну как, заткнули? Глупцы – это вы.

В зеницах Чжи Юнь потускнел былой блеск. В груди с грохотом что-то разбилась на мелкие части. Последний покров, прикрывавший её тайный срам, был без жалости сорван У Лун’ом. Невыносимое чувство стыда подкосило обмякшие члены, и с горестным стоном, исторгнутым сдавленной глоткой, Чжи Юнь опрокинулась в кучу зерна.

– Так не надо, У Лун, – уцепившись рукой за полу его куртки, почти заклинала Чжи Юнь. – Ты со мной по-хорошему, а? Не держи ты меня за поганую бабу.

Ей чудилось, тело её обернулось парящим под кровлей амбара обрывком бумаги.

У Лун хладнокровно смотрел, как Чжи Юнь распласталась на рисовой куче. Мышцы лица его были недвижны, лишь в темных зрачках проступала лукавая злая усмешка:

– Раз по-хорошему хочешь, давай по-хорошему.

Вставив задвижку в пазы, он вернулся к Чжи Юнь, взявшись ловко расстегивать пуговки платья. Чжи Юнь понимала его устремленья, но не было сил дать отпор. Она только шептала, вцепившись в трусы:

– Ну не здесь же, не здесь.

Его сильные руки проворно срывали остатки белья.

– Рот закрой, – зарычал низким басом У Лун. – Рот закрой и глаза. Их разуешь, тебя в этом виде на улицу выкину.

– Спятил совсем? Не боишься, что люди увидят?

Чжи Юнь сжала веки, последовав новой, едва объяснимой привычке во всем подчиняться У Лун’у. Холодные грубые пальцы, как струйки воды, растекались по телу. На самых чувствительных нежных местах его руки дрожали неистовой дрожью. Как отвратительны эти толчки. Сколь безумны, грубы и болезненны страсти У Лун’а.

Он сыпал зерно на простертое тело Чжи Юнь. Зерна риса, скользя по ложбинке меж полных грудей, пробуждали престранный букет осязаний. Чжи Юнь затряслась мелкой дрожью:

– Ты что там удумал?

У Лун не ответил. Он тяжко сопел, созерцая раздутое чрево Чжи Юнь, и внезапно, сжав зубы, втолкнул прямо в лоно горсть риса. Чжи Юнь от испуга раскрыла глаза:

– Одурел? Ты чего?!

У Лун крепко вцепился в ее трепетавшие ноги:

– Закрыла глаза, я сказал!

– Чтоб ты сдох! – прикрывая руками лицо, голосила Чжи Юнь. – Ты, скотина, собрался мне брюхо порвать? Позабыл, у меня там ребенок?

– Чего разревелась? – всё также сопя, продолжал свое дело У Лун. – Это рис. Он почище вонючей елды. Не по нраву тебе? Оттого что тупая дешевая дрянь. Я тебя научу, как быть правильной бабой.

– Ты дальше так будешь, я жить с тобой, гад, не желаю, – Чжи Юнь колотила ему по спине кулаками. – Уж если женился, смирись. Ты по-доброму что ли не можешь? Убить меня, псина, собрался?

– Чуток опоздала с речами.

У Лун сплюнул на пол, поднялся, пошел, потирая ладони, к воротам и, выставив ногу во двор, обернулся, окинув Чжи Юнь беспощадным презрительным взглядом. Та с мертвенно бледным лицом выбиралась из кучи зерна, и с ее белоснежных телес лились зерна сверкающим ливнем. У Лун был единственным зрителем драмы. Стенанья Чжи Юнь, неспособные поколебать тяжкий камень его очерствевшего сердца, бессильно стихали в пространстве хранилища.

Внезапный удар приключился с владельцем лабаза Большого Гуся на глазах завсегдатаев бани. Хозяин, поднявшись из теплой воды, натирал тощий стан полотенцем.

– Вы гляньте, – сказал он кому-то из старых знакомых, – лишь кожа да кости. И это на мне весь лабаз...

Вдруг глаза его вспучились, рот искривился, и следом за капелькой мутной слюны на дощатый настил с гулким грохотом рухнуло сохлое тело. Пока доброхоты тащили его на руках от купален к лабазу, уже приобретший недуг недержанья хозяин успел окропить их одежды вонючей мочой.

Увидев, как папу заносят в торговую залу, Ци Юнь разрыдалась.

– Всё в чертовой бане торчал, – она топнула ножкой, – и глянь, до чего доплескался. А мне-то что делать?

 Усаженный в кресло хозяин навел на Ци Юнь обреченный страдальческий взгляд.

– Я всю жизнь свою в поте лица, – застревавшие в глотке слова можно было с трудом разобрать. – Ныне вы обо мне позаботитесь.

Он не сводил глаз с прилавка. На старых засаленных счетах костяшки застыли, сложившись в число – пять десятков и восемь. Как раз его возраст. Хозяин подумал, что годы его сочтены, и цепляться за жизнь с телом, чахнущим день ото дня, больше нет ни малейшего смысла.