Помоги проекту - поделись книгой:
Роже достал пачку сигарет, поднес к губам, ухватил одну за фильтр. Прикурив, глубоко затянулся и, задрав голову, выдохнул в вечернее небо сизую струю дыма.
— Завтра будет жарко.
— По мне лучше солнце, чем дождь, — ответил Питер.
— И ночка будет теплой. Такой ночью с красоткой да к морю… Ночь, звезды, бутылка хорошего вина и красивая девушка, — мечтательно сказал Роже и опустил голову. — Что еще нужно поэту для счастья… Питер, у тебя есть девушка?
— Даже две.
— Правильно. Девушек чем больше, тем лучше. Ты, наверное, им всем даришь цветы, шоколад и обещаешь на них жениться?
— Обманывать нехорошо, — сказал Питер. — К тому же для секса совершенно необязательно врать девушке, что ты на ней женишься.
— В юности я тоже считал, что секс даже не повод для знакомства. Пока не встретил Анжелу. Она заставила меня пересмотреть свои взгляды на взаимоотношения полов.
Питер ничего не ответил, лишь усмехнулся и, поднявшись по лестнице, вошел в гостиницу. Роже остался рассматривать звезды.
Странно было слышать, что женщина заставила его изменить взгляды на общение мужчин и женщин. Роже был из тех мужиков, кого не то уважительно, не то с презрением называют котярами. Ходили разговоры, что в юности Роже не пропускал в Пешковеце ни одной юбки. Сейчас ему было за сорок, и, глядя на его теперешние шашни, в это было нетрудно поверить.
Но патологическая тяга к женщинам была лишь одной стороной Роже.
Когда начались беспорядки, Роже, как и многие пеш-ковчане, считал, что все скоро закончится. Он старался не выходить поздно вечером на улицу, обходить стороной опасные кварталы, не оставлять детей без присмотра. Но однажды война пришла и на его улицу. Во время ночного налета ашаты убили его соседей, тихую польскую семью, и сожгли дом друга, грека, жившего через два дома. В семье Ковальских было восемь детей, старшему одиннадцать, младшей три с половиной годика. Жене и дочери Андреаса повезло больше, если это можно назвать везением. Они успели убежать, а Андреас, когда отвлекал на себя внимание ашатов, был ранен. Его схватили, сначала долго издевались над ним, потом выкололи глаза и распяли на воротах собственного дома. Андреас умирал десять часов. И все это время Анжела, стоя на коленях, умоляла мужа не выходить из погреба, не рисковать жизнью двух дочек. Наверное, Роже понимал, что вряд ли сможет помочь Андреасу, но и сидеть сложа руки, когда его друг умирает… Никто, кроме него самого, не знает, чего стоили ему эти часы. На одной чаше весов жизнь друга, на другой — жизнь твоих детей. Роже не знал, что случилось с семьей Андреаса. Они могли быть уже мертвы или успели уйти. Их могли забрать с собой ашаты. Во всех трех случаях помочь им было нельзя.
На рассвете ашаты ушли, но было даже страшно подумать, что это не так. Полицейские в то время не спешили приезжать по ночным вызовам. Неизвестно, сколько бы Роже пришлось просидеть в погребе, если бы не немецкий мотострелковый взвод, возвращавшийся домой после учебного броска со своей военной базы в Польше до итальянской границы. Увидев разоренную улицу, они связались с командованием и с полицейским управлением Пешковеца.
На следующий день Роже отвез жену с детьми к тете в Тулузу, а сам вернулся в Пешковец. Вернулся мстить. И он мстил. За смерть семьи Ковальских, за мучения Андреаса, за то, что, пока ашаты забрасывали камнями школьные автобусы, он убеждал себя, что это обычная выходка подонков и не более. За то, что шестнадцать часов, поджав хвост, просидел в погребе, а не вышел с протонным ружьем, когда ашаты подпалили его дом…
Докурив, Роже щелчком отшвырнул в сторону окурок и быстрым шагом ушел со двора. Со стороны железнодорожного вокзала донесся гул отходившего пригородного поезда на магнитной подушке. Замок на двери клацнул, двор осветился дюжиной пятисотваттных ламп.
Дежурство прошло спокойно. Питер и Роже сидели в небольшой комнатке, добросовестно следя за мониторами, на которые приходило изображение с восьми внешних камер наблюдения. Минут через пятнадцать должна была подойти смена.
Одна из ламп лопнула, лифкаловая нить вспыхнула ярко-белым огнем и перегорела. Дальний угол двора утонул в темноте. Роже и Питер переглянулись. Случайность? Почему нет? Электролампы, к сожалению, не вечны.
— Дай сигнал, — сказал Роже, по третьему кругу чередуя на мониторе изображение с видеокамер, с которых просматривался двор.
— Не спеши, сейчас мужики подойдут, — сказал Питер.
Но Роже уже встал со стула, взял стоявшее в углу протонное ружье и, активировав генератор, снял предохранитель. Питер нажал кнопку звонка. Один длинный, значит, на посту что-то не так.
Питер взял свое ружье. У него появились неприятные ощущения. Быстро подступила тошнота, в ушах тихо зазвенело, слабость и легкий мандраж растекались по телу. Роже посмотрел в видеоглазок и, положив палец на спусковой крючок, открыл дверь.
На улице было тепло. Черное безоблачное небо, яркие звезды, громкое пение сверчков. Стоя на крыльце, Роже, прислушиваясь, осмотрелся. Двор был пуст. Ни одного постороннего звука в округе. В это время Питер, не понимая, что заставляет его нервничать, постоянно менял на мониторе картинки с видеокамер.
Роже осторожно сошел с крыльца. Замер. Снова прислушался. Ни одного звука, кроме пения сверчков. В двадцати пяти метрах от крыльца глухая стена трехэтажного дома, справа крыло гостиницы, в углу между стеной и гостиницей угольный сарай, слева высокие кованые ворота. Роже почему-то сразу же пошел к воротам, а не к потухшей лампе. Он подергал замок, затем калитку. Заперто. Прислонившись щекой к холодным чугунным вензелям, выглянул на улицу. Улица была пуста. Не опуская ружья, Роже пошел к угольному сараю. Еще издали он заметил, что лампа разбита. Что за черт? Не перегорела, а лопнула? Под подошвой армейского ботинка скрипнуло битое стекло.
Роже отступил на полшага, посмотрел под ноги…
В затылок ему, точно в основание черепа, вонзился легендарный кованый нож штурмовика. Смерть наступила мгновенно, Роже не успел ничего почувствовать. Он еще стоял на ногах, когда во дворе гостиницы погас свет. Ружье клюнуло в ослабевших руках, колени подогнулись, и Роже упал лицом на гладкий булыжник. Питер на секунду замешкался, включил инфракрасные фильтры камер и успел увидеть, как через двор метнулись четыре силуэта. Опрокинув стул, он бросился к двери, выключил свет, встал на одно колено и, взяв входную дверь на мушку, изготовился к бою. Вдруг он вспомнил, что в суматохе забыл дать сигнал тревоги. Не беда. Смена уже готова заступить на пост. Услышав стрельбу, дежурный сам поднимет тревогу.
Одна из теней, возникших у Питера за спиной, молниеносным движением перерезала ему горло. Питер выронил ружье, захрипел, обхватил шею руками, кровь текла сквозь пальцы. Голова закружилась, он повалился на пол.
Смена не успела спуститься вниз, их вырезали еще на лестнице. Две тени метнулись через темный двор от крыльца гостиницы к стене трехэтажного дома. Кованые ворота, скрипнув петлями, распахнулись. Словно волна, накатившая на песчаный пляж, во двор хлынули ашаты.
Нельзя сказать, что ашаты застали имлинов врасплох, но все же, прежде чем завязался бой, им удалось захватить весь первый этаж. Сначала одинокий женский крик, потом второй, третий огласили гостиницу. Имлинов убивали ножами, расстреливали в упор.
Когда через пятнадцать минут ашаты отступили, на первом этаже остались девяносто два тела. Среди них двадцать шесть детей, самому старшему было четырнадцать лет.
Возле неказистого двухэтажного серого домика остановился джип криминальной полиции. Из машины вышли двое ашатов. Того, что был повыше ростом и пошире в плечах, звали Танахой — тридцатипятилетний сержант с вечно прищуренными глазами, сломанным носом и мгновенной реакцией бывшего боксера. Его спутника звали Миланом. Он был худощав, лицо овальное, вытянутое, скорее добродушное, большие карие глаза, черная кудрявая копна волос. Уже пятнадцать лет Милан работал в криминальной полиции Пешковеца. За это время он снискал себе славу честного служаки и хорошего сыщика.
— Ну что, лейтенант, — сказал Танаха, — сразу зайдем в гости или для начала осмотримся?
— Он не дурак, чтоб прятаться в своем квартале, — ответил Милан. — Соседей расспрашивать бесполезно, все равно ничего не скажут. В дом нас не пустят, так что ты поглядывай по сторонам. Как бы нам истинные ашаты по затылку не стукнули.
Танаха кивнул, расстегнул пиджак, чтоб облегчить доступ к кобуре.
Милан постучал в дверь. В доме было тихо. Милан прислушался, постучал еще раз, гораздо громче. За дверью послышались шаги, замок клацнул. Дверь со скрипом распахнулась, на пороге появилась хозяйка, пятидесятичетырехлетняя ашатка. Если бы Милан не знал наверняка, сколько ей лет, ни за что бы не поверил. Выглядела она, мягко говоря, не очень хорошо. Да и как может выглядеть женщина, за полгода схоронившая невестку, сына, двух племянников, двоюродную сестру и дядю?
Айна, вытирая мокрые руки о фартук, настороженно посмотрела на гостей. В следующую секунду, словно расплавленный воск в глицерине, перетекающий из одной формы в другую, из ее глаз исчезла настороженность, уступая место ненависти.
— Здравствуй, Айна, — как можно нейтральнее сказал Милан. Здесь нельзя было переигрывать.
— Чтоб ты сдох, и дети твои… — начала хозяйка, но Танаха перебил ее:
— Закрой рот, или поедешь с нами.
— Ах! Как напугал! — всплеснула руками Айна и тут же перешла на крик: — Вы только посмотрите, кто пришел! Два запаршивевших шакала, трусливо сидящие по канавам, когда требуется их помощь, и гордо называющие себя полицейскими, когда рядом нет бандитов! Да отсохнет рука, подающая вам хлеб!
— Айна, незачем кричать на всю улицу, — спокойно сказал Милан. — Даже если все ашаты Пешковеца соберутся у твоей двери, мы не уйдем, пока ты не ответишь на наши вопросы.
— Не о чем мне с вами говорить, черви навозные! Я сейчас возьму скалку и обломаю ее об ваши трусливые спины! — потрясая кулаками, негодовала Айна.
— А ну-ка… — сказал Танаха и, отстранив лейтенанта, втолкнул хозяйку в дом.
Айна завизжала, но, получив пару пощечин, умолкла и, повинуясь толчкам в спину, прошла в комнату. Она хотела ударить Танаху стоявшей на тумбочке керамической вазой, но сержант словно тисками сжал руки женщины, отобрал вазу, а саму ее толкнул к дивану. Милан не стал мешать сержанту. Конечно же, это было свинство. Конечно, если бы кто-то так же обошелся с его матерью, Милан нашел бы его и перерезал ему горло. Но сейчас это было оправданно. Стоять в пороховом складе с горящим факелом в руке чревато. Среди ашатов многие считали Иньяки героем. Если бы на улице собралась толпа, им с сержантом пришлось бы несладко.
Оглянувшись, Милан вошел в дом и прикрыл за собой дверь.
— Смелые. Справились с пожилой женщиной, — сидя на диване, с презрением прошипела Айна, когда Милан вошел в комнату, и плюнула Танахе в лицо. — Был бы здесь Иньяки, ты бы не посмел и на километр подойти к моему дому!
— Был бы здесь Иньяки, я бы собственноручно переломал ему все пальцы и свернул шею, — зло ответил Танаха. — А теперь закрой рот и слушай, что тебе говорит лейтенант. А откроешь его, только когда тебе зададут вопрос.
— Прости, Айна, — сказал Милан. — Ты знаешь, что я всегда уважал вашу семью. Но ты сама не хочешь разговаривать по-человечески. Вот и приходится разговаривать на том языке, который выбрала ты. Твой сын, Иньяки, обвиняется в нескольких убийствах. Скажи нам, где его найти, и ты спасешь много жизней.
Айна, скрестив на груди руки, деже не смотрела на Милана, демонстративно молчала.
— Пойми, Айна, гибнут невинные, — продолжил Милан. — Твой сын ослеп в своей борьбе. Ему все равно, кого убивать. Вчера он взорвал школьный автобус. В чем перед ним были виновны дети? Может быть, они убили его брата?
Айна сидела не шелохнувшись. А ведь она знает, где Иньяки. Милан не очень-то надеялся услышать ответ: какая мать донесет на своего сына? Для общества он, может, и убийца, но для матери всегда останется сыном. Милан рассчитывал разговорить ее. Возможно, в разговоре она увлечется и случайно проговорится о чем-то, что поможет поймать Иньяки.
Танаха подошел к дивану и, наклонившись к Айне, проговорил тихо и уверенно:
— Ты знаешь, что сейчас будет? Лейтенант уйдет опрашивать соседей, а я посажу тебя в машину и отвезу к имлинам. В тот самый квартал, чьих детей взорвал Иньяки. Они порвут тебя на куски. За это меня выгонят из полиции, и я уеду из вонючего Пешковеца на Кипр, к двоюродному брату. Но перед этим Иньяки придет, чтобы убить меня, и лейтенант его поймает.
На какой-то момент Милану показалось, что старый как мир фокус сработал. Но Айна, как и прежде, молчала. Было заметно, что ненависть переполняет ее, но желания отвечать на вопросы у нее так и не появилось.
— Где прячется Иньяки? — спросил Милан.
— Может, твоя мать и выдаст тебя, а от меня ты этого не дождешься.
— Ты сядешь в тюрьму, — сказал Милан. — Статья 1024. «Скрывающий от следствия информацию, которая может способствовать задержанию подозреваемого в убийстве, подлежит заключению на срок от года до четырех. Если же подозреваемый совершит еще одно или несколько убийств, срок заключения на усмотрение суда может быть увеличен в десять раз».
— Напугал, — сквозь усмешку процедила Айна. — Если среди мужчин не осталось воинов, значит, настало время женщинам защищать свой дом.
— Так иди и защищай, а не сиди дома! — крикнул Танаха.
— За меня воюет мой сын.
— Воюют солдаты. С другими солдатами. А твой трусливый выродок воюет с детьми. Он вчера взорвал школьников. Это не война. Это обычное убийство.
— Айна, — снова вмешался Милан, — где Иньяки?
— Не он начал эту войну. Где ты был со своим законом, когда имлины убили его отца?
— Его убили те школьники, которых вчера взорвал Иньяки? Или ты хочешь, чтобы ночью пришли имлины, убили тебя, сожгли твой дом, а заодно и перебили твоих соседей — потому что вчера ашаты убили школьников?
— Умереть во имя священной цели — счастье.
— О каких целях ты говоришь? — спросил Танаха. — Соседскому парнишке два года. Он еще и разговаривать толком не умеет. Ему абсолютно безразличны твои убеждения. Он даже не понимает, что это такое. Ваш Мбобо — сумасшедший. Ему плевать на веру. Ему нужна кровь. И щедрые пожертвования на священную войну. Что-то я не слышал, что он был в Пешковеце, когда мы после его проповедей пошли штурмом на мэрию. Когда ашаты гибли сотнями, он к Парижу подлетал.
Айна молчала. Жаль. Был шанс, а теперь его нет.
— Хорошо, — сказал Милан. — Мы уходим. Если хочешь спасти Иньяки, передай ему, чтобы он прекратил убивать и уехал из страны.
Айна посмотрела на Милана.
— Я не собираюсь спасать его шкуру, хоть он и ашат, как ия, — сказал лейтенант. — Я хочу, чтобы он перестал убивать.
Милан вышел из комнаты, Танаха шел следом, но у самой двери он обернулся и сказал Айне:
— В том, что ты воспитала труса и мерзавца, моей вины нет. Иньяки — не воин за веру. Он маньяк. Ты знаешь, где он. И ты передашь ему мои слова. Если я найду его первым, пусть не надеется остаться живым.
Айна ничего не ответила. Для нее Иньяки был воином.
Сев за руль, Танаха запустил двигатель, и полицейский джип покатился по пустынной ашатской улице.
— Зря ты это сказал, — заметил Милан. — Для нее он сын. Плоть от плоти. Плохой или хороший.
— Надоело, — ответил Танаха. — Шесть месяцев безумия. Спроси любого, за что он убивает и сам готов умереть, — никто не ответит: за гражданские права или за веру. Каждый скажет, что мстит за смерть. Друга, сестры, соседей или просто хорошего человека. Это никогда не закончится. Всегда кто-то останется неотомщенным.
— Тяжело жить с сознанием того, что человек, убивший твоего брата, не получил по заслугам.
— У меня убили двух братьев. Я никогда не узнаю имени убийц. Их убила толпа. Но я не собираюсь мстить всем имлинам. И если я кому-то хочу вырвать сердце, так это Мбобе Иерусалимскому и Фариду Андерсену. Чтоб навсегда отбить у них охоту воевать за веру и сесть в кресло мэра.
Милан ничего не ответил. В чем-то он был согласен с Танахой. Невозможно остановить войну, если каждый день совершаются новые убийства. Это как горный обвал. Стоит сорваться одному камню, как он тут же увлекает за собой два новых, каждый из которых прихватит три соседних. И если склон будет бесконечным, то камни так и будут падать, увлекая за собой все Новые и новые жизни.
Но в том, что происходит в Пешковеце, были виноваты имлины. Это они начали бойню. Они обманули и совет Европы, и комиссию ООН. Они оговорили ашатов, и теперь почти все политики и партии поддерживают их, называя ашатов бандитами. В первые месяцы Милан, как и многие ашаты, взял в руки оружие. Он убивал, убивали его друзей, его близких. Шла обычная война. Но вскоре Милан понял, что оружием можно защитить свою жизнь, но не свою честь. Чтобы помочь своему народу, нужно было раскрыть истинное лицо имлинов. Раскрыть заговор против ашатов.
И это не просто слухи. У Милана были документы, доказывающие существование заговора. Он уже почти две недели каждый день носил их с собой в надежде, что сможет встретиться с Герхардом Олландом. Шансы на встречу Милан расценивал как пятьдесят на пятьдесят. Город небольшой, работа полицейских должна проверяться одной из первых. Скоро месяц, как Милан и Танаха ведут дело об убийстве имлинских депутатов, и шансов на поимку Иньяки у них пока что немного. Так почему бы наблюдателю не встретиться с сыщиками и не поинтересоваться: как идет розыск одного из самых кровавых террористов Пешковеца? Попросить же о встрече с Олландом официально было невозможно. Заинтересуются, проверят, заподозрят в предвзятости. И тогда прощай работа. Милан считал, что, если его уволят, лучше от этого не станет ни ему, ни Пешковецу.
Доложив дежурному свое местонахождение и ближайшие планы, Милан и Танаха поехали в бильярдную «15». Иньяки частенько там появлялся. Может, повезет, кто-то его видел или намекнет, где искать. У монастыря Святой Лютиции дежурный дал команду возвращаться в комиссариат. Никаких объяснений, приказ комиссара. Делать нечего, Танаха развернул машину и поехал в противоположную сторону.
В комиссариате их ждал Герхард Олланд.
Когда Милан вошел в конференц-зал, Герхард уже закончил о чем-то разговаривать с Синтом Аленом, лейтенантом из четвертого участка. Ален был высоким, широкоплечим имлином. В Пешковеце у него была репутация неплохого сыщика, специализировавшегося на убийствах. С Миланом они познакомились почти месяц назад, когда пытались вычислить маньяка, почему-то невзлюбившего людей в шортах. Проверяя подозреваемых, Синт не делал различия, кто был перед ними — ашат, имлин или поляк. И когда подозрения пали на Гуннара, одного из помощников Филиппа Таклоса, Синт без особых разговоров отвез Милана на конспиративную квартиру, где они вдвоем и допросили его. Гуннар отнесся к происходящему с пониманием и ответил почти на все вопросы. Поимка снайпера была в его интересах. Из-за последнего убийства сорвалась встреча с Андерсеном, а значит, и перемирие.
Маньяком оказался сошедший с ума тридцативосьмилетний латыш, бывший спортсмен-биатлонист. Стрелял он обычно с чердаков заброшенных зданий, которых в Пешковеце теперь было в изобилии. Это совместное расследование положило начало более доверительным отношениям между полицейскими Пешковеца. Совсем как до войны.
Пожав у двери Милану руку, Синт ушел.
— Лейтенант Милан Катье, — представился полицейский. — Комиссар сказал, вы хотели со мной поговорить?
— Герхард Олланд, наблюдатель департамента религиозных и межнациональных конфликтов. Мне бы хотелось поговорить с вами о криминальной ситуации в Пешковеце. Присаживайтесь.
После плотного ужина в ресторане гостиницы Герхард Олланд, сидя в своем номере в кожаном кресле с вечерним бокалом вина на ломберном столике, вскрыл пакет, переданный ему полицейским лейтенантом. Из пакета он извлек сложенную пополам дюжину листов бумаги. Это оказались копии деловых писем. Точнее, заверения в поддержке партии «Имлинское единство» и имлинской общины Пешковеца. А также поддержке господином Штрайбергом, спецпредставителем президента по законности при Евросовете, Леоном Серполе, советником министра обороны Европы, комиссаром по правам человека при ООН Энтони Гастингсом и еще семью известными европейскими политиками. Специальным представителем премьер-министра Японии в Европе господином Якимотой и советником посольства США Майклом Пауэлом. Тон писем был приблизительно одинаковым. Полное понимание и поддержка позиции имлинской общины в Пешковеце, обеспокоенность происходящим, надежда на скорое принятие со стороны Совета безопасности Европы мер по пресечению преступных действий ашатских террористов. Заверения в готовности оказать посильную помощь в урегулировании конфликта, а также поддержать имлинские требования в Евросовете при обсуждении вопроса о принятии заявления по геноциду имлинов. То есть полная поддержка совершенно конкретными политиками позиции имлинов.
У Герхарда зародилось сомнение. Он перебрался за стол, достал из верхнего ящика ручной сканер, скоммутировал его с ноутбуком и отсканировал подпись Гастингса. Соединившись с центральной базой данных, Герхард отправил подпись на экспертизу. Подпись была подлинной. Олланд проверил все подписи, и все они, с вероятностью от девяноста пяти до девяноста семи процентов, оказались подлинными.
Что это? Заговор? Абсурд. Собранные факты и улики свидетельствовали о преступлениях, за полгода совершенных в Пешковеце как ашатами, так и имлинами. Герхард видел все собственными глазами. И те и другие были виновны в убийствах. И те и другие убивали с особой жестокостью. Бессмысленно и методично. Все официальные заявления тех же самых политиков были по-казенному идентичны: немедленно прекратить кровопролитие и сесть за стол переговоров. Они в один голос требовали сделать все зависящее от сторон, чтобы остановить бойню. А неофициально получалось, что поддерживали имлинов?
В раздумьях Герхард взял со стола два чипа видеопамяти, переданные ему у дверей отеля женщиной, не назвавшей своего имени, подошел к видеодвойке и, вставив один из них в приемное гнездо, вернулся в кресло. На экране появилось мутное изображение — похоже, съемка велась скрытой камерой. Олланд присмотрелся. Очевидно, это встреча представителей ашатов с Гастингсом. Так и есть, вот Фарид Андерсен… В этой непринужденной, почти домашней обстановке Энтони уверял Фарида, что у имлинов нет другого выхода, как отказаться от необоснованных требований и сесть за стол переговоров. В противном случае нужно смело обращаться в международный трибунал.
Что называется, не верь глазам своим. Герхард остановил запись, нашел письмо Гастингса и перечитал его. Получалось так, что он обещал свою поддержку и ашатам, и имлинам, попутно обвиняя и тех и других в терроризме. В следующем эпизоде Штрайберг выполнял те же пируэты, что и Гастингс. Когда дошла очередь до Серполе, Олланд уже знал, что тот скажет Фариду.
Конечно, можно было предположить, что политики заигрывали с оппонентами, пытаясь сохранить на них свое влияние, но на деле получалось, что подливали масла в огонь. Обнадеженные поддержкой влиятельных политиков, ашаты чувствовали себя увереннее и продолжали кровопролитие. Имлины, постоянно получая ровно такое же одобрение своих действий, делали то же самое. Документы и видеозапись датированы апрелем. Сейчас август. Еще в июле они попросили Булле стать посредником и в первую же встречу договорились о перемирии. Значит, даже они поняли, что их просто стравливали, используя бойню в своих политических играх? Тогда почему эти документы не обнародовали еще месяц назад, а передали только ему, только что и через посторонних людей, так сказать, неофициально? Вожди все еще пытаются играть в освободительное движение? Может, киберов поэтому сюда и прислали, чтобы они собрали объективные свидетельства? Не доверяют наблюдателям? Возможно. После разговора с Фаридом Андерсеном и Филиппом Таклосом Герхард поверил в то, что они хотят мира для своих народов. И имлины, и ашаты устали от бойни. Все хотят мира. Но никто не желает уступать.
Поделиться книгой: