Поиск-85: Приключения. Фантастика

— Татьяна-то твоя как, здорова?

— Вполне, — слегка удивившись такой перемене темы разговора, ответил Струнин. — Работает.

— Привет передавай. Я, думаешь, почему тебя спросил? — загадочно произнес комиссар. — Совсем мы осатанели. Вчера моя старуха надумала мне сюда бульону в кастрюле притащить. Часовой, язви его в душу, ее лично знает и пропустил без всяких. Я в этот момент по лестнице спускаюсь, а она мне навстречу. Мне и в голову не пришло, что это моя Анна заявилась: не узнал жену, понимаешь?! Она меня окликает: «Ваня, Ваня», а я топаю себе как ни в чем не бывало. Конечно, если разобраться, какой же я на службе «Ваня», когда генеральское звание имею? Однако супружница моя всю ночь не спала: ревела, как девчонка. Мораль понял?

— Понял, товарищ комиссар. Учту, — спрятав улыбку, ответил Тимофей и глянул на часы.

«Пожалуй, надо сегодня домой явиться пораньше, завтра же в Нижнеуральск собираюсь, — решил капитан. — Последние ориентировки посмотрю, и домой. А то, действительно, тоже скоро забуду, как жена выглядит».

Глава 9

Приближаясь, немец взял автомат наизготовку и язвительно покачал головой. Коробов понял, что дело плохо.

— Уходи! — крикнул он Вадиму.

Вадим кивнул, покорно взвалил на плечи шпалу и зашагал прочь.

— Хальт! — заорал немец. — Цвай! — и жестом приказал им идти к лесной опушке.

Вадим бросил шпалу и медленно направился к Коробову. Тот стоял и ждал выстрелов. Конвойный усмехнулся: возможность самолично решать вопрос жизни и смерти русских пленных приятно трогала самолюбие.

Быть может, этот торжествующий смешок и погубил его. Вадим внезапно прыгнул на немца. Тот не ожидал нападения и мешком рухнул на землю, судорожно пытаясь развести стиснутые на горле пальцы Вадима.

Коробов удивленно смотрел на добротные сапоги, мелко сучащие по траве. До него не сразу дошел смысл происходящего.

От остальной охраны их прикрывали деревья, и немцы пока не проявляли никакого беспокойства. Конвойный затих и не шевелился. Вадим схватил автомат:

— В лес! В лес! Быстрей!

Коробов замешкался, и это едва не стоило им жизни. Двое конвойных почуяли неладное и побежали к ним, громко топая ногами.

— Скорее, скорее! — яростно прошипел Вадим, толкая Коробова в спину.

— Хальт! — раздался позади резкий окрик, и тут же прогрохотали выстрелы. Пули прошли выше. Вадим обернулся, прикрыл собой Коробова и выпустил в настигавших их немцев длинную очередь. Те пошатнулись и, как подрубленные, ничком уткнулись в землю.

— Теперь уйдем! — выкрикнул Вадим, подбадривая Коробова.

…Шагали они долго и, опасаясь погони, не делали привала. Уже под утро Коробов в изнеможении лег на траву и вытянул сбитые в кровь ноги: не хотелось ни есть, ни пить. Только забыться, скинуть с себя нечеловеческое напряжение этого дня.

Проснулся Коробов от холода и долго не мог сообразить, где он. Потом увидел Вадима и все вспомнил… Тулин, глядя в светлое небо, о чем-то размышлял.

— На партизан бы выйти, — заметив, что спутник не спит, с надеждой сказал он.

— Да, — сев на траве, протянул Коробов. — Вдвоем мы много не навоюем…

— Я вот о чем еще думаю, — уже с горечью продолжал Вадим. — Когда в лагере был, слышал, что наши тех, кто в плену побывал, не очень-то жалуют. Думают, небось, что мы сами с поднятыми руками в плен побежали.

— И так, видно, случается, — согласился Коробов. — Всем в душу не залезешь. Поэтому и подходят с оглядкой…

— Вот и вы то же самое гнете, — сказал Вадим, — а не думаете, что это вас самого задеть может.

— Я думаю, что наши разберутся. Не может быть, чтобы к такому делу без ума подходили.

— Наивный вы человек. Да первым же делом допросят, почему, дескать, раньше не убежал, да и вообще, почему живым в плен сдался?! Надеетесь, что так всему и поверят?

— Ты мне жизнь спас, — веско сказал Коробов. — Если мне поверят — тебя в обиду не дам. Не всем суждено из лагеря вырваться: не так это просто.

— На добром слове, конечно, спасибо, — усмехнулся Вадим. — А все же поначалу лучше бы помолчать насчет плена.

— Ладно, — поднимаясь, заключил Коробов, — после подумаем, как быть. Надо сначала до своих добраться, а то наскочим на немцев, они быстро под твоими сомнениями черту подведут.

Они шли весь день, держа по солнцу направление на северо-восток. На коротеньких привалах собирали ягоды, отдыхали и двигались дальше.

— Больше не могу, — вечером объявил Вадим и уселся на ствол поваленного дерева. — Проклятое плоскостопие!

— Ну вот, а еще воевать собрался, — вздохнул Андрей Иванович.

Вдруг затрещали сучья, и чей-то голос шепеляво скомандовал по-русски:

— Стой! Бросай оружие!

— И так стоим. Сидим даже… — устало отозвался Вадим и отбросил автомат.

— Кто такие?

— Свои… — после небольшой паузы сказал Коробов. — Мой товарищ не может идти.

— Какие еще свои? Пароль!?

— У нас теперь у всех один пароль: «Смерть немецким оккупантам!» — негромко бросил Андрей Иванович, хотя и понимал, что рискует, если они нарвались на полицейских.

— Разговорчивые больно, — уже снисходительно пробормотал голос, и из кустов вылез маленький безбородый старик, держа в руках видавшую виды двустволку.

— Наши! — обрадованно воскликнул Вадим. — Партизаны!

— Не ори, — погрозил ему ружьем старикан и приказал кому-то в кустах:

— Петро, сбегай до командира, а я пока этих лейб-гвардейцев на мушке подержу. Тильки скоренько! Мне тут с ними долго рассиживать недосуг.

— Спасибо, товарищ, — сказал Коробов. — Мы в самом деле свои. Советские.

— Много вас тут теперь ходит «своих», — сердито проворчал старик. — Ну все как есть свои. Тильки в башку не могу взять, из кого фрицы полицаев себе набирают?

Над Берлином в эти дни парило так, что Штайнхоф устал менять рубашки. От духоты плохо спасало даже охлажденное пиво. Штайнхоф рассеянно отхлебывал из огромной кружки и крутил ручку настройки «Телефункена». Министерство пропаганды трудилось вовсю: каждые пять минут передавало экстренное сообщение о взятии Ростова и форсировании Дона передовыми частями вермахта.

Штайнхоф убавил громкость и, скинув френч, растянулся на диване. Надо было кое о чем поразмыслить.

С одинаковыми заданиями и «грузом» на Урал были направлены сразу три курьера. Двое опытных агентов как в омут канули и не подавали о себе никаких известий. Третий, сорокалетний курсант Зарейко, по отзывам руководства спецшколы был туповатым и малоперспективным агентом, но ненавидел Советы и рвался за линию фронта с такой решимостью, что Штайнхоф решил рискнуть. То, что Зарейко может сдаться чекистам, майора не беспокоило: за зверства в гражданскую войну Зарейко следовало трижды повесить даже по гуманным советским законам.

Ночью под прикрытием бомбардировки трех курьеров сбросили на парашютах недалеко от Калуги. На Урал они должны были пробираться поодиночке, по мнению майора, это было наименее рискованно. Курьеры были оснащены всем необходимым для прохода в советский тыл. Двое с документами демобилизованных по ранению красноармейцев, Зарейко получил легенду милиционера. Удачное использование агентуры, переодетой в милицейскую форму, в первые недели войны побудило Штайнхофа повторить этот номер.

И надо же, малоперспективный, но везучий Зарейко с Урала прислал в центр сообщение, что «груз» доставил, проверяет старые связи и ждет дальнейших указаний.

Штайнхоф встал, размялся и сел за стол анализировать разведсводку за истекшие сутки.

В дверь тихо постучали. В кабинет вошел дежурный офицер шифровального отделения.

— Донесение, господин майор. По вашему личному индексу.

Штайнхоф резво поднялся из-за стола, достал из книжного шкафа томик Гамсуна и взял в руки шифровку. Майор не доверял никому, даже многократно проверенным сотрудникам шифровального отделения. Он открыл книгу. Где-то в середке несколько страниц были темнее других, поскольку томик чаще всего Штайнхоф раскрывал именно в этом месте.

Расшифровав сообщение, майор прочитал текст:

«Интересующий вас объект «1—13» совершил побег. Установить местонахождение пока не удалось, связь прервана. Курт».

«Все прекрасно, дорогой инженер Коробов, — неопределенно чему-то улыбаясь, думал Штайнхоф. — Желаю вам удачи!»

Глава 10

Невысокий, с крутыми развитыми плечами штангиста, парень в выгоревшей тенниске небрежно сунул паспорт в окошечко с табличкой «Выдача корреспонденции до востребования».

— Письмишко должно быть. От тещи, — хрипловатым баском пошутил он.

Пока сортировщица сноровисто и тщательно просматривала пачку писем и открыток, парень лениво, как бы невзначай, окинул взглядом операционный зал Нижнеуральской главпочты. Народу было немного, и все, казалось, очень спешили: никто его внимания не привлек, — и парень отвернулся.

— Мылову пока нет, — ответила девушка. — Еще пишут. И теща тоже.

Парень шутки не поддержал, задумчиво кивнул и отошел от барьерчика. Выйдя на улицу, неторопливо зашагал по направлению к центру города. Пройдя с квартал, завернул к телефону-автомату и позвонил. Номер был занят. Парень выждал немного и снова крутнул диск. На этот раз номер оказался свободным.

— Мне бы Королькова, — произнес парень.

— Корольков слушает, — раздался в трубке голос.

— Это вас Мылов беспокоит. Насчет вагонов.

— Какие новости?

— Пусто. Вагонов нет.

— Понял, — после некоторой паузы сказали на том конце провода. — Какое все же безобразие. Опять нет вагонов! Как будто для себя стараемся!

Мылов вышел из будки и с минуту постоял в нерешительности, раздумывая, куда пойти. Сегодня он был в отгуле за то, что неделю трудился по две смены, подменяя заболевшего напарника. Потолкавшись возле кинотеатра, он встал в очередь в кассу и купил билет.

В «Октябре» демонстрировался «Александр Невский», и зал, несмотря на то, что фильм шел повторно, был полон.

Люди смотрели картину так сосредоточенно и напряженно, как будто то, что происходило на экране, могло дать ответ на самый главный вопрос тех дней: когда же, наконец, остановят немцев.

Мылов покосился на солидного соседа, азартно свистнувшего вдогонку псам-рыцарям. «Не хотят понять, что происходит, — подумал он. — Сейчас ведь не 1242 год, а 1942». Мылов не сомневался в своем значительном будущем после победы немцев, считая, что наконец-то сделал в жизни правильный выбор.

Главным мотивом предательства Мылова было тщеславие. Лет десять назад он твердо надеялся, что займет прочное и выгодное положение. Отец его, кадровый военный, умер в двадцать седьмом году от старых ран. Заслуги отца Виктор надеялся превратить в собственные привилегии. Однако действительность этих надежд не оправдала. Весьма посредственно закончив строительный техникум, Мылов дважды срезался на экзаменах в институт. Потом, стараниями сослуживцев отца, Виктора все-таки приняли, но со второго курса исключили за хроническую неуспеваемость.

Однажды Виктор крепко напился в ресторане «Уральские горы». Наутро, обмотав голову влажным полотенцем,, он мучительно вспоминал, что с ним произошло накануне. Сначала молча пил, потом кому-то жаловался на судьбу и грозился, что «его еще попомнят».

«Дай бог, чтобы в ресторане знакомых не оказалось, а случайный собеседник сам был пьян — забудет». Такие мысли обнадежили. И, покачиваясь с глубокого похмелья, Мылов уныло поплелся на ненавистную ему стройку.

Но ресторанный собеседник не забыл «неудачника» и, встретив на улице, дал понять, что «очень и очень все понимает». Вторично посидев за бутылкой, совсем сблизились, и Савва, новый друг, при следующей встрече без предисловий предложил выгодное и перспективное дельце. Осмыслив услышанное, Мылов запетушился, разыгрывая искреннего советского патриота, и даже пригрозил сообщить куда следует.

— Я пошутил, — смеясь, сказал Савва, барски оставил суетливому официанту крупную купюру и, покровительственно похлопав Мылова по обмякшей спине, направился к выходу. Виктор, увидев, сколько получил официант, глотнул воздуху и, не раздумывая, догнал Савву. Тот даже головы не повернул, но и не прогнал…

В свою комнатенку Мылов прилетел, можно сказать, на крыльях. Забуксовавшие было надежды снова набирали скорость.

Задание для начала было на редкость простым: строительную конторку оставить, поступить на завод и войти в доверие. Эту программу Мылов выполнил без особого труда, и только сам немного удивлялся, когда, выступая на разных собраниях, горячо поддерживал линию «блока коммунистов и беспартийных». Потом снова появился Савва и сказал, что испытательный срок кончился и пора приступать к сбору информации о секретной продукции завода.

— Если сведения окажутся ценными, «хозяин» сообщит о тебе «туда»… и, может быть, пожелает познакомиться лично.

Встреча с «хозяином» произошла, но не так торжественно, как мечтал Мылов. Дождливой ночью, на пустыре, в назначенное время к нему подошел человек, укутанный в плащ с поднятым капюшоном.

Продрогший и вымокший до нитки Мылов с достоинством отрекомендовался и начал перечислять свои заслуги, но «капюшон» оборвал его:

— Учитесь анализировать! Мне нужны конкретные данные о продукции и возможностях завода, а не домыслы. И предупреждаю, никакой самодеятельности, иначе быстро завалитесь.

«Капюшон» объявил ему тайник для письменной связи и растолковал, как работать с шифром.

Кромешная тьма не позволяла Мылову хоть как-то разглядеть человека, державшего, по словам Саввы, в своих руках большую власть над агентурой.

— А с Саввой продолжать встречи? — заикнулся Мылов. — Как мы с ним условились?

— Савва больше ни с кем встречаться не будет, — равнодушно ответил «капюшон».

Мылов вздрогнул и дальше спрашивать не стал.

— Все, — сказал «капюшон». — Идите. Когда понадобитесь, я вас найду. Уходите первым.

С этой ночи сорокового года в анналах фашистской агентуры персона Мылова будет проходить под кличкой «Валет». Валету предназначался совершенно определенный круг действий, завершением которых и кончалась его «карьера», как кончилась «карьера» Саввы.

Но об этом, разумеется, Мылов не подозревал…

* * *

В зале вспыхнул свет, и зрители начали подниматься, дружно захлопав сиденьями кресел. Мылов очнулся от своих воспоминаний, туповато огляделся и направился к выходу. Был вечер, тянуло легкой прохладой, и Виктор решил немного прогуляться по городскому парку. Он боялся оставаться один и тянулся туда, где были люди. Одиночество стало особенно непереносимо теперь, после диверсии в литейном цехе. В голову лезли страхи, хотя Мылов и уверял себя, что энкавэдэшникам до него не добраться, а уж до «хозяина» тем более. Однако, как ни старался Виктор убедить себя в этом, а все же время от времени судорожно оглядывался: не шагает ли кто следом.

В парке было малолюдно. Прогуливались с малыми детьми озабоченные женщины и работал один-единственный аттракцион — тир. Только вместо привычных уток и зайцев мишенями служили вырезанные из консервных банок силуэты немецких касок. Возле тира, как водится, вертелись пацаны, и добродушный инвалид — хозяин аттракциона — иногда позволял им бесплатно стрельнуть раз-другой, за что был беспрекословно почитаем ребятней всей округи.

— Заходи, орел, — предложил он Мылову. — Проверь глаз да сноровку. В качестве приза сегодня гвозди выдаю! Гитлеру гроб заколачивать.

Виктор отрицательно покачал головой и для убедительности показал свою плохо действующую левую руку. Еще в техникуме, на практике, дисковой пилой зацепило: хотя и неглубоко, правда, а, видно, какой-то нерв повредился. Зато в армию по этой причине не взяли.