Рис

У Лун, задрав голову, глянул на белые перья. Ну, надо же, снег. Знать, не часто он здесь…

– Ты меня обними. Так гораздо теплее.

Раскрыв в изумлении рот, он взглянул на кудряшки недавно завитых волос, чуть присыпанных слоем холодных жемчужин. В глазах у Чжи Юнь проступала и мягкость, и страсть.

– Испугался чего? Ведь никто же не видит. Да если б и видели... Я говорю, обнимай!

Помедлив немного, У Лун протянул непослушную руку, пристроив озябшие пальцы на мягкое место Чжи Юнь. Его губы задвигались, будто бы он собирался промолвить...

– Сюда, – ухватив кисть У Лун’а, Чжи Юнь подтянула ее к пояснице. – Покрепче прижми. Где силенки оставил?

Лицо обжигал кипяток. Опускавшиеся на надбровные дуги снежинки уже не студили, но лишь освежали чело. Рука плетью обвила ее поясницу, и он ощущал через вату и шелк налитую упругую плоть. Камень в горле спускался все ниже, под самое брюхо, и что-то взбухало в паху, но нет силы взглянуть. Нет отваги смотреть хоть куда бы то ни было. Крепко обнявшись с Чжи Юнь, У Лун плелся по улице Каменщиков, размышляя о крысе. О крысе, что тащит поживу в укромный тайник.

– Песьеглазая мразь, – процедила, прижавшись к У Лун’у, Чжи Юнь. – Он не бросил, сама бы ушла. Сил терпеть уже не было.

– Ты меня в это втянула, – к У Лун’у вернулся дар речи. – Меня дурачком…

– Странно мир наш устроен: мужик, так пожалуйста с бабой, а баба, не смей с мужиком, – Чжи Юнь прыснула смехом. – Мамуля всё это поправит.

У Лун наконец-то смекнул, что желает Чжи Юнь. Томный блеск ее глаз был изменчив как водная гладь. В уголках ее рта притаилась пьянящая, неуловимая как сновиденье улыбка. Погладив его по руке, Чжи Юнь повлекла ее выше и выше, пока под ладонью У Лун не почувствовал пышную грудь, и немедленно тело его обернулось колеблемой ветром травинкой. Он еле сумел устоять на ногах.

– Титьки знатные, только ему не нужны, – бормотала Чжи Юнь. – Их тебе отдаю. Мне без разницы ныне.

В диковинной позе У Лун семенил подле барышни. Тщетно пытаясь потрогать – суставы негнущихся пальцев сковали незримые узы – У Лун всей ладонью давил вожделенную титьку. Он чувствовал ритм её сердца – спокойный, размеренный. И ощущение это будило в душе неприязнь. Да, я лапаю грудь на весь город известной, привычной к любому беспутству дешевки. Спокойна она. Вот дешевка бесстыжая!

Они еще долго стояли у входа в лабаз. Сумрак улицы Каменщиков и мохнатые хлопья снежинок скрывали их тайные ласки. Облапив Чжи Юнь, обслюнявив ее тепловатый загривок, У Лун, наконец, провалился в обитель бессмертных: умолкло сопенье, гортань издала низкий рёв, и дрожащее тело исторгло струю клейкой жижи. В штанах стало склизко и холодно.

Утром весь двор был покрыт тонким снежным ковров, исчезавшим под пятнами темных следов на протоптанных за ночь тропинках. Снег городской не идет ни в какое сравненье со снегом в селении Кленов и Ив. Здешний снег даже рот не откроется снегом назвать: просто иней какой-то. У Лун оглядел небосвод. В синем небе, подобно грибам, разрастались, хирели, совсем пропадали из виду клубы сизо-черного дыма: чадила с утра близлежащая мануфактура.

У Лун взял топор и, усевшись на корточки, стал им кромсать отсыревшие чурки. Топор, проржавевший и очень тупой, то и дело отскакивал.

 – Ай!

Растирая отбитую кисть, он увидел на ней ярко красную струйку. Сколько же раз в эту зиму он ранил ладонь? Каждый раз за работой. У Лун обслюнявил кровившую рану. Неведомым образом это движенье заставило вспомнить о шее Чжи Юнь. Он взглянул на окно ее спальни. Все ставни закрыты. Дверь ночью зачем заперла? Вдруг в окне промелькнул по-кошачьи влезающий в спальню Крепыш. Появился на миг и пропал. У Лун помрачнел и со злобой ударил по чурке, как будто тем самым пытаясь стравить распирающий грудь жгучий пар.

Еле слышно хрустя по снежку, Чжи Юнь мягко подкралась к нему со спины и, просунувши туфлю меж ног, придавила мошонку.

– Черт, больно! – У Лун подскочил, прижимая промежность. – Чего озоруешь? Увидят.

– Боишься? – смеялась в ладошку довольная шуткой Чжи Юнь. – Вчера многовато тебе позволяла. Сегодня узнаешь, насколько мамуля люта.

 Незастегнутый ворот Чжи Юнь обнажал белоснежную шею, всю в красных подтеках, похожих на яйца жуков.

– Там на шее, – У Лун одурело смотрел на поросшие желтым пушком, окруженные сеточкой синих сосудов засосы. – Это что, я покусал?

– Ой, глазищи страшенные вылупил. Прямо мамулю сожрет, – не ответив ни да и ни нет, та одною рукой застегнула все пуговки. – В брюхе прескверно. Пойду овощей пожую.

Перепрыгнув поленья, Чжи Юнь поспешила на кухню. «Бим-бам!» – У Лун выронил ржавый топор. Этим утром все чувства его обострились. Он слышал, как с чана сдвигается крышка. Он слышал, как барышня жадно хрустит овощами. У Лун опустился на корточки. Перед глазами витали засосы на шее Чжи Юнь. Неужели действительно я? Покачав головой, он махнул топором. Сучковатый чурбан разлетелся на мелкие щепки.

В окне, догрызая сочащийся свежим рассолом кусок, показалась Чжи Юнь. Щуря глазки, она помахала рукой, зазывая У Лун’а на кухню. Помявшись немного, уверившись, что на дворе никого, он влетел в приоткрытую дверь и уперся раками в края приоткрытого чана.

– Зачем я тебе?

Перед ним колыхалось его отражение. Сердце неистово билось в груди.

– Вкуснотища! За раз могу бочку умять, – дожевав поскорее, Чжи Юнь подступила поближе к У Лун’у, пристроив ладони ему на штаны. – Дай о них оботру, всяко тряпки почище.

– Всяко меня вы за псину считаете, – тот, приподняв вверх лицо, оглядел закопченную балку. – Вы, стало быть, люди; а я у вас пес.

– Здоровенный такой кобелина, – хихикнув, Чжи Юнь задержала ладонь у него на бедре и, уставившись прямо в глаза, стала мало-помалу вести ее выше. – Кобель! Уж я вижу, чего ты задумал, бесстыжий. Экою песью елду отрастил!

Свесив голову, он неподвижно стоял возле чана. Вцепившись в края, У Лун остолбенело смотрел, как изящные пальцы Чжи Юнь, словно когти, скребут его плоть. Сквозь заполнивший кухоньку смрад овощей пробивался дух женского тела. В глазах вдруг опять появился раздувшийся лик Крепыша. У Лун сник, отшатнулся и, вырвавшись из цепкой хватки Чжи Юнь, оттолкнул её в сторону:

– Я не кобель, мне дрова рубить надо.

В дверях он едва не столкнулся с Ци Юнь, дравшей гребнем косицу.

– Тьфу, мерзость! Блевать меня тянет от вас, – сплюнув наземь, Ци Юнь извлекла из расчески застрявшую прядь.

– Я чего? Я совсем ничего, – У Лун невозмутимо прошествовал мимо. – Не веришь, сестру поспрошай.

– Очень надо. И так всё понятно, – Ци Юнь отворила ногой дверь на кухню.  – Дешевка! Давнишняя язва гниёт, уже новой украсилась. Нет во всем мире дешевле дешевки!

Чжи Юнь, закатав рукава, влезла в чан, напихав полный рот овощей:

– Вкуснотища! И кто в этот год их солил? Я такие всех больше люблю.

У Лун снова махал топором, когда из полутемного зала во двор заявился хозяин:

– Опять вы шумите.

У Лун помотал головою:

– Не мы: я с утра за работой, они разругались.

– В отчизне разброд, и в семействе бедлам. Ну и жизнь! Лучше смерть, в самом деле.

Хозяин, взроптав, стал кружить по покрытому снегом двору. Наконец, оглядев прояснившийся купол небес и похлопав ладонями по пояснице, хозяин поплелся в торговую залу, ворча, что покуда не умер, так надо жить дальше. У Лун понимающе хмыкнул:

– Покуда не умер, так надо с постели вставать и лабаз открывать. Что за жизнь! Тяжелей не придумаешь.

Глава V

На исходе зимы сон У Лун’а стал чутким и кратким. Он, только лишь сторож на улице Каменщиков начинал отбивать третью стражу[14], подскакивал, словно в испуге, на драной, разостланной в зале подстилке, затем чтоб, набросив на голые плечи подбитую ватою куртку, бесшумно прокрасться во двор. «Время шло, обстановка менялась»: окно почивальни Чжи Юнь было ныне открыто ему. Лелея безумные страсти, У Лун лез в окно, выбираясь обратно на пятую стражу[15] с порожним вместилищем жизненных сил, но «с опутанным сердцем и пьяной душой», увлеченными этой ребячьей игрой. Задержавшись на миг под безжалостным ветром на стылом дворе, он привычно оглядывал стену. Но кроме сухих стебельков прораставшей сквозь камни травы на стене было пусто, ни тени чужого присутствия. Мертвый Крепыш не сумеет пробраться в лабаз, ныне я здесь полуночный гость. У Лун тихо смеялся во мраке. Он думал, что блуд – это то же вино: его можно цедить, не хмелея; а можно себя погубить, если пить допьяна. Я пока еще трезв. Лишь под брюхом сосет пустота.

Лунный свет, хлынув сквозь приоткрытые двери амбара, коснулся блеснувшего дробными искрами гороподобного нагромождения риса. Усевшись на пыльный мешок, оглядев пряный холм – заготовленный осенью рис и зимой не утрачивал тёплого благоуханья – У Лун всыпал в рот горсть зерна. Разгрызая его, он по-прежнему чувствовал привкус румян и помады. Два аромата рождали в нем странное чувство. Внезапно представилось скрытое тьмою и шелком красивое тело Чжи Юнь – большое соцветье, что можно сорвать, но нельзя рассмотреть. Чжи Юнь никогда не жгла лампу, и если У Лун говорил: «Дай зажгу, я хочу посмотреть», она больно пихала его кулаком:

– Перебьешься. Что, думаешь, цунь[16] получил, так теперь чи[17] ухватишь?

У Лун ухмыльнулся, потряс головой и обнюхал ладони. Нос различал запах риса и дух срамной девичьей плоти. На грязных руках эти два аромата сливались в чудесное целое.

Рис возвышался во тьме воплощеньем спокойствия и постоянства. Объятый сумятицей мыслей и чувств, У Лун безотчетно водил пятернёю по рисовой куче, внимая шуршанью стекающих струек зерна. В углу щёлкнул капкан, придавив вороватую крысу. «Пи-и». Как же жалобно, шельма, пищит. У Лун, свесив голову, стал погружаться в дремоту, и странное дело – он даже не думал покинуть амбар. Опираясь спиною на гору зерна, словно на исполинскую люльку, он думал, что рис посильнее любого снотворного, рис повернее, чем женская плоть. Рис всего ближе к истине.

Укрывшись зерном, словно пряной узорной простынкой, У Лун утопал в беспорядочном переплетении грез. Но одна из них грезилась снова и снова: селение Кленов и Ив цунь за цунем уходит под воду, он слышит повсюду отчаянный плач, он бредет босиком по воде, поглощающей хлопок и рис, поселян и скотину, деревья и хаты. Но вот исчезают вдали очертанья убогой деревни, и вот он летит вслед за ветром в неведомый край, где очищенный рис громоздится горой, на которой толпятся в малиновых куртках и ярко зеленых штанах разбитные девицы...

Под крик петуха У Лун вылез из рисовой кучи, оправив залитые клейкою жижей штаны. Продолженья ночных истечений будили в нем чувство тревоги. Не истощат ли они прежде срока родник его жизненных сил? Отрясая с одежды белесую пыль, У Лун вышел во двор. У стены с ночным судном в руках в изумлении замер хозяин:

– Ты что же... в хранилище спишь? Строишь чертовы козни?

– Я крысу поймал. Мне не верите, сами взгляните, – У Лун указал на амбар. – Здоровенную крысу забил.

– Я тех крыс не боюсь, я крысёныша вроде тебя опасаюсь, – хозяин облил стену желтой мочой. – Рис, небось, у меня воровал?

– Я не вор, – У Лун сбил пыль со спутанных грязных волос. – Чай я досыта ем. Так зачем мне зерно воровать?

– Чтоб сородичей сельских подкармливать. Сам говорил, они с голоду дохнут.

– Да как я до них доберусь? И на кой? Самому ведь непросто живется.

– Торговцам, выходит, сбываешь. Ты рис, тебе деньги. Ты ж только и думаешь, как бы побольше деньжат загрести.

– Я сказал же, не крал, – тут У Лун помрачнел. – Я одной лишь работою сыт. Вот хозяин красильни работнику в месяц все восемь монет выдает. Вы мне пять. Да за пять и собака работать откажется. Мне бы, по-честному, стоило красть.

Хозяин, черпнув ковшом воду из бочки, наполнил нетвердой рукою горшок, запихнул туда щетку и с легкой смешинкой на тощем лице взялся драить его изнутри:

– Ты не только работою сыт. Я давно это выяснил. Подслеповат пусть немного, но слышу-то я о-го-го: легкий шорох в лабазе средь ночи учую.

– Так что ж не поднялись с постели? Узнали б доподлинно: есть в доме вор или нет.

– Ци Юнь тоже порой что-то слышит. Так я ей сказал, это дух: мать покойница хочет проведать своих дочерей. И Ци Юнь мне поверила. Ты же У Лун? Сам-то веруешь в призраков?

– Призраков я никогда не боялся, – уставившись на сучковатое древо, что высилось возле стены, У Лун нервно облизывал сохлые губы. – Всё выдумки это.

– И я в них не верю, – хозяин навел на У Лун’а сверкающий взгляд. – Только призрак какой-то к Чжи Юнь привязался. Быть может, она одержима?

– А может, она привязалась к нему? – уперев руки в боки, У Лун отдалился на пару шагов. – Вы, чай, знаете, что ваша дочь за особа.

Дунув в горшок и поставив его у стены, старик стал понемногу сближаться с У Лун’ом. В хозяйских глазах, испещренных прожилками крови, читалась и ненависть, и безысходность. Вытянув всю в синих венах, костлявую руку, он ухватил за полу ожидавшего рукоприкладства У Лун’а, но лишь для того, чтоб бессильно одернуть её.

– У Лун, хочешь Чжи Юнь тебе в жены отдам? – прошептал, чуть не плача, хозяин. – Отдам тебе старшую дочку...

Не веря ушам, У Лун тупо таращился на постаревший до времени лик. Реальность зашла за пределы его ожиданий. К таким поворотам судьбы У Лун не был готов.

– Дочь отдам, но ни зернышка риса в лабазе, – хозяин оттер рукавом источавшие слезы глаза. – Не видать тебе, сельский мужлан, родового добра семьи Фэн. Ты, я знаю, за этим сюда и приплелся.

У Лун задрал голову. Небо уже было пепельно-синим. Слои кучевых облаков заслоняли всходившее солнце, чей свет, прорываясь сквозь их плотный строй, испещрял небосклон темно-красными струпьями ссадин. На северо-западе, как заплутавшая птица, металась белесая точка воздушного змея.

– Как будет угодно, – ответил У Лун голоском, показавшимся странным ему саму: от избытка приложенных сил в горло впились иголки.

 – Если уже пожалели, – на обращенном к владельцу лабаза лице возлежала печать безразличия, – так и скажите, что шутка. Не стану сердиться.

– Жалею, что как народилась, в дерьме её не утопил.

Хозяин зайдясь в сильном кашле, направился в спальню, стуча кулаком по груди, но, ступив на ступени, опять повернулся к У Лун’у:

– Свезло, голодранец. Немало урвал задарма.

Едва за согбенной спиной старика опустилась дверная, в синюшных цветах занавеска, У Лун’а пробрал леденящий озноб. Он почувствовал, утро несет в себе некие чары: и дух и всё тело его погружались в страну неестественных грез. В этом странном падении сердце У Лун’а, его как всегда налитая елда издавали истошные, невыносимые слуху стенанья. Таинственным образом вяли и вновь распускались цветы на колеблемой ветром дверной занавеске. Но это не сон. У Лун перебрал в голове все подробности зимнего утра. Лабаз и его обитатели, вам суждено изменить мою жизнь? Но почему, вопреки ожиданиям, именно вам выпал жребий её изменить?

Две ночи подряд были отперты ставни в покоях Чжи Юнь, но У Лун и не думал являться. Утратив последние крохи терпенья, Чжи Юнь поутру затолкала У Лун’а на кухню, захлопнула дверь, заперла на щеколду и тут же влепила ему оплеуху:

– Ну, мразь: поимел задарма и носище задрал? Над мамулей решил посмеяться?!

Прикрывшись руками, притиснутый к чану У Лун кривил губы в настолько глумливой усмешке – гримаса У Лун’у нисколько не свойственная – что Чжи Юнь в замешательстве переводила глаза с его злого лица на свою же ладонь.

– Ты женою мне станешь, дешевка, – У Лун безучастно постукивал пальцем по чану, рождая в нем гулкое эхо. – Зачем мне в постель торопиться? И так скоро будешь моя с потрохами. Уж я потерплю.

Сплюнув на пол, Чжи Юнь рассмеялась:

– Ты бредишь? Что, бабу три дня не валял и уже головой повредился?

– Не веришь, папашу с сестрой поспрошай: эт’ они нас сосватали, – крепко сжав плечи Чжи Юнь, он нагнул ее к чану с соленьями, сунув лицом почти в самый рассол. – Там твое отражение, драная тапка. До дырок протертая. Не за меня, за кого еще...

Взвизгнув, Чжи Юнь неожиданно выскользнула из железного обруча стиснутых рук и, подняв, как от холода, плечи, со страхом взглянула У Лун’у в глаза.

– Теперь верю, – мгновенье спустя процедила она. – Верю в то, что они на такое способны. А ты?

Усмехнувшись, Чжи Юнь взялась ногтем скрести бороденку У Лун’а:

 – Ты взять меня хочешь? – в ее помутневших зрачках разгоралось былое сиянье.

У Лун, опустив вниз глаза, отрешённо разглядывал крашеный ноготь:

– Хочу. Я любую взять в жены хочу. Хоть бы суку собачью.

– А не пожалеешь потом? Ты ведь точно потом пожалеешь.

– Плевать мне, что будет потом,– сдвинув брови, У Лун отстранил ее палец. – Узнай у отца, когда свадьба назначена. Раз я вхожу в дом жены – ни шутих, ни носилок не надобно. Но обязательно – сотня кувшинов с вином: я же знаю обычай. В селении Кленов и Ив тех, кто входит в семейство жены, презирают. Такой перед всеми обязан кувшин осушить.

– Это ж надо, – забила в ладоши Чжи Юнь. – А зачем?

– Доказать, что он справный мужик.

– Ты на свадьбе собрался кувшин осушить? – Чжи Юнь глупо хихикнула. – Как интересно. Я очень люблю посмотреть, как мужик до потери ума напивается.

– Я пить не буду, вина не люблю: от него в дурака превращаешься, всякий надует.

У Лун, призадумавшись, вдруг загудел хриплым басом: