Рис

Дня через три прекративший торговлю лабаз вновь открыл свои двери. Но сонм покупателей больше не видел за стойкой согбенной фигуры: разбитый ударом хозяин весь день одиноко сидел в темноте своей спальни. С кухни порой доносился густой едкий запах.

– Лекарство, конечно, расширит сосуды, – заверил Ци Юнь прописавший отвар лекарь с улицы Каменщиков, – но само не излечит болезнь. Он ведь тело трудом истомил, сердце думами вымотал. «Душу съедающий пламень» легко до удара доводит. Ты понимаешь, о чём...

На гримасу Ци Юнь было страшно смотреть:

– Не пойму, что с семьей происходит. Чжи Юнь только жрет. Для отца все заботы закончились. А как же я? Мне до смерти тащить на себе этот драный лабаз?

Спальню хозяина переполнял тяжкий дух нечистот. Прикрываясь раздувшимся брюхом, Чжи Юнь обходила зловонный покой стороной, и одна лишь Ци Юнь что ни день «подтирала мочу, выносила дерьмище».

– Вся дрянь на меня. Что за чертова жизнь, – причитала она, отмывая родительский стан. – У меня не «шесть дланей с тремя головами».

– Ты на меня, видно, ропщешь, Ци Юнь, – испустил, сотрясаясь от резких толчков, мутноватые слезы хозяин. – А мне на кого? Мне на Небо роптать? Крах семьи уже близок. Я чувствую, «бедствия грозные над головой нависают». Ты старую вывеску, ту, что над входом, смени. Может этим отгоним несчастья.

Орудуя палкой с крюком, коротышка Ци Юнь не могла дотянуться до трепанной вывески. Надо скамью из лабаза тащить. Ци Юнь бросилась в зал и застыла на месте – за ней, ковыряясь изжеванной спичкой в зубах, наблюдал привалившийся к двери У Лун. Весь накопленный гнев разом хлынул наружу.

– Экою рожу, бездельник, нажрал, – сунув палец У Лун’у под нос, голосила Ци Юнь. – Видит, я измоталась – глазенки таращит как в театре. «Руки из золота, медные ноги». Пальцем бы хоть шевельнул.

Бросив спичку, У Лун быстрым шагом направился к выходу, прыгнул под самое небо и ловким движением сдернул полотнище «с тысячью дыр и мильоном отметин».

– Ну как, шевельнул? Так на сердце спокойней?

– Дерьма-то на горсть, а кряхтенья на гору. На, новую вешай! – с по-прежнему темным лицом Ци Юнь бросила в руки У Лун’а намотанный вкруг деревянного валика холст.

– Бесполезно, – У Лун с презабавной гримасой обнюхивал новую надпись. – Меняй, не меняй, а лабазу конец. Предсказатель давно это вычислил.

– Ждешь? – вопросила Ци Юнь, устремив на него ненавидящий взгляд. – Дожидаешься этого дня.

Приладив над входом холстину, У Лун, задрав голову, долго смотрел, как «бессильно трепещет» над улицей Каменщиков снежно-белая с черными знаками вывеска. Новая надпись – У Лун это понял каким-то чутьем – означала глубокие сдвиги в судьбине лабаза. Вложив пальцы в рот, он пронзительно свистнул.

Ци Юнь, натирая рукою косяк, тоже долго тянула вверх тощую шею. Весеннее солнышко пятнами бледных лучей освещало её изнуренное, с невразумительной миной лицо, на котором страдания прожитых лет сочетались с надеждой на «тутовый лес вместо синего моря». У Лун, возвращаясь в лабаз, налетел на Ци Юнь, ткнув локтем в её груди. Ци Юнь поняла, он нарочно:

– Скотина! Из каждого шага рад выгадать скотскую выгоду.

У Лун, сделав вид, что не слышит, убрался на внутренний двор.

Ему день ото дня всё трудней было сдерживать похоть. Полночные буйные страсти колючим плющом обвивали конечности юного тела, грозя стать в любое мгновенье помехой на трудном пути. Развалившись на цвета коричневой меди шелках, У Лун думал, насколько ж тускла и бесцветна была его прежняя жизнь в разнесчастном селении Кленов и Ив. Но всё изменилось, и кто я теперь? Я елда. С обнаженной блестящей головкой елда, что висит для прикрасы у входа в торговую залу. Никто ни читал его мыслей, не видел, как в юной душе океанским прибоем вздымаются и ниспадают валы похотливых страстей, не прознал, что под призрачным светом луны вызревает угроза лабазу.

Отягощенная плодом Чжи Юнь очень быстро приелась У Лун’у. Естественным ходом вещей целью похоти стала Ци Юнь. Как-то раз та застала неловкую сцену – забившийся в угол У Лун пускал слюни над малопристойного рода повязкой. Ци Юнь распахнула тяжелую створку, притиснув У Лун’а к стене:

– Хорошенько смотри, пес бесстыжий. Насмотришься, можешь сожрать эту дрянь.

Половина залитого краской лица показалась в щели меж стеною и дверью:

– Я просто смотрел: посмотреть не подсудное дело. Мне яйца за это откусишь?

Ци Юнь рассказала сестре, но та вместо того, чтоб сердиться, взялась хохотать:

– Тебя-то кто дернул развесить добро ненаглядное? Флаг что ли к празднику? А мужики, они все таковы: что видят, на то и кидаются.

 Столь благодушный ответ озадачил Ци Юнь:

 – Ну а совесть-то есть у него? А тебя не волнует? Он всё же твой муж.

 Чжи Юнь, перестав ухмыляться, вцепилась в свой ноготь зубами:

– Что толку в волненьях? – огрызки пунцового ногтя один за другим облетали на ложе. – Я так перед ним виновата.

Ци Юнь отвернулась:

– Блевать меня тянет от вас.

С неуклюжим упорством У Лун продолжал домогаться Ци Юнь, отвергавшей с брезгливою миной его притязанья. Ночами, закрыв дверь на пару задвижек, Ци Юнь забывалась тревожною дремою и как-то раз пробудилась, услышав возню: всунув в щель длинный нож, У Лун резал задвижку. Увидев во тьме остриё Ци Юнь аж подскочила от страха. Безумная выходка больше пугала, чем злила. Ци Юнь заметалась по спальне, пытаясь найти чем бы выбить елозящий нож. Не желая тревожить больного отца, не решаясь будить любопытных соседей, она не кричала, стремясь незаметно от всех преподать наглой псине урок. Натолкнувшись в углу на известного рода горшок, Ци Юнь бросилась к двери:

– Входи же, скотина!

Ци Юнь распахнула тяжелую дверь. На крыльце истуканом застыл обнаженный У Лун. Бледный свет проглянувшей сквозь тучи луны омывал его члены.

– Входи, – стиснув зубы, Ци Юнь размахнулась горшком, обдав гостя его содержимым.

У Лун дико вскрикнул. Ударился оземь оброненный нож. Хлопнув дверью, Ци Юнь одурело смотрела, как в щель над порогом вливается смрадная жижа. Лишь в это мгновенье, прижавшись спиной к косяку, Ци Юнь стала трястись в горьком сдавленном плаче:

– Что это за жизнь? Только мука и боль. Лучше смерть: так хотя бы спокойней.

Отчасти «робея в смущеньи отверзнуть уста», отчасти страшась осложнить ход болезни – она уповала на то, что, окрепнув, хозяин опять возьмет в руки лабаз – Ци Юнь не решилась поведать отцу о ночном происшествии. Но через день, войдя в спальню больного, она обомлела – лежащий в кровати хозяин сжимал в руках старый, изъеденный ржою топор. Подбежав к его ложу, Ци Юнь отняла здоровенный колун:

– Да на что он тебе?

Посмотрев на нее парой мутных безжизненных глаз, тот мотнул головой:

– Для тебя. Я вчера с ним полночи возился. Зубами в кровать затащил.

– И зачем мне топор? Скоро лето, поленья не надо колоть...

– Расколи этой псине башку, – устремив в пустоту отрешенный невидящий взгляд, еле слышно промямлил хозяин. – Еще раз пристанет, ты череп ему расколи. Сам я встать не могу, расколи за меня.

Ци Юнь с мертвенно бледным лицом запихнула топор под кровать и, поднявшись, взялась как ни в чем не бывало выравнивать ком одеяла:

– Я вижу, твой ум помутился, отец. Ты спокойно лежи, о семейных делах не заботься. А с ним я управлюсь.

– Он рода нашего «зловещая звезда». Не погасим ее, и род Фэн канет в бездну несчастий, – хозяин с мучительным вздохом сомкнул докрасна воспаленные, с мутными бельмами на роговицах глаза. – Это жадность моя. Ведь пираты-то золотом ляна[13] четыре всего запросили. Я дал только два...

– Прекрати! – сдвинув брови, Ци Юнь перебила отца. – От всех вас уже душу воротит.

– Я просчитался, впустив его в дом, – продолжал изливать разъедавшую сердце досаду хозяин. – Я же не знал, это бешенный пес: бей, лупи – всё равно не прогонишь. Я же не знал, это злая звезда. Рано ль поздно он сгубит лабаз.

– Ну и пусть его сгубит! – Ци Юнь, размахнувшись, в безудержном гневе разбила полночный горшок о ступени крыльца. – Хоть спокойнее станет. Я больше не вынесу жизни такой. Выйду замуж, вы кучу вонючую сами сто лет разгребайте.

Таскавшие рис от тележек в амбар работяги вдруг подняли гам. Из мешка вместе с рисом на кучу зерна выпал мертвый ребенок. Большие в заплатках штаны, вздутый мяч обнаженного брюха, синюшнее с красным отливом лицо, ледяные оплывшие члены. В сведенных горстях чуть присыпанный зернами трупик сжимал свежий рис.

Прослышав в чем дело, в амбар заявился У Лун. Опустившись на корточки у бездыханного тельца, он всунул без тени испуга на смуглом лице большой палец ребенку меж губ. Растворившийся рот был набит пожелтевшими зернами риса. Потыкав рукой в потерявший упругость живот, У Лун тихо промолвил:

– От риса сырого до смерти раздуло: сожрал пол мешка.

– Вот несчастье! – у кучи зерна бестолково топталась Ци Юнь, не дерзавшая даже взглянуть на недвижное тело. – В мешок-то забрался зачем?

– Чтобы есть, – обернувшись к Ци Юнь, У Лун вперил в нее жесткий взгляд. – Он голодный был, что тут не ясно?

– Так вынеси вон побыстрей! – Ци Юнь, выйдя во двор, оглядела торговую залу. – В мешок только сунь: покупатели все разбегутся.

– Да где тебе, дуре, понять. Ты хоть день голодала? – У Лун запихнул труп в мешок, водрузил груз на плечи, направился к выходу.

– В ров его выбрось, – вдогонку велела Ци Юнь. – И смотри, чтоб никто не увидел.

– Чего суетишься? Ты что ль удавила его? – огрызнулся кипевший от злости У Лун. – Его рисом раздуло. Понятно?

Испускавший холодный дух смерти мешок тяжелел с каждым шагом. Добравшись до рва, У Лун сбросил его на траву, напоследок решив еще раз оглядеть труп ребенка. У Лун распустил бичеву, отвернул мешковину, и перед глазами предстало спокойное, темно-пурпурных оттенков лицо. Захлебнувшийся рисом малыш, может статься, и ты убежал из залитого мутной водою селения Кленов и Ив? Сжав в руках ледяную головку, он, словно желая навеки запомнить ее жуткий вид, еще долго смотрел в мертвый лик малыша. Наконец, приподнявшись, У Лун оторвал неподъемный мешок от земли, и еще один труп канул в мутное чрево забитого мусором рва. У Лун думал, что вешние воды вольются в Великий Поток[24], и малыш, обретя «погребенье в утробах прожорливых рыб», будет вечно скитаться средь бурной стремнины.

У Лун, свесив голову, плелся по улице Каменщиков. Бубенцы старой пагоды громко звенели на сильном ветру, окруженный толпою работник закусочной жарил воробушков в старом казане – всё в мире как прежде. У Лун засопел, оттирая полою глаза.

– Эй, У Лун! – закричала из лавки Чжи Юнь, накупившая рисовой выпечки. – Ну-ка домой помоги отнести.

Не расслышав, тот плелся, как прежде, с опущенной вниз головой, со скривленными набок плечами. Чжи Юнь еле-еле его догнала:

– Ты поможешь мне, нет?

У Лун, словно очнувшись от сна, посмотрел на Чжи Юнь, облизал пересохшие губы:

– Не знаешь, людей сколько в день умирает?

Чжи Юнь обомлела: У Лун походил на того, кто гуляет во сне, и вдобавок в глазницах его набухали тяжелые капли.

– На кой тебе это? Откуда мне знать? Я, по-твоему, кто? Преисподней владыка?

«Девять приемов лекарственных трав» не несли облегченья. Напротив, владельцу лабаза Большого Гуся с каждым днем становилось всё хуже. От частых запоров иссохшее тело причудливо вздулось – жизнь теплилась в нем, как свеча на ветру. Он ещё открывал впалый рот, когда младшая дочь подносила дымящийся темный отвар, но лекарство стекало на шею: хозяин забыл, как глотать. Обтирая рукой подбородок отца, Ци Юнь осознавала, что дни его можно исчислить по пальцам.

Во время последнего, краткого, словно закат, просветления духа хозяин спешил завершить все земные дела. Младшей дочери он передал связку медных ключей от лабаза, поведав о тайных местах, где упрятаны золото и серебро. Очень долго, тревожно-отчаянным взглядом осматривал грузное тело Чжи Юнь:

– О тебе беспокоюсь я: на мужиков больно падка. Они-то тебя и погубят.

Последним к постели был призван У Лун. Печать подступающей смерти на тощем лице старика показалась У Лун’у знакомой. Как будто бы с дня первой встречи он чувствовал мертвенный дух. Подцепив на крючок синий полог кровати, У Лун хладнокровно рассматривал лик умиравшего.

– Ближе. Приблизься, У Лун. Я скажу пару слов.

Наклонившись, У Лун вдруг увидел – хозяин немыслимым образом приподнимает давно неподвижную руку.

– Скотина паршивая! Злая звезда!! – грязный ноготь проткнул роговицу У Лун’а.

Казалось, что левое око разбилось на тысячу мелких частей. Капли брызнувшей крови окрасили щеку. Но мог ли он знать, что лежащий на смертном одре замышляет паскудное дело? Как мог он предвидеть, что тот еще может поднять омертвевшую длань?

– Продолжай! – заревев низким басом от боли, У Лун стал трясти широченное, красного дерева ложе. – Еще один глаз у меня. И елда. Ты их тоже проткни!

Сотрясаясь всем телом, хозяин сомкнул свои очи. В пылу исступленного гнева У Лун разобрал звук забулькавшей в горле слюны. Гнев мгновенно прошел. У Лун вышел из спальни, прикрыв пятерней левый глаз. На дворе две сестры раздирали на ленточки белую ткань. Подобрав с земли пару обрывков, он вытер одним кровь с лица, опоясал другой вокруг стана:

– Издох старый хрыч. Выбил глаз мне и умер счастливым.

Ринувшись в спальню, Ци Юнь, не разжав кулачка, увлекла за собою отрез белой ткани. За ней поспешила Чжи Юнь, и среди гробовой тишины вдруг раздался то низкий, то вновь высоченный скулеж погребального плача. Работники, выбежав из переполненной залы на крик, натолкнулись у вороха белых клочков на зажавшего око У Лун’а:

– Отныне лабаз мне подавно прокорм обеспечить обязан: старик меня глаза лишил.

Два отреза закупленной загодя хлопковой ткани лежали на пыльном дворе беспорядочной кучей коротких и длинных полосок. Различные сущности: хлопок и рис источают на солнце легко различимое благоуханье. Весь вечер под скорбные вопли сестер У Лун жадно вдыхал запах свежего хлопка. Душистый и теплый. Он столько скучал по нему вдалеке от родной стороны. Примостившись у кучи обрывков, У Лун теребил в руках белую ткань, осязая, как то появляются, то исчезают под пальцами мелкие складки.

Глава VII

В осенний, холодный и ветреный день лабаз огласил детский плач. Повивальная бабка, держа на весу обагренные кровью ладони, вбежала во двор:

 – Пухлый мальчик. Мои поздравленья, У Лун!

Тот раскладывал карты. Кривые ряды то и дело разбрасывал ветер; У Лун подбирал голыши и придавливал карты к земле, но игра, как и прежде, не шла. Собирая колоду, У Лун покосил правый глаз – левый больше не мог ничего различить – на ладони старухи. Вид окровавленных рук вдруг напомнил ему о забое скотины в селении Кленов и Ив. Он открыл было рот, собираясь ответить... Но так ничего и не вымолвил.

Приоткрывая дверь спальни, У Лун разобрал, как Ци Юнь обсуждает обличье младенца:

– Странный какой-то. Незнамо в кого уродился.

Чжи Юнь с изможденным лицом под копною всклокоченных грязных волос растянулась в постели. Ее бледный лик острием овощного ножа рассекал лучик солнца, проникший меж сомкнутых ставен. Усевшись на ложе, Ци Юнь пеленала ребенка:

– У Лун, ты на чадо свое посмотри. Он немного похож на тебя.

С бледно-розовым личиком, с тельцем обтянутым полупрозрачною кожей дитя неуемно пищало. Тасуя колоду, У Лун наклонился к младенцу:

– И вправду незнамо в кого. На щенка он похож. Народятся кутята, такие же видом. Чай, видел я сук...

– Чуть не сдохла от боли, – Чжи Юнь сорвала полотенце со лба. – Если знала бы раньше, хоть бей мужикам не дала.

– Ты забудешь, – У Лун безучастно взглянул на Чжи Юнь. – Только снимешь штаны, обо всем позабудешь.

Ночью У Лун не успел сомкнуть глаз, как услышал «дон-дон»: кто-то лупит в ворота лабаза. Напялив на ноги холщевые туфли, У Лун поспешил открывать. У лабаза толпились какие-то люди. У Лун приподнял выше тусклый фонарь – так и есть: досточтимый с прислугой. Овчарка, вертевшаяся возле ног господина, вдруг звонко залаяла. В кузне напротив, в ближайшей лавчонке открылись ворота и ставни. Незваные гости под взорами сонных зевак наводнили лабаз.

– Я за сыном пришел, – заявил досточтимый У Лун’у. – Тут мне доложили, сынишка Чжи Юнь просто вылитый я. Мои жены, что с ними ни делай, рожать сыновей не хотят. Твоя баба наследника мне народила. Его я возьму. Попытаешься мне помешать?

– А с какой еще стати? – У Лун помотал головой и повел господина на внутренний двор, еле слышно бурча: – Есть хоть что-то мое в этом драном лабазе?

– Прекрасно! Ты, вижу, разумен в делах, – досточтимый легонько пихнул его в спину. – Были бы все так разумны, давно бы Братву распустил: сам бы сделался Буддой – все ружья с кинжалами в реку, и этих обратно на пристань – поклажу на спинах таскать.

Внимая словам господина, У Лун удивлялся – зачем досточтимый всё это ему говорит? Я, конечно, не пробовал прежде змеиного яда, но мне ли не знать – ты и есть налитая губительным ядом змея. У Лун, выдвинув выше фитиль фонаря, отворил дверь в покои. Кормившая грудью Чжи Юнь ошалело раскрыла глаза на ворвавшихся в спальню подручных. Теплая краска стыда разлилась у нее по лицу.

– Сына мне родила, – потрепав покрасневшую щеку Чжи Юнь, господин отобрал у нее пестрый ворох пеленок. – И вправду похож на меня. Я его забираю.

– Не дам! – завизжала Чжи Юнь, застучав кулачками по спинке кровати. – Сначала пинком мне под зад, а промучилась ночи и дни, так отдай ему даром?