Африканские игры

22

На улицах мы действительно увидели множество снующих (словно муравьи в растревоженном муравейнике) патрульных — и, еще не добравшись до городских ворот, вынуждены были два или три раза затаиваться в темных подворотнях.

Мы даже не попытались пройти через городские ворота, а просто в некотором отдалении от них перелезли через высокий вал. Садами и по арабскому кладбищу, огибая мерцающие в лунном свете каменные тюрбаны, мы вышли на проселочную дорогу и, значит, как я полагал, оставили позади ту зону, где нас могли задержать: ведь здесь, в чистом поле, мы были сами себе господа.

В Тлемсен вела хорошая дорога, с которой мы, однако, скоро свернули, поскольку, как нам почудилось, услышали за спиной шаги; да и впереди показались огни машины. Мы шли чуть в стороне от дороги, по усеянной бессчетными камнями равнине. Временами попадались участки, поросшие сухой травой — редкой, как щетина на хребте у кабана.

Поскольку Бенуа полагал, что отклониться далеко в сторону мы не можем, поскольку слева от нас проходит железнодорожная ветка, мы не особенно следили за направлением, а шагали наугад, болтая о том о сем. Мне действительно очень повезло, что я нашел себе такого спутника. Бенуа сохранил достаточно детского простодушия, чтобы всерьез отвечать на мои вопросы (порой достаточно странные).

— Послушай, Шарль, тебе же приходилось участвовать в боях. Каково это — слышать свист пуль?

— Ничего особенного — лучше всего пули свистят, когда читаешь о них в бульварных романах. А сам я свиста пуль еще не слыхал: у всех наших парней хорошие винтовки, так что раздается просто щелчок.

— Понятно, но я, собственно, имел в виду другое; бог с ним со свистом… Я хотел спросить: как ты чувствуешь себя в рукопашной?

— До рукопашной, как правило, не доходит. Когда противники сближаются почти вплотную, один из них обращается в бегство.

— Но ведь когда-то бой все же может произойти!

— Я тебя понял, Герберт. Ты хочешь спросить, каково это, когда дело доходит до крайности. Тогда, конечно, чувствуешь себя скверно — потому-то большинство и дает деру.

— Но ведь не все же!

— Не все, разумеется; но таких, кто способен устоять, очень мало.

Сколько-то времени мы шагали молча, но потом я подхватил оборванную нить разговора.

— Послушай, Шарль!

— Чего тебе, Герберт?

— Если нам с тобой доведется…

— Договорились. Само собой. — И мы крепко пожали друг другу руки.

За такими и подобными разговорами, которые очень ободряли меня, время проходило быстро. Каждому знакомо счастливое чувство, которое испытываешь, открывая для себя другого человека. Я этим чувством наслаждался, словно радостным опьянением, ибо Бенуа мне действительно нравился.

В какой-то момент перед нами возникла железнодорожная насыпь: мы, должно быть, слишком забрали влево. Иногда рука об руку, иногда обнявшись, мы шагали по щебню. Этот отрезок пути был по-настоящему утомительным, и Бенуа сказал, что нам пора подкрепиться. Поэтому мы снова отклонились от железной дороги и взобрались на холм, увенчанный мерцающим в свете луны небольшим белым сооружением. Бенуа сказал, что это марабут, то есть надгробие святого, и что здесь нам — по крайней мере, ночью — нечего опасаться. Преодолев низкое ограждение, мы растянулись на земле, и Бенуа попросил меня показать, что хорошего я прихватил с собой.

Увидев содержимое мешков, он, не стесняясь приютившего нас святого, напустился на меня:

— Ты что, совсем спятил? Инжир, зеленый инжир? Да это хуже дизентерийных фруктов в мавританских садах — с таким же успехом ты мог бы питаться семенами клещевины[34]. Купил бы уж лучше фиников!

Напрасно я убеждал его, что нет ничего полезнее, чем такие вот превосходные плоды; он ни в какую не соглашался. Однако, как говорится, голод не тетка, и мы принялись уписывать мой запас. Плоды показались мне жестковатыми и сухими, но все-таки приятными на вкус, хотя они царапали горло и вызывали сильную жажду. Поскольку Бенуа запретил мне запивать их водой, мы откупорили флягу с красным вином и настроение наше заметно улучшилось.

Луна тем временем начала бледнеть, и мы снова отправились в путь, чтобы до рассвета найти укрытие, где могли бы провести день. После привала ноги наши отяжелели, и я радовался, что теперь мы идем не по щебню, а по тропе, обрамленной двумя рядами низких, похожих на ивы деревьев. Пройдя по ней несколько сотен шагов, мы услышали прямо перед собой цоканье копыт и тихое позвякивание металла.

При таких обстоятельствах конный всегда враг пешему, мелькнуло у меня в голове. Бенуа схватил меня за руку и увлек в густые, выше человеческого роста, кусты, росшие у самой дороги. Мы спрятались среди этих странных растений; они были колючими, как гигантский чертополох, а их тяжелые плоды, точно зубчатые палицы, ударяли меня по лицу.

Едва успев пригнуться и затаить дыхание, мы увидели тени двух следующих по дороге всадников. Я удивился, что они так запросто проехали мимо; когда же они свернули к марабуту, где совсем недавно мы мирно трапезничали, меня охватил запоздалый страх и я утратил прежнюю уверенность в том, что здесь нас никто не сумеет отыскать.

С другой стороны, эта встреча была захватывающим переживанием, и мы радовались, что все так хорошо кончилось. Дикий кустарник, в котором мы притаились, дал мне первое представление о пустыне, через которую нам предстояло пройти: он показался мне самым африканским из всего, что я до сих пор видел.

Когда опасность миновала, мы продолжили странствие. Небо на востоке уже светлело, и в некотором отдалении появилась группа конусообразных построек. Поначалу мы приняли их за хижины, однако, с опаской приблизившись, разглядели, что это особого рода стога: солома, сложенная в грушевидные груды вокруг высоких жердей. Очевидно, когда крестьянам требовалась солома для подстилок либо соломенная сечка, нужное количество просто отрезали острым ножом: мы видели, что от одних стогов остался, так сказать, один остов, тогда как другие были лишь слегка повреждены или вообще нетронуты.

Эта находка доставила нам немалое удовольствие; мы поздравили себя, что нашли такое замечательное пристанище. Теперь, казалось, авантюра наконец начала соответствовать моим ожиданиям. Мы выбрали себе один из самых больших стогов и там, где он касался земли, повыдергали из него столько соломы, что внутри получилась похожая на пещеру выемка. Бенуа предложил мне первому забраться туда, и я сообщил ему, что чувствую себя превосходно — словно нежусь в кровати с балдахином. Тогда он тоже заполз в «пещеру» и изнутри тщательно заделал отверстие, оставив лишь маленькую дырочку, чтобы поступал свежий воздух.

Внутри в самом деле было хоть и немного пыльно, зато тепло и уютно, даже просторно, поскольку нору мы себе сделали длинную, рассчитывая лежать в ней долго. Свод же нависал над нами на расстоянии вытянутой руки.

Удобно подложив под голову мешки с плодами, мы еще какое-то время поболтали, жуя зеленый инжир. Переход получился утомительным, однако я радовался, что мы шли по камням и, главное, через дикие заросли. Кроме того, теперь мы могли отсыпаться вволю — отдыхать до самого захода солнца.

— Слушай, Шарль, — пробормотал я напоследок, — правда, шикарное убежище?

И услышал, как он, уже в полудреме, ответил:

— Здесь нас ни черт, ни его бабушка не найдет!

23

Я, должно быть, проспал до позднего утра, и тут меня начал мучить тягостный сон.

Сперва мне показалось, будто я слышу неприятный шум, вроде бы шорохи воды и ветра, и я, как если бы лежал в постели, подтянул к подбородку — вместо одеяла — ворох соломы. Потом довольно долго до меня доносился разноголосый гул, как бывает на рынке. Постоянно повторялось одно и то же: на голос взывающего отвечала толпа, однако не возгласами одобрения, а издевательским хохотом.

Наполовину проснувшись, наполовину еще пребывая во сне, я обшарил руками наше логово и спросил себя, что за странного зверя сюда занесло… Мне не долго пришлось гадать, ибо я все отчетливей слышал голос, который, как я думал, мне снился, — и наконец понял, что принадлежит он Шарлю Бенуа. Мой товарищ — снаружи — извергал потоки ругательств, которым научился на трех континентах и запас которых казался неиссякаемым. Быстро, словно ныряльщик, всплывающий к освещенной поверхности моря, я раздвинул руками солому и выбрался наружу, где меня ждал настоящий сюрприз.

Есть особый вид мучительных снов, которые снятся очень робким людям: что тебя внезапно выдергивают из теплой постели и выставляют на открытой рыночной площади или посреди многолюдного зала, где ты тщетно пытаешься прикрыть наготу… Так вот, я подумал, что грежу наяву и воображаю себе нечто подобное; этой мысли способствовало и сиявшее снаружи яркое солнце, которое на какие-то мгновения меня ослепило. Дело в том, что, когда я выбрался из норы, меня встретили возгласы бурного ликования, какие можно услышать в провинциальном театре при внезапном появлении на подмостках комического персонажа.

Подобные вещи пугают тем больше, чем меньше ты понимаешь их причину, однако как раз в нашем случае ничего сверхъестественного не было. Пока мы уютно спали, из грязной деревушки, расположенной неподалеку, пришел владелец стога, чтобы нарезать соломы, и ему сразу бросилось в глаза, что прежний порядок нарушен. Предположив, что в стог забрался какой-то зверь, он ткнул в наше логово вилами с длинными зубцами, и нам еще крупно повезло, что вилы проткнули только фуражку Бенуа — с этой добычей хозяин стога удрал и предъявил ее на ближайшем фельдъегерском посту.

Займи мы свое лежбище на полчаса позже, мы бы наверняка заметили этот пост, поскольку он располагался всего в нескольких сотнях шагов от нас, примерно на высоте марабута, но по другую сторону от железной дороги. Прибытие двух фельдъегерей, которых мы встретили еще ночью, привлекло сюда всю деревню, и теперь вокруг нашего стога, словно вокруг лисьей норы, в радостном ожидании собрались и стар и млад. Поднялся гвалт, который я слышал сквозь сон и от которого еще раньше проснулся Бенуа.

Мой добрый товарищ, как я понял, изрыгал страшные ругательства, главным образом, для того, чтобы предупредить меня об опасности, поскольку о моем присутствии никто пока не догадывался. Тем большим было всеобщее ликование, когда неожиданно появился я — еще не вполне проснувшийся и с ног до головы покрытый прилипшими соломинками. Мало-помалу я разглядел примерно пятьдесят коричневых лиц, откровенно надо мной потешающихся, двух фельдъегерей, от смеха держащихся за животики, и между ними Бенуа, который теперь тоже начал смеяться.

Ничто так не разрушает грезу, как чужой хохот: он словно срывает пелену с глаз грезящего и, как в зеркале, демонстрирует комичность и неуместность его положения.

Для меня, во всяком случае, это оказалось переломным моментом: я начал проклинать свою африканскую авантюру. Коричневые туземцы смеялись мне прямо в лицо, без малейшего намека на деликатность, и у меня возникло смутное ощущение, что присутствие фельдъегерей еще больше их подзадоривает… Позднее я узнал, что всего несколько недель назад они здесь же швыряли гнилой репой в моего земляка Хуке. Вообще, чуть ли не половина побегов из казармы заканчивалась возле этого уютного гнездышка, знаменующего конец первого ночного перехода, и за каждого пойманного дезертира крестьянам выдавалась премия. Следовательно, даже сам способ, каким я снискал себе судьбу одноглазого, не отличался оригинальностью, и я с нарастающей досадой думал о том, что в воротах казармы меня встретит вторая толпа смеющихся.

Дав собравшимся время повеселиться, фельдъегери основательно обыскали наше логово, желая убедиться, что в нем не скрывается еще и третий беглец. А потом, вместе с нами, отправились к своему посту.

Бенуа, как ни удивительно, тут же взял с ними приятельский тон, и все трое начали балагурить на солдатский манер. Я же был слишком раздражен, чтобы участвовать в их веселье; я чувствовал, что прежде свойственное мне легкомыслие полностью испарилось. Одно наблюдение, сделанное за время этого короткого пути, огорчило меня еще больше. Мы проходили мимо того места, где прятались ночью, и теперь, при свете дня, дикие кустарниковые заросли оказались не чем иным, как огромным полем артишоков, высаженных правильными рядами. При ярком освещении все вещи предстают совершенно иными.

Фельдъегерский пост, в непосредственной близости от которого мы накануне нашли свое замечательное убежище, был построен в виде маленькой крепости; его с четырех сторон окружала высокая каменная стена с амбразурами. Тут обитали четыре старослужащих солдата с семьями. Для посетителей вроде нас была предусмотрена особая гостевая комната, с запирающейся дверью и решетками на окнах. Туда нас наши конвоиры и отвели, постаравшись утешить заверением, что попросят своих жен сварить для нас наваристый супчик. Полицейский — не только враг заключенному, но одновременно и друг: здесь возникают такие же отношения, как между охотником и животным, на которого ведется охота.

Бенуа попросил конвоиров не забыть также про вино и закуску, объяснив, что за деньгами дело не станет, а мне велел показать наличность; похоже, на фельдъегерей это произвело благоприятное впечатление. Потом мы услышали, как они задвигают снаружи тяжелые засовы, — после чего смогли, наконец, осмотреться в своей темнице.

Мы находились в помещении, достаточно просторном, чтобы в нем могла разместиться целая шайка разбойников; помещение имело мощный сводчатый потолок и толстые стены, выкрашенные белой краской. Пол был вымощен камнем, а из предметов обстановки наличествовали только большие деревянные нары, покрытые тонким слоем соломы.

О том, что до нас здесь побывало множество наших собратьев по несчастью, свидетельствовали стены: своего рода регистрационная книга, на страницах которой, казалось, все шалопаи на свете уже написали или выцарапали свои имена. Попадались тут даже стихи и афоризмы — не только на всех западноевропейских языках, но и написанные витиеватыми знаками, каким учат в синагогах и медресе. Среди обилия всевозможных букв, покрывающих стены подобно арабскому лиственному орнаменту, я обнаружил контур большого сердца, внутри которого увековечил себя мой земляк: «Генрих Хуке, Брауншвейг, Акациевая улица 17, 4 этаж».

Мы тоже чувствовали потребность оставить какие-то сведения о себе и сделали надпись, которая, вероятно, и по сей день украшает тамошние стены: «Шарль Бенуа и Герберт Бергер». Бенуа, умевший искусно рисовать, поместил рядом мой портрет: голову венчала корона из соломинок, а в качестве державы художник вложил мне в руку плод зеленого инжира…

Продрыхнув на нарах два или три часа, поскольку утром сон наш был насильственно прерван, мы проснулись от скрежета отодвигаемых засовов, и в помещение вошел один из фельдъегерей в сопровождении своей жены, которая несла обещанный супчик. Фельдъегерь прихватил для нас и большой пузатый кувшин с нацеженным в погребе вином. Бенуа, проведя дегустацию, сразу вступил в переговоры по поводу второй порции, которую мы собирались распить вечером. Мой друг также выразил желание получить сигареты и сардины в масле, а повелитель замка ответил, что не усматривает в этом ничего недозволенного, поскольку, согласно инструкциям, узники в любом случае должны питаться за свой счет…

Общество Бенуа было для меня и в этом смысле подлинной благодатью, ибо в ту пору (и еще долго потом) я был напрочь лишен столь необходимого в жизни чувства юмора и при всех переговорах с крупными и мелкими властителями нашего мира полностью зависел от помощи посредников.

Вино пригодилось прежде всего как лекарство от охватившей нас лихорадки, причину которой Бенуа — и, пожалуй, не без основания — усмотрел в зеленом инжире. Мы расположились на нарах, кувшин стоял между нами, Бенуа что-то рассказывал, а я внимательно слушал.

Время пролетало незаметно: Бенуа, без сомнения, мог бы подрабатывать сказителем в какой-нибудь арабской кофейне. Он пересказывал мне книги, которые когда-то прочитал и вплоть до мельчайших подробностей хранил в памяти. У нас был одинаковый вкус, сформировавшийся на толстых романах Виктора Гюго, Дюма-отца и Эжена Сю, которые вот уже сто лет вновь и вновь перепечатываются как дешевые издания для народа.

Бенуа был хорошо знаком с этим обязательным фондом всех библиотек, но знал и редкие произведения, такие как роман «Цейлонские искатели жемчуга», о котором я никогда не слышал и позднее тщетно его искал. Меня удивляло, что даже книги, которые я знал, Бенуа пересказывал более связно и увлекательно, чем мог бы их вспомнить я. Происходило так главным образом потому, что устное слово обладает особым волшебством — оказывает более глубокое, хотя и кратковременное воздействие. Важно и то, что Бенуа, прежде периодически погружавшийся в опиумные грезы, приобрел чувствительность к необычным краскам. Слушая его рассказы, я тоже приобщался к многоцветным отблескам давно отошедших в прошлое снов. У него был ценный дар — способность очаровывать слушателя; это особенно ясно ощущалось, если, пока он говорил, ты смотрел ему прямо в глаза.

24

Под рассказы Бенуа три дня, проведенные нами в маленькой крепости, прошли очень приятно.

Наши стражи обращались с нами доброжелательно — как с братьями, по легкомыслию прогулявшими работу; такое поведение они хоть и не оправдывали, но, зная о тяготах воинской службы, понимали. С их командиром, тоже когда-то служившим в Индокитае, Бенуа сошелся с первого же дня, обращался к нему на «ты» или со словами: «Послушай-ка, старина!» Благодаря этому наш кувшин наполнялся уже спозаранку, так что утреннее винопитие плавно переходило у нас в обеденное и потом — в вечернее. Бенуа старался ловкими переговорами отсрочить день нашей отправки в казарму: ведь время полицейского задержания обычно вычиталось из срока дисциплинарного ареста, который нам предстоял. Итак, в камере, где одному мне сидеть было бы невесело, Бенуа всячески услащал мою жизнь, совмещая обязанности толмача, виночерпия и библиотекаря… Однако в конце концов нам пришлось расстаться с этим приятным местечком, и под конвоем фельдъегерей мы поехали по железной дороге обратно в Бель-Аббес.

Доставка задержанных каждый раз превращалась в маленький триумф власти. Мы прошли через ворота казармы как раз в полдень, когда двор заполнен солдатами, и нас, как я и опасался, встретили шумным весельем. Пока наши конвоиры передавали нас — под расписку — караульным, вокруг образовалось плотное кольцо любопытных, которые не скупились на ехидные реплики, хотя в большинстве своем уже испытали на собственной шкуре то же самое.

Мы провели еще некоторое время в караулке, пока, по приказу начальника караула, в наших спальных залах пересчитывали выданные нам предметы снаряжения, — и нам очень повезло, что за время нашего отсутствия ничего не пропало. Массари после осмотра заглянул в караулку и сообщил мне, что все в полной сохранности. Леонарда и Пауля тоже привлек слух о нашем прибытии: первый поприветствовал меня с сочувствующим выражением лица, второй — с плутовской улыбкой человека, который еще не успел стать одноглазым.

Потом мы были препровождены в канцелярию, где нас встретил седой полковник — первый офицер, которого я здесь увидел. Кроме доставивших нас караульных и писаря, в комнате находился еще и Полюс, который смотрел на меня с молчаливым укором. Я ожидал, что теперь нам прочитают длинную нотацию, но с чувством облегчения понял, что наш поступок рассматривают не столько в нравственном, сколько в чисто деловом аспекте. Полковник, казалось, не обращал на нас внимания и ограничился тем, что сухо задал Полюсу несколько вопросов, касающихся длительности нашего отсутствия и комплектности предметов снаряжения. Потом он побарабанил пальцами по столу и объявил приговор: Бенуа получил пятнадцать суток дисциплинарного ареста, я — десять. На этом судебный процесс закончился, и нас увели.

Еще не знакомый со всеми тонкостями применения власти, я, собственно, ждал более сурового наказания. Однако начальство по понятным причинам предпочитает натягивать узду хоть и крепко, но постепенно, то есть не начинать сразу с серьезных наказаний — иначе гарнизон быстро превратился бы в большую тюрьму. Одна или две самовольные отлучки, вроде нашей, рассматриваются как часть нормального цикла подготовки солдата; получив последовательно десять, двадцать, сорок и шестьдесят суток ареста, даже самый ненадежный кантонист становится более уступчивым. Однако строптивец, который на этом не остановится, должен быть готов к более суровому наказанию.

Арестантские камеры тянулись вдоль длинного узкого коридора, попасть в который можно было только через караулку. Коридор отделял их от внешней стены казармы, и по нему постоянно прохаживался часовой. Я надеялся, что Бенуа будет моим соседом, но нас поместили в противоположные флигели, и я оказался в малоприятной компании. С одной стороны от меня лежал на нарах страхолюдный голландец, совсем недавно возвращенный из своего четвертого побега и отбывавший здесь шестьдесят суток; с другой — нечестивый фламандец, который в Марселе пародировал молитву, а сюда попал за какие-то мерзкие делишки. Он каждый день развлекался тем, что сквернословил и буянил, как дикий зверь, пока часовой, которому это надоедало, не начинал колотить прикладом в дверь. Голландец, напротив, был погружен в странные разговоры с самим собой, периодически прерываемые пугающим смехом.

Другие камеры тоже были заняты, и те узники, что отличались музыкальными склонностями, коротали время, напевая или насвистывая песенки. Особенно в полуденные часы я часто слышал многоязыкое пение, доносившееся, как мне мерещилось, из подвешенных в ряд, одна за другой, птичьих клеток.

Камера, где мне приходилось рассчитывать лишь на себя, была длинной и узкой, как сумрачный коридор, и нисколько не соответствовала моим романтическим представлениям о темницах. Раскинув руки, я мог бы одновременно дотронуться до двух продольных стен, тогда как расстояние от одной поперечной стены до другой составляло семь шагов. Стены были побелены известью; я обнаружил на них ряды нацарапанных вертикальных и поперечных черточек — несомненно, примитивные календари, которые вели такие же, как и я, затворники. В расположенной напротив входа стене на самом верху имелась отдушина, величиной с выломанный кирпич; через это отверстие в темноту нашей камеры падал тонкий луч света, по положению которого я приблизительно определял время.

Скоро мне надоело сидеть на нарах, и я начал равномерными шагами ходить туда и обратно по камере. Очевидно, так же поступали и многие до меня, на что указывала протоптанная на кирпичном полу дорожка, в местах поворота отмеченная двумя круглыми углублениями.

Прогуливаясь, я в принципе мог бы, сколько душе угодно, строить воздушные замки; и я попытался вернуться к любимым грезам (для которых прежде, перед тем как заснуть, придумывал продолжения, иногда целыми месяцами): например, о грандиозном полете в межпланетном пространстве, о жизни в муравьином дворце или об одиноком странствии по вымершему миру. К сожалению, я обнаружил, что дар вольной фантазии, столь часто радовавший меня, в камере совершенно пропал. Так я узнал, что мы не в любой ситуации способны использовать досуг и что даже бездельничанье доставляет удовольствие лишь тогда, когда мы свободно распоряжаемся своим временем. Досуг, как и все хорошее на этом свете, тотчас теряет привлекательность, когда его нам навязывают.

С другой стороны, вынужденное пребывание в тесной камере имело то преимущество, что способствовало размышлениям практического характера. У меня было здесь вдоволь времени, чтобы обдумать сложившееся положение, и я с мучительной отчетливостью понял всю абсурдность и смехотворность своей затеи. Я решил, что теперь устрою свою жизнь иначе… И, может, проведи я в этой дыре месяца три, она сотворила бы со мной большее чудо, чем все воспитательные меры, когда-либо ко мне применявшиеся. Впрочем, к полноценному жизненному циклу, с его воспитательными элементами, относится и время тюремного заключения — поэтому некоторые бывшие узники, вспоминая это время задним числом, не жалеют о нем, несмотря на все, что им довелось пережить.

Теперь я действительно попал в одну из тех ситуаций, о которых мы читаем в книгах; но удивительно, что при этом — как бывало и позже при аналогичных обстоятельствах — приключение сразу утратило приятный характер. В момент, когда все начинает происходить всерьез, радость, присущая умственным играм, нас покидает.

Зато у меня возникло чувство уверенности, прежде мне неведомое. Мое тогдашнее состояние можно уподобить состоянию Робинзона, когда он понял, что оказался на острове: я должен был приготовиться к долгому пребыванию в том месте, куда попал. Как бы то ни было, у меня, как у вольного стрелка, в запасе оставались еще две, в лучшем случае три пули, и мне казалось важным, чтобы уже первая попала в яблочко[35].

Предаваясь своим размышлениям, я с утра до вечера расхаживал по камере, иногда присаживаясь на нары, чтобы передохнуть. Утром караульный приносил мне кружку кофе, в обед — жиденький суп, вечером — одеяло, кувшин воды и кусок хлеба.

На третьи сутки наступило облегчение: теперь меня с утра забирали для двухчасовых предобеденных занятий под надзором Полюса, объединившего меня, длинного голландца и фламандца в особое отделение. Таким образом, начальство позаботилось, чтобы ход нашей военной подготовки не прерывался.

Поскольку при любой перемене к худшему все сколько-нибудь нормальное начинает казаться нам привилегией, такой перерыв в тюремном распорядке был мне очень приятен. Угрюмый Полюс сначала обращался ко мне только по-французски; однако, увидев мои старания, постепенно смягчился и вернулся к немецкому. Он выразил надежду, что после недавнего печального опыта я буду придавать больше значения службе, и это в самом деле было моим намерением, хотя, разумеется, мною двигали не те соображения, какие имел в виду он.

Я рассчитывал привести себя в лучшую спортивную форму — прежде всего, чтобы выдерживать напряженные марш-броски. Я хотел также научиться долго переносить жажду и решил впредь участвовать в тренировочных маршах, имея при себе лишь пустую флягу. Эти намерения заставили меня основательно заняться мелочами службы; как ни удивительно, добровольное подчинение дисциплине укрепило, подобно хорошему лекарству, и мое внутреннее состояние. Я таким образом случайно обнаружил самое действенное целебное средство от неприятностей, какое имеется в нашем распоряжении: оно заключается не в поисках лазеек, а в разработке диеты, соответствующей этим неприятностям, что хорошо понимали прежние врачи, исцелявшие подобное подобным[36].

Вероятно, по этой причине Полюс старался не замечать тех коротких переговоров, которые я в перерывах проводил с Массари. В продолжение этих дней Массари исполнял мои поручения и контрабандой доставлял мне всевозможные вещи, которые скрашивали мое пребывание в заключении: например, апельсины, сигареты, спички, свечи и испанские газеты. Правда, курить в камере запрещалось; но караульный, если и заходил в камеру, как правило, ограничивался тем, что с многозначительной улыбкой втягивал носом воздух. А вот со светом следовало проявлять осторожность; но я придумал, как жечь под одеялом свечные огарки, и в этом странном кабинете для чтения приобрел достаточно детальные теоретические познания о корриде.

Помятуя советы Профессора, я сразу подал ходатайство, чтобы мне разрешили посещать вечерние занятия, так что часовой отводил меня на уроки и доставлял обратно. Для чудака-профессора это стало одним из подтверждений притягательности его интеллектуальной силы, на что он охотно ссылался.

Все эти дни я видел Бенуа лишь мельком — в узком коридоре, где мы поутру приступали к службе и откуда солдаты, уже получившие начальную подготовку, в это же время отправлялись в один из внутренних дворов, чтобы до полудня заниматься там маршировкой с полной выкладкой. Когда Бенуа проходил мимо меня, мне иногда удавалось сунуть ему что-нибудь из своих контрабандных запасов. Он, судя по всему, пребывал в хорошем настроении, поскольку узнал, что его фамилия внесена в список солдат, отобранных для весенней транспортировки в Аннам.

Для меня десять суток в камере тоже пролетели быстрее, чем я ожидал, хотя и не так интересно, как у фельдъегерей: ведь когда вместе сидят два добрых товарища, это скорее отдых, чем наказание.

25

В последний день заключения, когда я уже ждал, что меня вот-вот выпустят на волю, события вдруг приняли неожиданный оборот, что и положило конец моей африканской авантюре.

В камеру вошел угрюмый Полюс, сопровождаемый часовым, и с таинственным видом сообщил мне, что должен сейчас же препроводить меня к полковнику. Такое начало не предвещало ничего хорошего: я предположил, что все-таки пропал какой-то предмет выданного мне снаряжения или что обнаружились контрабандные делишки Массари. Поэтому я смирился с мыслью, что проведу в этой дыре еще несколько суток, хотя и мечтал нынче ночью наговориться всласть с Франци — после того как в спальне потушат свет. Да и Леонард пригласил меня на вечер в кафе, чтобы отпраздновать такой день…

Мои опасения усилились, когда я заметил, что встретивший нас полковник явно не в духе. Тем более я удивился, когда он, без видимой надобности сложив в стопку лежащие на столе бумаги, сухо сообщил мне, что поступило распоряжение о моем увольнении. Потом, словно речь шла о чем-то само собой разумеющемся, он дал поручение Полюсу: позаботиться, чтобы завтра в полдень меня посадили в поезд, следующий в Оран. Я воспринимал происходящее как во сне, где ты вдруг оказываешься неподвластным силе тяготения…

Когда нас отпустили, Полюс на минуту задержался со мной в вестибюле; тут-то я в первый и последний раз увидел на его лице нечто похожее на улыбку. Он пожал мне руку, ограничившись словами:

— Для вас это наилучший исход.

В казарме такого рода события быстро становятся предметом всеобщего обсуждения. Как только мы с Полюсом вошли в нашу спальню, меня окружили поздравляющие — в основном те же люди, что еще недавно в воротах казармы не скупились на издевки в мой адрес. Я понял: даже незаслуженный успех порождает симпатию к счастливчику, тогда как неудачник непременно навлечет на себя насмешки даже со стороны собратьев по несчастью.

Капрал Давид вручил мне пришедшее на мое имя срочное письмо: там отец подробно сообщал, как ему, не без больших хлопот и денежных затрат, удалось благополучно завершить мое щекотливое дело. Письмо было выдержано в доброжелательном тоне, не принуждало меня испытывать острое чувство стыда. Но я и так уже отчасти утратил былую самоуверенность, чему немало способствовали десять дней, проведенных в камере. Старик писал, что после побега из гимназии, этого удивительного доказательства моей самостоятельности, я, как он считает, должен сам определить, где и чему учиться дальше; он лишь настоятельно просит, чтобы я отправился в Нанси и там на почте получил переведенную на мое имя сумму, которой хватит на приобретение новой одежды. Такая мера показывала, что отец хотел бы как можно скорее вновь увидеть меня в северных краях.

Несмотря на множество дел во второй половине дня, мне удалось вечером встретиться с Леонардом, который теперь обращался со мной как с человеком, сорвавшим большой куш. Он с таинственным видом намекнул, что и сам ожидает такого же поворота судьбы; я слушал его с чувством неловкости, похожим на то, с каким в детстве смотрел на обреченных курочек в нашей кухне. Как я узнал позднее, брат Леонарда связался с одним из тех провинциальных сыщиков, что берутся за безнадежные случаи, и, потратив много денег, послал его в Бель-Аббес. Сыщик, очевидно, оказался полной бездарью, ибо сразу по выходе из вокзала был арестован иммиграционной полицией.

Несмотря на этот проблеск надежды в словах Леонардо, я еще яснее, чем при первой встрече с ним, понял, что он предчувствует свою скорую гибель. Бывает страх, притягивающий беду, словно магнит, — а может, напротив, дело тут в том, что будущие, неизбежные события как бы заранее отбрасывают на жизнь человека тень, которая парализует его волю и приводит в уныние сердце… Мне самому были чужды такие состояния тоски и внутреннего разлада, и, хотя позднее я еще не раз с ними сталкивался, прошло много времени, прежде чем я сумел осознать положение человека, которого покинул его гений-хранитель.

Я очень жалел, что не смог лично попрощаться с Бенуа. Я оставил Леонарду письмо для него, вложил в конверт последние свои деньги. Через много лет мне довелось снова встретить Шарля Бенуа; он остался моим другом. Я простился также с Франци и Массари, со всеми, с кем здесь познакомился. Мой земляк Хуке, чья физиономия со времени посещения желтых дам переливалась разноцветными синяками, поручил мне передать наилучшие пожелания нашему с ним родному городу, и я выполнил эту просьбу, поскольку думаю о Хуке всякий раз, когда мой путь пролегает по улице, название которой он когда-то — в дни своего заточения у фельдъегерей — выцарапал на стене.

26

Утром следующего дня я обменял свою форму на легкий синий костюм. А также подписал бумагу, где говорилось, что я не буду предъявлять претензий, связанных с моим пребыванием в гарнизоне. Я сделал это с тем большей готовностью, что доставил здешнему начальству много лишних хлопот.

Полковник, видимо, думал так же, поскольку сказал на прощание (когда Полюс привел меня к нему, чтобы снять с учета): — Как долго вы у нас пробыли? Три недели, и из них почти половину — в кутузке? Недурно: если наберется еще сколько-то парней вашего сорта, придется устроить для них летнюю дачу.

Я пообещал, что меня он тут больше не увидит; и мог бы добавить, что маленькие издержки, возникшие из-за меня, при наличии столь дешевой рабочей силы никакого значения не имеют, — да только подобные декларации мне несвойственны.

Ближе к вечеру Полюс доставил меня на вокзал и, когда я уже сидел в вагоне, вручил мне проездной билет и заграничный паспорт: в знак того, что я снова очутился в той части мира, где необходимо иметь при себе персональные документы. Когда поезд еще только подходил к платформе, он крепко пожал мне руку и впервые произнес мою фамилию с правильным ударением.

— Счастливого пути, Бергер, и больше не делайте глупостей!

— И вам всего хорошего, Паулус! — крикнул я в ответ, тоже назвав его Паулус, а не Полюс.

И с ним тоже мне не хотелось расставаться: ведь в момент прощания навсегда чуть ли не каждый человек, которого мы знали, кажется значимым и достойным любви — или, лучше сказать, предстает в истинном облике. Бог свидетель, как плохо я усвоил последний совет своего ефрейтора. Этот мрачный человек был одним из лучших солдат, какие мне попадались. Выбитый из привычной жизненной колеи в результате загадочного стечения обстоятельств (как часто бывает даже с лучшими людьми), он не превратился в безответственного ландскнехта, а всецело подчинил себя задачам новой службы, пожертвовав ради нее и собственными амбициями, и даже привязанностью к отечеству. Вероятно, в этом и заключалась подлинная причина его неизбывной печали.

Я с радостным чувством катил к побережью. Рядом со мной сидел попутчик, уволенный в тот же день и одетый в такой же синий костюм, что и я. Грудь его украшал длинный ряд медалей; я разглядел на них названия стран, о которых прежде даже не слышал. Каштановая окладистая борода спускалась чуть ли не до пояса.

Я почувствовал себя польщенным, когда этот достойный человек вступил со мной в разговор. Произношение тотчас выдало в нем настоящего шваба, и, хотя из-за окладистой бороды я считал его очень старым, оказалось, что ему лишь тридцать с небольшим. Почти половину этого времени — а именно, пятнадцать годков — он таскался по странам, названия которых значились на его медалях.