Рис

– Расчет их понятен: не я на тебе, а лабаз на мне женится. Псина нужна за добром присмотреть. Деревенский здоровый кобель.

С гримасой насмешливой и отстраненной У Лун оглядел беспорядок, царящий на сумрачной кухне, и вдруг, повернувшись спиною к Чжи Юнь стал мочиться в рассол. «Буль-буль-буль». Онемев, та раскрыла глаза, и когда, наконец, ухватившись за пояс, смогла оттащить его прочь, дело было уже не поправить.

– Рехнулся? – залившись румянцем, Чжи Юнь пару раз отхлестала его по лицу. – Как мы есть теперь будем?

– У вашей семьи слабый женственный дух: ей зело нужен сильный мужской, – как ни в чем не бывало, У Лун подтянул вверх штаны. – Мне провидец давно нагадал, что моя вам потребна моча, мое семя...

– Вредитель ты долбаный. Я-то закрою глаза. А они твою выходку так не оставят.

– Они не узнают, – У Лун отодвинул щеколду. – И ты не пойдешь доносить: я твой будущий муж.

Чжи Юнь наклонилась над чаном. В зерцале рассола слегка колыхалось ее отражение с темными пятнами на месте глаз и бровей. Чжи Юнь сморщила нос. Пусть и пахнет как прежде, любимая снедь пропиталась мочою У Лун’а. Чжи Юнь не могла уяснить себе смысла дурацкой проделки. Похоже, в тот день он действительно был не в себе. Не иначе, как ум его, так полагала Чжи Юнь, помутился от счастья.

Из бесчисленных брачных торжеств, украшавших когда-либо улицу Каменщиков, несуразная свадьба У Лун’а с Чжи Юнь выделялась убожеством невероятным. В выбранный для церемонии срок – сочетание звезд предрекало удачу в последний день года – гости, большею частью родня семьи Фэн, уже знавшие всю подноготную действа, вливались бурлящим потоком в торговую залу, во двор и в покой новобрачных, едва подавляя желанье немедля уйти с головой в пересуды и толки. Холодные взгляды замужних хозяек сверлили припухшую талию и ягодицы Чжи Юнь, выдававшие тайны ее положенья.

Подробности празднества долго служили подспорьем для сплетен: купили одну только ленту шутих, да и та, оказавшись сырой, не хотела трещать; не сварили как следует красные яйца, и, треснув в ладони, припрятанное в одеяле яйцо измарало постель новобрачных; жених не желал пить вина, а когда ему влили насильно, он выплюнул пойло, зажав нос рукой, перед всеми гостями на пол...

Над лабазом как будто простерлась незримая длань, превращавшая праздничный дух в атмосферу тревожной подавленности. Молчаливый хозяин, напяливший черный халат, разрисованный знаками «радость» и «счастье», сновал по лабазу, скрывая от встречных глаза. Его младшая дочь с мотком пряжи в руках неподвижно сидела в углу, подгоняя докучливым криком соседей и родственников, что взялись помогать по хозяйству. На скрытом под слоем румян и помады лице новобрачной, разряженной в длинную юбку – где только такую взяла: нежно-розовый шелк, волочащиеся по земле золоченые нити – не было видно ни искорки счастья, ни капли смущенья: одна лишь усталость и скука. Дошло до того, что Чжи Юнь удосужилась выдать зевок в полный рот, наливая вино в чашку дяде. И только на смуглом лице жениха проступали следы возбужденья. Сидя, он ерзал на стуле. Поднявшись, не знал, куда деть непослушные руки и ноги. Но пить не желал. «Я не пью, я ни капли пью», – отбривал он с загадочным блеском в глазах всех желавших его опоить.

В разгар шутовства и дурачеств в покой новобрачных ворвался подручный почтенного Лю и, распихивая охмелевших гостей, протолкался к У Лун’у:

– Ты что ли жених?

У Лун, ошалело кивнув, получил небольшую, покрытую лаком шкатулку с изысканным изображеньем дракона и феникса[18].

– От досточтимого дар. Наказал, чтоб открыли, как всё завершится.

Склонившись к У Лун’у, подручный прибавил еще пару слов. Стиснув ларчик в руках, побледневший У Лун покружил по покою, взобрался на стул и пристроил подарок на шкаф для белья.

– Там в шкатулке чего? – ухватила У Лун’а за локоть невеста. – Браслетик? Колечко? А может быть … там ожерелье!

– Не знаю, чего он, – У Лун помрачнел, свесил голову, нервно сглотнул. – Я же в жизни не сделал ему ничегошеньки. Что он ко мне привязался?

В полуночный час сонм веселых гостей наконец-то покинул покой, и оставшись одни, новобрачные молча смотрели друг другу в едва освещенные лампой усталые лица. На темном дворе, где еще домывали посуду, журчала вода, громыхали тарелки. В окно, чертыхаясь, стучала Ци Юнь:

– А ну живо работать, У Лун! Что, женился, так думаешь, больше работать не надо?

Не обращая вниманье на шум за окном, тот недвижно сидел, то и дело хрустя сочлененьями пальцев; но вдруг подскочил, взгромоздился на стул, взял со шкафа шкатулку и с силой швырнул на кровать:

– Полюбуйся, – чуть слышно промямлил У Лун. – От почтенного Лю для тебя украшенье.

Шкатулка раскрылась сама, и, ударив зловонием в нос, черно-красный предмет покатился по пестрому, в крупных цветках одеялу.

– Что это?! – вскричав от испуга, Чжи Юнь соскочила с кровати. – Собачья елда?

– Человечья, – У Лун безучастно взглянул на Чжи Юнь, что большими глазами таращилась издалека на премерзского вида штуковину. – Что, не признала? Елда Крепыша. Перед смертью отрезали.

– Ну и скотина, – подернув плечами, Чжи Юнь стала пятиться прочь, оказавшись зажатой в углу. – Он зачем это мне? Быстро выброси! От омерзенья подохну!!

У Лун приподнял двумя пальцами дар:

– Тебе ясно зачем. Не понятно, на кой это мне подарили. Ко мне-то с чего они все привязались? Никак не отстанут.

– Ты выброси, выброси дрянь! – застучала ногами Чжи Юнь.

– Ну а я чем, по-твоему, занят?

 У Лун раскрыл ставни, прикрикнул: «Пригнись!» на стоявшую подле оконца Ци Юнь, размахнулся... Ци Юнь лишь успела направить в него ненавидящий взгляд, как над самой ее головой пролетел непонятный зловонный предмет, чтоб легко и стремительно, как полуночная птица, подняться над кровлей лабаза.

– До улицы всяк долетит, – У Лун хлопнул в ладоши. – Собак там полно. От елды Крепыша ничего не останется.

Брачная ночь незаметно прошла среди гомона и суеты. Наконец, перед самым рассветом, лабаз погрузился в безмолвие. Заморосил зимний дождь, застучав по карнизам и ставням, наполнив неприбранный внутренний двор ледяною промозглою сыростью. Наполовину укрытый своим одеялом, У Лун наблюдал, как еще не задутая лампа роняет поток желтоватых лучей на лицо крепко спящей Чжи Юнь. Внезапно она поднялась, попыталась нащупать рукою фитиль, пробурчала: «Гаси», и забылась глубокою дремой. У Лун осторожно стал стягивать вниз облегавшее сдобную плоть одеяло. Теперь-то я всё рассмотрю. Белокожее тело Чжи Юнь понемногу открылось У Лун’у. Скользнув по ложбинке меж пухлых грудей – очень гладкая кожа на ощупь – рука оказалась на густо поросшей лощине. Всё как на ладони. Такое, как он представлял. Ну и жрать же горазда дешевка – У Лун грубовато похлопал припухший живот, не рождавший пока у него задних мыслей – все время чего-то жует.

У Лун не хотел гасить лампу. Нет, тьма не страшила его, просто свет помогал – так казалось У Лун’у – поддерживать ясность рассудка. На новом витке своего бытия надлежит осознать его ход, уяснить его будущность. Многое в нем предсказать невозможно, но можно представить. Коль мысли укрыты от глаз и ушей, в них же можно представить себе что угодно. Дождь утихал. В холодном предутреннем небе носился чуть слышимый звон бубенцов. Бубенцы старой пагоды. При дуновении ветра они изливают на улицу Каменщиков всю свою отрешенность, свое одиночество. Их перезвон, как всегда, навевал на У Лун’а сонливость. Он даже зажал одно ухо, пытаясь расслышать далекий ритмический гул. Задрожали железные рельсы. Завыл паровозный гудок. И помчался гружённый углём товарняк. И свернулся калачиком прямо на угольной куче голодный, измотанный сельский юнец. Содрогнулась земля, заходил ходуном весь лабаз: он ведь тоже один из вагонов состава. И снова трясет и качает меня на пути бесприютных скитаний. Куда этот поезд меня привезет?

В день Нового года по улице Каменщиков суетливо сновали веселые дети и «словно цветущие ветви одетые» женщины. Греясь на солнышке – как и весь люд, отмечающий праздник – У Лун, примостившись у входа в лабаз, с кислым видом лущил земляные орехи, бросая по ноги размятую в пыль скорлупу: торжество для него год от года теряло свой смысл, оставляя лишь праздность и скуку.

 – И как оно в браке, У Лун? – подмигнула ему голова, показавшись в дверях старой кузницы.

– Обыкновенно, – У Лун напихал в рот орехов. – У Лун, он всё тот же У Лун. А женат или нет, мне без разницы.

– Разница есть. Ты попозже поймешь, – изрекла голова тоном «вдоволь хлебнувшего ветра и снега». – Что с ними к родне не пошел?

– Мне тащится туда не охота.

– Они тебя брать не хотят! – потешалась над ним голова.

– Отцепись, без тебя уже тошно, – У Лун опустил глаза в землю. – Вообще ни о чем говорить не желаю.

Солнечный свет угасал. Разбредался снующий по улице люд, оставляя на пыльной брусчатке арбузные корки, скорлупки орехов, останки сгоревших шутих... День слепого веселья и праздных утех показался У Лун’у на редкость пустым и бессмысленным. На перекрестке, в толпе показалась семья: тесть раскланивался с мясником, изогнувшись сушеной креветкой; Ци Юнь шла под ручку с Чжи Юнь, обгрызающей сладкий тростник. У Лун медленно встал. Эта троица вдруг превратилась в сознаньи его в наползающую необъятную тень. У Лун юркнул в лабаз. Я боюсь этой тени: она – западня, эта тень – мышеловка. Они в эту тень завлекают меня, чтобы пить мою кровь, поглощать мои силы, глодать мое сердце. Смущенный внезапным виденьем, У Лун через залу прошел вглубь пустого двора, но как только не тужился, в пыль не упало ни капли. У Лун огляделся. Никто не смотрел на него – старый хрыч c дочерьми еще плелся по улице Каменщиков – здесь другая причина: витавший в лабазе болезненный женственный дух начинал проникать в его плоть, превращая ее ослабевшие члены в добычу семейства торговцев.

Едва возвратившись в лабаз, раскрасневшийся, благоухающий пойлом хозяин окликнул У Лун’а. Тот медленно вышел к прилавку, брезгливо взглянув на расплывшуюся на хозяйском лице плутоватую мину.

– Ты завтра на лодке поедешь в У Ху[19]. Там лабаз закрывается, – с радостным блеском в глазах охмелевший хозяин мусолил заварочный чайник. – Рис, говорят, в полцены отпускают. Загрузишь две лодки, и голод весенний не страшен.

– Прям завтра в У Ху? – У Лун фыркнул ноздрями. – Вчера оженили, уже поручение. Жизни спокойной и дня не дадите.

– Ты впрямь воплощенье достойного зятя, – скривился в усмешке хозяин. – Пойми, если дочь мою даром добыл, так усилий немного обязан потратить. К тому же я деньги плачу.

– Чай не хуже других понимаю. И я не сказал, что не еду. И как я могу? Вы же выдали дочь за меня.

– Денег много возьмешь, – открыв ящик и перебирая купюры, хозяин с тревогой взглянул на У Лун’а. – Ты, главное, спрячь хорошенько. Пиратов полно на реке. Деньги в лодке не вздумай держать. Лучше в туфли засунь, так надежнее.

– Если уж деньги мне в руки попали, так просто не выпущу. А за меня вы спокойны? Исчезну с деньгами: и зятя, и рис - всё зараз потеряете.

Выпучив от изумленья глаза, тесть застыл с посрамленным испуганным видом, но вскоре, очнувшись, опять обратился к подсчету:

– Не думаю, что ты настолько испорчен. Ты прежде был жалкий такой: на коленях стоял, умолял приютить. Ныне всё позабыл? Я же дочку отдал за тебя.

– Не стоял на коленях я. Ни перед кем не стоял, – У Лун вперил в смущенного тестя неласковый взгляд, но, подумав о чем-то, махнул вдруг рукой в пустоту. – Мне без разницы. Раз говорите, стоял, ну так, значит, стоял.

– Так ты едешь в У Ху?

– Я ваш зять. Кто поможет вам, если не я?

У Лун вышел к воротам и высморкал нос на брусчатку.

– Но вот что хочу вам сказать. Если встречу пиратов, – У Лун вытер пальцы о грязный косяк, – лучше деньги отдам. Не хочу терять жизнь за две лодки зерна.

Он стоял у ворот, созерцая укрытую сумраком улицу Каменщиков, и отчетливо видел, как тонет в реке сторож баржи, наполненной белым сверкающим рисом. Да разве сочтешь сколько душ в годы смуты, войны и упадка безвинно спускаются к Желтым ключам[20]? Оттого что глупцы. Только я не таков: жить – важнее всего для меня. Жить как следует жить человеку.

Среди ночи Ци Юнь разбудил громкий стук в дверь её почивальни.

– Быстрей отвори! Ну, впусти же меня!! – голосила снаружи сестра.

С сонным видом Ци Юнь поплелась открывать. В дверь влетела Чжи Юнь – на плечах одеяло, в глазах безотчетный испуг – и немедля зарылась в чужую постель:

– Я от страха помру! Моей смерти хотят!!

– Вот взяла бесноваться на третью стражу[14], – взобравшись на ложе, Ци Юнь отпихнула дрожащее тело сестры. – Не хочу с тобой спать, от тебя всякой дрянью воняет.

– Такая жуть снилась, – накрыв одеялом лицо, еле слышно бубнила Чжи Юнь. – Приходили меня убивать. Вот с таким свинорезом гонялись.

– Да кто там всё снится тебе?

– Мужики: досточтимый, Крепыш и У Лун. Это он свинорез приволок!

– Поделом. Рано ль, поздно от рук их погибнешь. Твое воздаяние.

– Может быть, всё от того, что я днем за свиньей наблюдала? – высунув голову из-под дрожащего, словно листок на ветру, одеяла, Чжи Юнь возвела на сестру умолявший о помощи взгляд. – Скучно было до одури. Ну и пошла к мяснику. Поглядеть, как свинью будут бить. Ну а там свинорез в один чи[17], и кровища с него. Вот У Лун мне с таким и приснился.

– Все мужики – лиходеи бесстыжие. Думаешь, кто-нибудь любит тебя? – не желая лежать голова к голове, Ци Юнь сдвинула к краю подушку.

– Зря я ходила смотреть на свинью. Но такая скучища: не на свинью, так на что посмотреть? – испустив тяжкий вздох, Чжи Юнь тронула вздутое чрево. – Так глупо счастливое время проходит. Родится ребенок, конец же всему. Его мать! Не могу примириться.

– А ты что хотела? – Ци Юнь, задув лампу, легла на другой половине резной деревянной кровати. – Давай-ка уж спи. Только знаешь, что жрать. Это мне подниматься в ранищу. Как лошадь по дому пашу. Голова что ни день идет кругом, хоть сдохни. А вам наплевать.

– Ты не спи. Ты со мной поболтай хоть чуток, – перебравшись поближе к сестре, умоляла Чжи Юнь. – Неспроста в душе смута. Вдруг лихо какое грядёт? Или может с У Лун’ом чего приключилось ?

– Никак за него беспокоишься? – поворотившись спиною к сестре, Ци Юнь зло рассмеялась во тьму. – Может, просто боишься? Страшно тебе, что узнает про чадо приблудное.

– Может и страшно. Меня иногда подмывает ему рассказать, да и пусть со мной делает, что пожелает. Всё лучше, чем жить перед ним виноватой. Ци Юнь, ты как думаешь, если и вправду узнает?

– Твой муж, у него и спроси. Очень нужно мне лезть в ваше тухлое дело, – Ци Юнь отпихнула прочь руку сестры, нервно вившей на перст ее длинные пряди. – Совет тебе – лучше молчи. Он же «злобен душою, рукою тяжел»: по глазам его вижу.

– «В бумаге не спрячешь огня». Как ты думаешь, долго удастся скрывать?

– Только Небу известно, – Ци Юнь, приподнявшись, сквозь полнивший комнату мрак оглядела сестру испытующим взглядом.

– Я вот что спрошу, – Ци Юнь снизила голос. – По правде скажи, если он не вернется, ты как... будешь плакать?

– Ты это зачем мне… – Чжи Юнь распахнула глаза. – Ты зачем...

– Ведь его... – начала говорить и немедля запнулась Ци Юнь. – Ты уж лучше отца поспрошай. Бойкий рот у тебя. Так отец наказал, чтоб ни слова...

– Да я догадалась, – потерянным взглядом Чжи Юнь созерцала оконный проем, сплошь заклеенный мутной бумагой. – Папаша пиратов, небось, подкупил. Чтоб убили У Лун’а. Наслышана я о подобных вещах.

– Ты сказала, не я, – юркнув под одеяло, Ци Юнь повернулась спиною к сестрице. – Запомни: всё это лишь ради тебя, ради чести семьи. Отец сердце свое иссушил...

– Вот бедняга, – протяжно вздохнула Чжи Юнь. – Как же жалко беднягу У Лун’а.

Ци Юнь не ответила, взявшись посапывать носом. Вытянув руку, Чжи Юнь безотчетно схватилась за стылый как лед указательный палец сестры. Эта ночь ужасала Чжи Юнь. Этой ночью она ощущала себя беззащитной, беспомощной и одинокой. Холод и тьма наполняли покои сестры. Кисловатую вонь источала укрытая за занавеской ночная посудина. Пара давно облетевших ветвей зимнецвета[21] торчала из мутной бутыли. Чжи Юнь начала засыпать, когда возле окна с звонким грохотом рухнула сбитая ветром сосулька.

День шел за днем, а Чжи Юнь не могла отыскать себе места. Едва рассветало, Чжи Юнь, прислонившись к воротам лабаза, уже грызла семечки тыкв, озирая пространную улицу Каменщиков. Она подлинно стала грустить – удивительный ход перемен – о своем новобрачном. Чжи Юнь что ни день ощущала, как плод опускается в низ живота, что немало её удручало. Ей очень хотелось надеяться – там, в животе разрастается семя У Лун’а. Откуда взялись эти мысли? Чжи Юнь не смогла бы ответить. Но думала именно так.

Завидев ступившего на перекресток У Лун’а, Чжи Юнь, издав радостный вскрик, стиснув пригоршню семечек, наперебой ускользавших сквозь сжатые пальцы, помчалась навстречу, схватила его за рукав и на миг потеряла дар речи. У Лун был чуть более словоохотлив:

– Чего прицепилась? Мне надо отца твоего повидать.

Не найдя, что сказать, Чжи Юнь молча пошла за ним вслед, утирая ладонью залитые влагой глазницы.

У Лун с постной миной открыл дверь лабаза. Хозяин с Ци Юнь были в зале.

– Вернулся? – хозяин, бледнея, стал медленно приподнимать над прилавком свое одряхлевшее тело. – Но... Как хорошо, что вернулся.

У Лун, не ответив, взглянул на Ци Юнь, на хозяина, вновь на Ци Юнь и внезапным ударом ноги опрокинул корзину для риса.

– Товар-то привез? – задала вдруг вопрос обомлевшая было Ци Юнь.

– Рис на пристани, в лодках. Чай, сами в лабаз привезёте, – У Лун, провожая глазами катившуюся вдоль прилавка корзину, шагнул за ней вслед и пинком, чрез раскрытую дверь, выбил прямо на двор.

– Что ж как мало пиратам речным заплатил, – обернувшись к прилавку, он вперил в хозяина злобой сверкающий взгляд. – Только палец один у меня на ноге отстрелили. Сказали, за эти гроши только палец, всей жизни не купишь.

– Не знаю, о чем ты. Устал, так иди отдохни, – хладнокровно ответил хозяин, толкнув в бок Ци Юнь. – Ты горячей воды принеси. Пусть с дороги умоется.

– Нет, вы на ногу мою посмотрите! – согнувшись, У Лун сдернул левую туфлю с носком и забросил ступню на прилавок. – Взгляните-ка: пальца как не было; столько кровищи в тот день истекло... Ну, что скажете? Стоит оно ваших денег?

Не выдержав вида израненной плоти, хозяин отпрянул, зашедшись в безудержном кашле.

– Ты мерзость свою убери! – голосила Ци Юнь. – Убери её к чертовой...

– Мерзость у вас в головах, – вскинув ногу повыше, У Лун обернулся к забившейся в угол Чжи Юнь. – Сначала дешевку мне в жены всучили, теперь извести меня вздумали. Мне не понять ваших чертовых плутней.

Чжи Юнь, объедая пунцовые ногти, зажалась в своем уголке, избегая пронзительных взглядов У Лун’а:

– Ты так на меня не смотри. Ничего я не знала!

– Нет, вам меня не погубить, – наконец сняв увечную ногу с прилавка, У Лун, расплываясь в невнятной усмешке, напялил холщевую туфлю. – От Неба везунчик я. Выживу там, где другие погибнут.