Африканские игры

Зато на другой стороне прохода царил полный кавардак: там сошлись накоротке два легкомысленных субъекта. Они были неразлучны, хотя, выпив вечером вместе в столовой, потом всякий раз изрядно колотили друг друга. Одного из них называли Официантом, и вид у него был плутовской. В сумерках он, всегда в окружении слушателей, сидел на кровати и рассказывал свои истории, преимущественно нехорошего свойства. Официанты, парикмахеры и банщики набираются особого жизненного опыта. Они знают ту часть мира, которая видна через замочную скважину. А наш официант к тому же был склонен к грубым насмешкам, объектом которых чаще всего становился капрал Давид.

Об этом человеке можно много чего рассказать; но я ограничусь той проделкой, из-за которой он сменил официантский фрак на военный мундир. В последний раз он служил в Штутгарте, в ресторане для гурманов — «…но суть не всегда совпадает с внешней видимостью: попадаются жмоты, которые лакают шампанское, а в качестве чаевых дают тебе десять пфеннигов. Таким я охотно подбрасывал под стол еще одну пустую бутылку».

Этот образцовый официант внимательно следил, чтобы от него не ускользали не только наличные деньги, но также еда и напитки. От кухонного буфета в зал ресторана вел темный коридор, через который Официант носил кушанья и где он взимал транзитную пошлину со всех хороших вещей. Так, он имел обыкновение ловко снимать особо ценимый знатоками верхний слой пены — с пива и из откупоренных бутылок игристого вина; и точно так же налагал контрибуцию на жареное мясо и компоты. От него не было застраховано даже рагу: тонкими пальцами, точно пинцетом, проведя дегустацию, он потом теми же пальцами спешно придавал блюду надлежащий вид.

Так он долгое время катался как сыр в масле, пока его не покарала судьба — принявшая образ аппетитной форели, приготовленной с пряными травами для постоянного посетителя. Оставшись в темноте наедине с этой роскошной рыбой, Официант не устоял перед искушением и жадно отломил себе кусочек хвоста. Однако оказавшись на свету, в ресторанном зале, он к своему ужасу увидел, что изрядно перестарался: рыба, если смотреть на нее сверху, являла собой лишь голову да длинный хребет. Официант, быстро замаскировав печальные останки петрушкой, все-таки подал блюдо на стол — в надежде, что клиент попадется особенно глупый или особенно добродушный. Но тут он, конечно, ошибся: клиент, обнаружив голый рыбий остов, тотчас принялся, как бешеный, звать хозяина; тогда наш Официант, не дожидаясь, чем все это закончится, бежал из ресторана, в чем был — во фраке и с переброшенной через руку салфеткой.

Кроме подобных проделок, которыми он очень гордился, Официант обладал обширным опытом, касающимся тех дел, какими занимаются горничные, и тех, какие творятся в плохо освещенных задних номерах маленьких гостиниц. Он был слугой всех продажных и ненасытных душ, угодником чувственных желаний и поглотителем сомнительных чаевых. Поэтому среди нас он чувствовал себя неуютно и высматривал себе местечко помощника по столовой или офицерского денщика.

Приятель, которого он себе подыскал, соответствовал ему, как зуботычина соответствует зубу, но «зуботычина» эта была беззлобной. Его звали то ли Хоке, то ли Хуке, и сразу при моем появлении он поприветствовал меня как земляка, а затем начал расспрашивать, процветают ли еще у нас ярмарки с балаганами, где он когда-то учинял свои безобразия. Такие молодчики вылупливаются порой в почтенных семьях ремесленников или чиновников, и ни папа, ни мама не могут себе объяснить, откуда они взялись. Может быть, в час их зачатия Венера стояла в плохой констелляции; такое ощущение, во всяком случае, возникало, когда ты смотрел в глаза нашему Хуке: в голову приходила мысль, что ему, собственно, следовало бы стать не мужчиной, а беспутной девкой.

Его маленькие глазки постоянно лукаво моргали как бы набрякшими от сна веками, и щеки тоже всегда казались припухшими. Такая припухлость, правда, объяснялась кулачными ударами, на которые Официант не скупился, когда приятели выпивали вместе; но она была настолько к лицу Хуке, что хотелось, повторяя Ламарка, сказать: в данном случае приобретенное качество превратилось в физиогномическое. Хуке был невероятно хвастлив, без всяких на то оснований, и любил крепкие выражения, вроде: «Ты, придурок!» (за что его частенько поколачивали). Когда мы с ним познакомились, он только что вернулся с губы, где сидел за самовольную отлучку, а когда я хотел с ним попрощаться, его как раз опять должны были туда отвести — за то, что капралу Давиду, давшему ему какое-то поручение, он сказал: «Идите-ка лучше в ризницу!», как обычно говорят в Баварии. Эта фраза, если разобраться, не противоречит правилам хорошего тона, и здешние старослужащие умели произносить ее так, что она звучала почти как «Слушаюсь!» Но Хуке умудрился выбрать столь неудачную интонацию, что даже Давид, обычно не слишком щепетильный в вопросах субординации, впал в ярость и добился для него десяти суток ареста. Я подошел как раз в ту минуту, когда его приятель, Официант, прятал ему в кальсоны запас сигарет, и услышал, как Хуке объявил в своей фанфаронской манере:

— Эти десять дней я, конечно, оттрублю, но потом меня здесь никто больше не увидит!

Я тоже — впрочем, сам того не желая — однажды поставил его в затруднительное положение, навлекшее на него настоящий ураган ударов; но об этом как-нибудь в другой раз.

Думаю, стоит упомянуть еще и голландцев — двух разномастных рысаков в одной упряжке, чьи койки тоже стояли в нашем подразделении. Один из них был нечеловечески высок и тощ: он казался бы настоящим гигантом, если бы сильное искривление позвоночника не заставляло его склонять голову долу. Так что он всегда смотрел на остальных сверху вниз, как меланхоличное чудище с водостока готического собора. Хуке, спавший с ним рядом, называл его ветхим мешком, наполненным рогами оленей, а Официант часто подстраивал ему разные каверзы. Хотя все воспринимали его как комическую фигуру, на меня он нагонял жуть — потому что напоминал привидения, какие можно увидеть в полутьме старых запыленных коридоров, и ему очень подошел бы серый островерхий колпак. По словам его товарища, он долго служил на Борнео, и я предполагал, что этот молчаливый и скучный, как китайский истукан, субъект хранит в себе диковинные воспоминания. Хотя со стороны казалось, что ему совершенно без разницы, в какой точке земли он находится, он время от времени «брал кредит», как здесь называли побег. И в одиночестве, совершая по ночам огромные переходы, устремлялся к испанской границе — но всякий раз, из-за очередного невезения, его хватали и водворяли обратно.

Его земляк тоже относился к классу кобольдов — только к другому подвиду, который приспособлен к воде и у нас на севере представлен фигурой корабельного домового. Стоило посмотреть на этого человека, как сразу вспоминалось море: он был маленького роста, по виду напоминал паука, имел водянисто-зеленые глаза, рыжий вихор и кудлатую, тоже рыжую, бороду. Он был гораздо подвижнее и смышленнее, чем другой голландец, и я охотно беседовал с ним, когда он, попыхивая глиняной трубочкой, сидел на койке, словно на моряцком рундуке. Он обладал чувством собственного достоинства, какое свойственно старшим подмастерьям, да ему и было на вид лет сорок. По его рассказам складывалось впечатление, что в своих делах он до педантизма аккуратен; в Голландии у него хранилось в банке несколько сотен гульденов. Иногда он после обстоятельных приготовлений садился за стол и с напряженным усердием, как ребенок, писал письмо невесте, о которой охотно отзывался как о доброй и верной девушке, вот уже десять лет ждущей его. План его жизни состоял в том, чтобы накопить определенную сумму для покупки рыбачьей барки, а потом жениться. Когда я слышал, как спокойно он рассуждает об этом, и вспоминал, что здесь он получает четыре пфеннига в день, мне становилось грустно — как если бы я увидел муравья, намеревающегося осилить неподъемную ношу.

Последним из обитателей этого зала мое внимание привлек бледный, темноволосый поляк — мужчина лет тридцати, с лицом тонкой лепки, но уже несколько расплывшимся. Ходил слух, что поляка привела сюда неприятность с растратой кассовой наличности; и он действительно производил впечатление человека, который не может устоять перед соблазном денег и у которого даже крупные суммы буквально утекают сквозь пальцы. Он ни с кем не общался, но временами получал письма, на которые с жадностью набрасывался. Он, похоже, очень страдал здесь: конечно, ему больше бы подошло мягкое сидение красивых беговых дрожек, чем место вроде нашего, где нужно маршировать и тащить на себе поклажу. Кроме того, у него были слабые легкие; после длинной пробежки, с которой здесь начиналось утро, он еще долго не мог отдышаться и откашляться.

Он спал на кровати, обращенной к моей изножьем. Поскольку в переполненном зале днем не было возможности побыть одному, я ночью охотно приподнимался на постели и, бодрствуя, предавался своим грезам в окружении спящих. Обычно очень скоро я начинал различать шуршание и вздохи, доносящиеся с кровати напротив. Загоралась спичка, и я видел, как раскаленный кончик сигареты вспыхивает в такт глубоким, поспешным затяжкам, — словно крошечный маяк в темноте.

18

Итак, я все же попал в землю обетованную. Правда, муштра, которой подвергал меня ревностный служака Полюс, поначалу почти не оставляла времени, чтобы оглядеться. Через окно взгляд падал на дальнюю скальную гряду, которая в прозрачном воздухе мерцала красными и желтыми переливами, а по мере того как сгущались сумерки, приобретала все более глубокий фиолетовый цвет. Обширная равнина, отделяющая эту гряду от города, была сухой, скудной и усеянной бесчисленными камнями. Я находил, что здесь переизбыток песка и слишком мало деревьев. Все-таки странно, что человек с жадным нетерпением стремится в подобные места, будто они притягивают магнитом…

Оказаться в чужом городе — это всегда было для меня мучительным и волшебным счастьем, какое испытываешь, читая старые книги. Города с церквями, дворцами и многолюдными кварталами: каждый из них — наш большой дом, куда нас доставляет скорый поезд, словно мы перенеслись туда в сапогах-скороходах. И в этих чужих городах мы в известной мере ощущаем более размашистые и сильные колебания времени, мощную тяжесть столетий. Сколько людей жило или побывало здесь… и ко всем им ты испытываешь чувство братской близости, как в просторном отцовском доме. Бывают и города, где время остановилось: с головокружительным чувством ты проваливаешься в воздушную яму, попадая в более ранние слои. Такое потрясение я испытал совсем недавно, в сутолоке на Via Toledo[25], — там у меня словно пелена с глаз упала и я на миг почувствовал себя человеком такого типа, какой после 1789 года совершенно исчез.

Произведения архитектуры тоже обладают колоссальной силой тяжести; бывают мгновения, когда мы понимаем, что этот язык камней обращен не только к человеку. Я в детстве не мог смотреть на некоторые книги без страха — скажем, на «Monumenti antichi» Пиранези[26] (толстенные фолианты, хранившиеся в библиотеке моего отца). Другие памятники, напротив, дышат радостью и жизнью: я, например, был растроган, когда во Флоренции узнал, что тамошний народ очень любит большого каменного Нептуна, которого называет Бьянконе [27], — подобные симпатии свидетельствуют о внутреннем благородстве.

Так же заинтересованно я отношусь к общественным институтам, вообще к любым творениям человека, которые со временем обрели самобытную форму. В связи с этим в памяти всплывает многое: музицирующие камерные оркестры, лекции, маневры флота, военные операции, парады, застолья, знаменитые беседы, — от каждой такой картины в моем сердце начинает звучать особая мелодия.

Но я не помню, чтобы когда-либо потом попадал в места, похожие на то, что описываю сейчас. Оно представляется мне неотчетливо, как ландшафт полузабытого сна, и тому есть причина: я тогда находился в некоей воображаемой точке, в пространстве, существующем лишь в фантазии.

Это отчетливо было заметно по поведению собравшихся там людей. Едва они — обычно с огромными трудностями — достигали своей цели, как их страстное желание добраться до нее сменялось столь же сильным разочарованием, и теперь они с тем же упорством стремились оттуда бежать. Все они искали что-то неопределенное: может быть, место, где законы отменены, может, сказочный мир или остров забвения. Но по прибытии в форт они тотчас же убеждались в бессмысленности своей затеи, и тоска по родине охватывала их, как душевная болезнь.

С учетом вышесказанного кажется удивительным, что все это не распадалось, но ведь в конце концов никто не подчиняется обстоятельствам легче, чем человек, сам не знающий, чего он хочет. Средства, позволяющие удержать в повиновении отряд наемников, известны с глубокой древности: это одна из сфер, в которых человечество накопило очень богатый практический опыт. А в нашем случае речь действительно шла о наемниках, пусть мы и получали жалованье в фантазийной монете: в виде обещаний чего-то необычайного. Здесь можно было бы изучать некую структуру, которая в наше время — в других местах — считается принадлежностью далекого прошлого. Разумеется, в этой структуре преобладали немцы — как и всюду, где нужно таскать из огня каштаны; вместе с австрийцами и швейцарцами они составляли свыше трех четвертей рядового состава. В некоторых случаях это соотношение можно было почувствовать непосредственно: как прежде из рядов римских легионеров неслось слово «Barditus», боевой клич германцев, так и здесь во время единственного тренировочного марш-броска, в котором я принимал участие, во всех колоннах звучали наши старые солдатские песни, причудливым эхом отражаясь в грядах голых скал:

Они с ним испытали, Как жару он дает, Своих гусаров цепью Бросая в бой вперед[28].

Гупиль, впрочем, тоже был прав, когда говорил, что легионеров подвергают эксплуатации. Нас эксплуатируют во всех ситуациях, в которых мы, точно мотыльки, слетаемся к источнику света. Такое открытие пошло мне на пользу; уже история с кучей камней была в этом смысле достаточно поучительной. Лучшего лекарства от романтических бредней не найти.

Хорошо также, что здесь я воочию познакомился с настоящим преступником, которого раньше, по свойственной мне склонности, отнес бы к категории одиночек, сражающихся против всех. Рассказывая о нашем спальном зале, я забыл упомянуть этого неприметного пожилого мужчину, о котором говорили, что прежде он обворовывал церкви и на данном поприще снискал себе некоторую славу; с равными основаниями его можно было бы принять за отставного ночного сторожа. Хотя многие склонные к авантюрам бездельники — а такие здесь преобладали — имеют на совести какой-то грех, этого типа каждый с первого взгляда отличал от всех прочих. Отличал скорее по разнице между душевным холодом и душевным теплом, нежели исходя из характера совершенных им преступлений. А человек обычно не ошибается в оценке другого человека, когда задает себе вопрос: хотел ли бы он в минуту опасности видеть его своим товарищем.

Подлинная опасность этого места заключалась, конечно, не в авантюрах и не в непосредственных проявлениях жестокости. Но мне думается, что в то время я никакой опасности не замечал, потому что по своей наивности верил, будто держу в руках все карты. А вот такие натуры как Леонард, напротив, тотчас ее учуяли…

Все-таки по некоторым странным происшествиям, какие случаются разве что в сновидческих царствах, я понял, что здесь играют в такие игры, к которым я доступа не имею. В первое же утро Полюс послал меня с каким-то поручением на чердак, где, как во всех казармах, хранился сложенный штабелями запас форменной одежды и предметов снаряжения. Пока в полутьме верхней лестничной площадки я искал вход на чердак, внезапно распахнулась дверь и из нее выкатился клубок человеческих тел. Чувствуя, что здесь творится что-то неладное, я забился в темный угол, из которого, никем не замеченный, наблюдал за происходящим.

Сначала я разглядел кряжистого мужчину с окладистой рыжей бородой и крепкой короткой шеей; на него наседали заведующий вещевым складом и три или четыре его помощника. Рыжий, похоже, был в состоянии бешенства: ему удалось несколько раз рвануться вместе со всей группой к перилам, которые отделяли лестничную площадку от шахты глубиной в шесть этажей, — так что этот деревянный парапет затрещал и в нескольких местах треснул. Тут буян вырвался и, как кабан, начал отшвыривать одного противника за другим. Эта сцена — если не считать страшных стонов и яростного скрежета зубов — разыгрывалась почти беззвучно, как бывает во сне. В конце концов по лестнице взбежали другие солдаты, и им удалось связать обезумевшего длинными синими шерстяными лентами, которые являются частью солдатской формы. Они скрутили его и на плечах утащили прочь.

На следующее утро я столкнулся с ним во дворе: двое вооруженных солдат вели его на допрос. Он согбенно шагал между ними, словно вчерашнее буйство разрушило его личность. Я с ужасом заметил, что на белке его глаза выделяется кровавое пятно, как будто в том месте артерия не выдержала дикого, животного напора жизненного инстинкта.

Подобные инциденты случались довольно часто; для них имелись особые названия. Общим для них всех было то, что они оставляли впечатление полной бессмыслицы. Здесь попадалось много таких людей, чьи имена — один раз за жизнь — упоминаются в трех строчках бульварной хроники, когда столкновение с любовью, долгом или законом на миг заставляет их, так сказать, выпустить из рук штурвал. В такие мгновения даже слабый бывает способен на срыв, и мысль о возможности новой жизни кажется ему соблазнительной. Но он быстро возвращается к привычному, ибо, чтобы сжечь за собой корабли, нужно быть Кортесом. Как хороший роман, собственно, начинается только там, где вообще-то он должен заканчиваться, так и за такой драматической кульминацией начинается другое, темное, царство, где господствует безнадежность: царство тюрем, гниющих отбросов и медленной деградации. И, оказавшись в этой области, человек уже не пытается бороться, а только барахтается, как утопающий.

Но пока ты здоров, тебе так же мало дела до подобных вещей, как еще не ослабевшему фехтовальщику или сказочному Хансу, который ходил учиться страху. Поэтому я и воспринимал их лишь со смесью смущения и любопытства, как мы смотрим на конвульсии эпилептика, случайно попавшегося нам на пути.

19

Если память не изменяет мне, я пробыл в Бель-Аббесе ровно три недели. В первую я скучал, вторую провел очень приятно, а третью просидел за дверью, запертой на замок и засов.

Скуку нам в изобилии обеспечивал Полюс — используя такие средства, как внутренняя и наружная служба. С утра, после кофе, мы беглым шагом отправлялись на окруженный стенами двор или на более отдаленную площадку, носившую романтическое название «За старой мечетью». Там он учил нас выполнять стойки, развороты, марш-броски и прочее, что относится к муштре. В перерывах мы курили сигареты или на медяк покупали у арабских торговцев маленькие пирожки и сушеные фрукты.

После обеда, на котором он тоже присутствовал и внимательно следил за равномерной раздачей порций, Полюс загонял нас на два часа в постель. Сам он в это время посещал какой-то специальный учебный курс, а потом, вернувшись, заставлял нас до вечера заниматься стиркой, мытьем полов и уборкой помещения.

Я бы с удовольствием что-нибудь почитал, особенно во время послеобеденного отдыха, но мне в руки не попадало ничего, кроме газеты Орана, которую иногда одалживал желтолицый испанец. Так что я приискивал себе другие занятия, и, как это ни смешно, мне пришла в голову мысль пойти в школу.

Занятия этой странной школы проводились в вечерние часы в одном из пустых залов; там регулярно собирались Кандидат на ответственную преподавательскую должность, его друг Леонард и еще несколько человек. Школой руководил мужчина лет пятидесяти, которого мы величали Профессором. Этот достойный человек, хоть и имел на мундире капральские нашивки, казалось, целиком принадлежал к миру штатских. Кроме преподавания, он лишь доставлял к врачу больных и раздавал почту. Он, похоже, пользовался свободой шута; случалось, что он являлся на поверку в красных шлепанцах. Черты лица выдавали в нем человека одновременно ученого и порочного — смесь, которая в наше время встречается очень редко. Полагаю, наш гарнизон стал для него последним пристанищем, где, имея влиятельных друзей, можно скрыться, чтобы не угодить в каторжную тюрьму. Во всяком случае, сам выбор такого места свидетельствовал, что дилемма, перед которой он оказался, была нешуточной.

Подлинной страсти человек остается верен в любой ситуации — страстью Профессора, несомненно, было преподавание. Как некоторым генералам безразлично, в какой армии и для каких политических целей они применяют свои стратегические умения, так же и этому человеку было все равно, кого и в каком месте он обучает и послужит ли это добру или злу — лишь бы для него нашлась возможность выступать ex cathedra[29]. Начиная же рассуждать о смысле занятий, он не боялся никаких преувеличений.

— Обучение для человека так же важно, как вода и хлеб; человек имеет право и на духовную пищу, в которой ему нельзя отказать ни при каких обстоятельствах. Если кто-то выразит желание посещать мои занятия, такое желание будет удовлетворено, пусть даже человек этот, обвиненный в тягчайшем преступлении, сидит в кутузке.

Последнее утверждение в самом деле соответствовало действительности: у Профессора были слушатели, которых на его занятия приводили из камеры — не знаю уж, правда ли эти люди стремились к знаниям или хотели просто пообщаться в компании, разжиться тайком сигаретами и всем прочим.

Если бы начальство догадывалось, о чем тут временами шла речь, вряд ли бы оно допустило привлечение солдат к урокам. Не знаю, то ли в Профессоре видели безвредного шута, то ли его рвение считали вполне похвальным, то ли тут сыграло определенную роль и то обстоятельство, что он пользовался немецким языком, который приобретал в его устах чуть ли не стерильную ясность… одним словом, никто ему препятствий не чинил.

Свои занятия Профессор чаще всего проводил в форме короткого доклада, переходящего в вольную беседу. Он объявлял, например, что сегодня будет говорить о Германии и Франции, и любой, у кого появится охота, тоже сможет высказаться. Рассматривая эту тему, он любил разыгрывать из себя шовиниста, и притом немецкого: конечно, не по убеждению, а чтобы спровоцировать ожесточенный диспут.

Хорошее настроение проявлялось у него в злорадстве. Однажды он заговорил о мерах противопожарной безопасности — совершенно, по его мнению, недостаточных. Он красочно обрисовал огнеопасное состояние сухих неохраняемых чердаков, недостаток воды, опасность, какую может представлять неосмотрительно брошенная спичка, смятение, которое потом возникнет, даже невозможность затушить пожар: все это он описывал так, что казалось, нужно считать великим чудом, если казарма наша не вспыхнет уже в ближайшую ночь.

При всех этих мрачных чертах мышлению Профессора была присуща пламенная энергия — ведь дух обитает и в разрушенных замках… Он понимал, как обстоят дела в реальности, но и мог, словно по волшебству, создавать особое пространство, где падший человек на время забывает мучительную тягостность своей ситуации. Это было важное достижение (что чувствовал и он сам), и именно потому его занятия посещали даже такие приверженцы строгой морали, как Кандидат на ответственную преподавательскую должность (которого, к слову сказать, Профессор весьма ценил).

Этот чудак исходил из принципа, что возражение есть отец мысли; и если он оставался доволен возражениями своих слушателей, то до часа, когда горнист протрубит отбой, приглашал их еще и в столовую, поскольку нужды в деньгах не испытывал. Здесь беседа продолжалась с еще большим воодушевлением — пока одетый, как солдат, в синюю гимнастерку и красный китель кантинер[30] подавал на стол большие бутыли, наполненные черным африканским вином.

В таких случаях у меня возникала ассоциация с собранием одного из великих тайных орденов, обладающих очень разветвленной сетью; позднее я часто сталкивался с такими сборищами, замаскированными под солдатские, политические или артистические. Мир — другой и устроен проще, чем мы привыкли думать. Иной человек, настигнутый неблагоприятными обстоятельствами, уходит из жизни, так и не узнав причину своего несчастья, и все же подобные знания сегодня так же важны, как и когда бы то ни было. Что касается меня, то я не имел доступа к мистериям и не испытывал желания приобщиться к ним; и, как бы обычно ни радовал меня мужской разговор — один из лучших даров в нашем богатом дарами мире, — тайны этих мужчин казались мне чуждыми и узнавать их я не хотел.

Вдоль южной стороны казармы тянулась каменная стена, возле которой я проводил короткий промежуток времени между возвращением с учений и обедом. В это время года было гораздо прохладнее, чем я надеялся и ожидал; северный ветер дул с пронизывающей неприветливостью. Поэтому в облюбованном мною защищенном закутке всегда собиралось несколько солдат, которые присаживались на освещенные солнцем камни, чтобы порадоваться теплу.

Я приходил в это место еще и для того, чтобы подумать над продолжением своего приключения, цель которого по мере моего пространственного приближения к ней, казалось, отодвигалась все дальше. Здесь я мог перекинуться словом с кем-нибудь, кто тоже строил планы побега, а таких, как я вскоре заметил, было большинство; прочие — например, Хуке или долговязый голландец — даже успели накопить соответствующий опыт и могли рассказать о вещах, которые ожидают человека, отважившегося податься в пустыню.

У беглеца, как я узнал из этих бесед, есть выбор между двумя традиционными дорогами. Самая надежная ведет вдоль железнодорожной линии в Оран, где под покровом темноты можно проникнуть на пароход, уходящий в одну из иностранных гаваней. Само собой, я принял решение в пользу другого, более сложного пути: за несколько интенсивных ночных переходов добраться до марокканской границы, перейдя которую, однако, ты еще не будешь в безопасности. Там, как я не без удовольствия услышал, до сих пор обитают племена, которые, следуя обычаю, просто перерезают чужаку горло.

В таких рассказах меня больше всего изумляло, что всякий раз беглец допускал какую-нибудь мелкую, но роковую оплошность. Происходило это по-разному, но заканчивалось всегда тем, что каждого рассказчика после одного или нескольких дней его отсутствия где-нибудь задерживали и возвращали в казарму.

В самой чудесной книге на свете, в «Тысяче и одной ночи», мы находим ряд историй, объединенных рамочным рассказом о десяти одноглазых, в них скрыта одна из главных фигур судьбы. Речь там идет о том, что один человек за другим получает ключ к определенному помещению, но не может туда войти, не впутавшись прежде в авантюру, в результате которой слепнет на один глаз. Хотя каждая из таких авантюр состоит из разных приключений и совершенно не похожа на другие, общей для них является точка беды, к которой все они неудержимо стремятся и которая характеризуется именно потерей глаза.

То же происходило и здесь: любой, кто однажды вечером тайком удирал за ворота казармы, не мог утаить от нас, что через несколько дней он, конвоируемый двумя фельдъегерями, снова оказывался перед теми же воротами. Я и сам наблюдал такие возвращения, которые заканчивались в арестантской камере; начальство охотно придавало им публичный характер, и всякий раз легионеры встречали пойманного злорадными выкриками. И каждый, кому приходилось вернуться, потом рассказывал, как тщательно он продумал все детали побега — если не считать того мелкого (второстепенного, как ему казалось) момента, который он не сумел предусмотреть. Один набрал воду из источника, который, как выяснилось, охранялся солдатами; другой пробрался в деревню, чтобы купить хлеба; третий, уже ввиду границы, не смог дождаться ночи и наткнулся на конный патруль… Каждый из них проклинал злой рок, будто бы преследующий его одного.

Я воспринимал услышанное как тот новичок, который попал в печальное сообщество одноглазых: я считал их всех отъявленными глупцами. Мне казалось, что в столь необозримом, почти необитаемом ландшафте одинокого человека найти так же трудно, как пресловутую иголку в стогу сена; и я воображал, будто попал сюда лишь для того, чтобы показать остальным, как можно осуществить подобное начинание.

То есть я пребывал в одном из тех заблуждений, от которых никакие поучения не избавят. Однако можно сказать, что, теряя внешние перспективы, человек обретает внутреннее прозрение; описание этого процесса и составляет цель нашего рассказа. Со времени, о котором здесь идет речь, я уже понимал, как могло быть, что наши предки после битвы в Тевтобургском лесу[31] сорок лет служили скотниками у сынков римских сенаторов и ни одному из них не удалось вернуться на левый берег Рейна, о чем мы читаем у Тацита. В нашем случае, правда, река, до которой все хотели добраться, называлась не Рейн, а Мулуя[32]; однако нужно иметь в виду, что такие различия значимы в исторической, но не в магической географии, а история одноглазых разыгрывается именно в магическом пространстве.

Я уже втайне радовался времени дикой свободы, которое вот-вот должно было наступить, но тут одно неожиданное событие показало мне, что человек не может бесследно исчезнуть из знакомой ему части мира.

20

К концу первой недели я, под неутомимым руководством Полюса, уже овладел некоторыми навыками солдатской жизни, хотя прибыл сюда не ради того, чтобы их освоить. Я научился, например, подметать комнату, разбирать затвор винтовки, предписанным образом поворачиваться направо, налево и кругом.

Полюс нашел нам занятие и на вторую половину субботнего дня: заставил стащить вниз, во двор, столы и скамейки и там песком и зеленым мылом надраить их так, словно они только что вышли из-под рубанка столяра. На вечер я договорился с Леонардом посетить занятия Профессора, а в воскресенье утром планировал вместе с Франци попить в постели кофе, который обещал нам принести Массари. Оставалось только отстоять вечернюю перекличку, которая, как и утренняя поверка, нужна была главным образом для того, чтобы как можно скорее установить факт любой самовольной отлучки, если ее не заметили еще днем, во время службы. Перекличку завершало оглашение приказов и взысканий, которые, по старому армейскому обычаю, полагалось выслушивать, стоя по стойке «смирно»; потом предстояла раздача почты и прочее: в это время солдаты — надеявшиеся вскоре разойтись по дворам и помещениям казармы, а то и посидеть в арабских кофейнях, погулять по улицам города, — уже нетерпеливо переступали с ноги на ногу.

В субботу, когда эта церемония, как обычно, завершалась раздачей почты и уже подходила к концу, мне показалось, что я несколько раз услыхал свое имя, но я не откликнулся, потому что считал, что здесь достаточно удачно скрылся, чтобы получать вести от кого бы то ни было. Если бы Профессор — который исполнял роль почтмейстера и еще прежде обратил на меня внимание благодаря дерзким репликам, которые я иногда позволял себе на его занятиях, — не знал моей фамилии, я бы, наверное, так и не получил письмо, меня дожидавшееся. Но поскольку мы с Профессором были знакомы, он спокойно сунул письмо за обшлаг рукава и по завершении поверки с доброжелательной улыбкой вручил мне.

На конверте, который я теперь держал в руках, несомненно значилось мое имя — и притом написанное математическим почерком отца, как я тотчас с тревогой осознал.

Чтобы изучить это послание в спокойной обстановке, я покинул казарму и отыскал укромное местечко за большим валом с четырьмя укрепленными воротами, который окружал город, превращая его в подобие античного военного лагеря. К этому часу арабы уже расстелили там маленькие коврики и с низкими поклонами совершали предписанную молитву. Я нашел себе место чуть поодаль от этих бормочущих групп, у основания исполинского перечного дерева, перистые листья которого затеняли крепостной ров, и с бьющимся сердцем распечатал письмо.

Когда я разворачивал вложенные в конверт листки, из них выпорхнула денежная купюра, и это (словно принесенная голубем оливковая ветвь) показалось мне добрым знаком. Уже в первом абзаце я нашел объяснение тому, каким образом письмо до меня добралось.

«Мой дорогой Герберт, как мне стало известно благодаря обстоятельному сообщению доктора Гупиля из Марселя…» — такого поворота событий я, конечно же, предусмотреть не мог.

Впрочем, читая письмо, я вскоре убедился: ожидая, что мне придется иметь дело с многостраничными заботливыми упреками, я недооценил своего старика. На такое тут и намека не было. К сожалению, это удивительное письмо потом в какой-то момент пропало; я долго хранил его как образец мышления позитивистского поколения. Его можно сравнить разве что с рассуждениями шахматиста, анализирующего неожиданный ход противника. Чтобы понять такого рода хладнокровие, нужно хорошо представлять себе атмосферу буржуазного дома в Северной Германии на рубеже столетий: я теперь предполагаю, что в той среде отношения между отцом и сыном были не столько воспитательным процессом, сколько общением участников тайного заговора.

Я с изумлением узнал, насколько по-разному можно смотреть на одни и те же факты. Старика, похоже, волновал не столько авантюрный, сколько юридический аспект происшедшего: поскольку он сразу, как только получил письмо Гупиля, пустился в дорогу и подал жалобу в отдел министерства иностранных дел, занимающийся такими делами. Отца, похоже, не очень волновало, что я тем временем могу набить себе шишек, ибо он руководствовался принципом: если молодой человек вообще чего-то хочет, это уже хорошо; ведь и корабль может маневрировать, только если ветер дует ему в паруса, а откуда этот ветер взялся, не так уж и важно… Отец выражал надежду, что сразу после рождественских каникул я вернусь на школьную скамью. А чтобы я не терял время попусту, он набросал небольшой план, состоящий в том, что здесь я должен говорить только по-французски, должен учиться стрелять и маршировать и, наконец, в любом случае должен добиться, чтобы мое имя внесли в список претендентов на капральское звание.

Последнее требование показалось мне удивительным прежде всего потому, что показывало: за те три дня, когда Старик занимался хлопотами по моему делу в Берлине, он успел составить себе более точное представление о порядках в Бель-Аббесе, чем имел я сам. Претенденты на капральское звание здесь действительно были, но их положение казалось мне незавидным. Старослужащие, которые давно утратили всякое стремление достичь хотя бы низшей ступени на большой иерархической лестнице упорядоченного мира, обычно называли их капральскими баранами или капральскими идиотами. Но если снизу на них косились завистливыми взглядами, то для начальства они служили козлами отпущения — при любом происшествии, нарушающем порядок. Их положение было как у сторожа парка, который требует от хулиганов из пригородов, чтобы они соблюдали все предписания. Когда для всех других служба — в первой половине дня — заканчивалась, можно было видеть, как люди вроде Мелана, Полюса или Кандидата молниеносно наводят порядок в своих вещах и, сопровождаемые злыми шуточками старослужащих, спешат на отдаленный учебный плац.

Мой Старик, выходит, не жалел ни времени, ни денежных средств, чтобы вернуть меня домой, но много шуму не поднимал. Он, правда, и раньше говорил, что такие издержки следует рассматривать как естественный долг, который каждый отец возвращает деду; это был еще один его принцип. Все-таки меня не покидало чувство, что я несколько злоупотребил предоставленным мне кредитом доверия; и теперь, прочитав, а потом и перечитав письмо, я понял, что имею все основания быть Старику благодарным.

С другой стороны, на меня, разумеется, не произвели впечатления добрые и разумные советы, которые содержались в письме. Я не собирался им следовать, потому что сами боги распорядились так, что ради успеха всегда приходится попотеть, а чтобы приобрести жизненный опыт — испытать боль. Я полагал, что шахматная партия только начинается. Мне казалось, сейчас самое время отправиться в незаселенные области, если я не хочу бесславно вернуться домой, и я начал присматривать себе сообщника.

Поскольку нужды в деньгах я теперь не испытывал, у меня появился досуг, позволявший вплотную заняться своими планами. Я располагал гигантской суммой в сто марок: это было больше солдатского жалования за пять лет и, вероятно, давало мне больше возможностей, чем если бы я обладал крупным состоянием, но находился в любой другой ситуации.

Как только у меня в кармане завелись звонкие монеты в сто су, я почувствовал, что на меня теперь смотрят как на другого человека. Все началось с того, что Массари предложил мне свои услуги — за царское вознаграждение в сорок пфеннигов, которое я должен был выплачивать ему раз в десять дней. Я издавна грезил о том, как было бы хорошо, если бы человек мог расщепиться на две части: одна целиком посвятила бы себя своим склонностям, тогда как другая занималась бы необходимыми делами. Теперь нечто подобное осуществилось в реальности: Массари, можно сказать, превратился в мое второе «я». Когда по утрам дежурный громовым голосом объявлял побудку, я позволял себе еще четверть часика поваляться в постели, пока Массари не принесет мне кофе. Потом он принимался одевать меня, точно я был манекеном, и придирчиво обходил вокруг, сдувая с кителя последние пылинки. Стиркой и уборкой он занимался так тщательно, что от этих забот я совершенно избавился.

Полюсу все это не нравилось, но он молчал. Наконец, когда однажды я в очередной раз вошел в спальный зал за три минуты до построения с возгласом: «Массари, мои вещи готовы?» — он попытался потребовать от меня объяснений, но, к его удивлению, в наши препирательства вмешался капрал Давид и сказал, что это наше личное дело — мое и Массари. Полюс не знал, что Давид — в тот же вечер, когда я получил письмо, — доверительно отвел меня в сторонку и посоветовал быть с такой крупной суммой поосторожнее. А поскольку наш капрал как раз намеревался отправиться в веселый поход по злачным кварталам, он воспользовался случаем, чтобы упомянуть о небольшом денежном затруднении, в котором-де оказался… Впрочем, такие вещи настолько лежат на поверхности, что Полюс наверняка что-то в этом роде подозревал. Он в итоге ограничился тем, что предрек мне: в полевом лагере, вдали от комфортной гарнизонной жизни, я еще пожалею о столь легкомысленном поведении… Но поскольку я мечтал о совершенно других походах, его предостережения на меня не подействовали.

Замечу, что я был не единственным, кто получал финансовую поддержку. Так, Кандидату регулярно присылали небольшие суммы, на которые он приобретал табак и сигареты; из этих денег он расплачивался и за уроки иностранных языков, которые брал. Я часто видел, как он сидит у южной стены — то с арабом, то с итальянцем — и со степенностью, свойственной уроженцам Востока, повторяет слова и фразы, которые произносит его собеседник.

Леонард, владевший собственным состоянием, получил деньги примерно тогда же, что и я. Несмотря на предостережение, я время от времени навещал его в столовой, где по вечерам он всегда сидел за бутылкой вина. Удивительно, как быстро этот человек терял контроль над собой: черты его лица с каждым днем становились все более расплывчатыми и печальными. Когда я попытался ему объяснить, как легко избавиться от удручающего положения, в котором он оказался, Леонард чуть-чуть повеселел и тоже занялся приготовлениями к бегству. Но, не зная правил моей игры, он, должно быть, вскоре принял меня за безумца: ведь я требовал, чтобы он не покупал билет на поезд и не запасал заранее продукты. Мы с ним тянули за одну веревку, но — с противоположных концов.

Мне, с моей точки зрения, представлялось, что ему мешает патологическая пугливость. И я, наверное, не ошибался, поскольку всякие мелочи, которые мне казались едва ли заслуживающими внимания, на него оказывали исключительное воздействие. Так, в эти дни он дал мне прочитать письмо своего брата, из которого я понял, что «ужасные» вещи, которые Леонард невольно подслушал, на самом деле были обычным семейным разговором, значимость которого он безмерно преувеличил. Он полагал, что и здесь за каждым нашим разговором, за каждой отлучкой в город следят шпики. Но ни о чем подобном, конечно, и речи быть не могло: это как если бы рыбак, перегородивший сетью залив, следил за передвижениями каждой отдельной рыбы…

Наконец мне удалось договориться с ним, что во второе воскресенье нашего пребывания здесь мы отправимся на прогулку к Тлемсенским воротам и просто не вернемся в казарму. Но к моменту, когда прогулка должна была начаться, его снова охватили сомнения: он, дескать, хочет прежде сделать у парикмахера точно такую прическу, с какой был изображен в объявлении о розыске.

Поскольку отвлечь его от этой мысли не удалось, мне пришлось ждать. Он исчез в лавке цирюльника, где ему подбрили волосы на висках, чтобы получились длинные баки в классическом стиле. Когда он вышел, я сразу понял, что с ним произошла какая-то нехорошая перемена. Леонард без обиняков признался: когда он почувствовал на своей коже лезвие бритвы, его охватил панический ужас; он трясся в ознобе, словно больной, и потребовал стакан вина. Рассчитывая, что выпивка придаст ему храбрости, я проводил его до нашей столовой; но, когда и там он начал жаловаться, что-де не хочет провести Рождество в пустыне, я махнул на него рукой и в ярости поспешил прочь.

Надеясь все же найти себе товарища, я обошел почти опустевшие к этому часу коридоры и залы. Желающих пуститься в бега, конечно, всегда хватало, но я не хотел брать в спутники абы кого. Кроме того, здесь было принято заранее обо всем договориться и совместно разработать план действий; я же искал человека, который последует за мной немедленно. Я бы охотно присоединился к Паулю, который уже обжился здесь и лелеял грандиозные планы. Однако он тратил время на бесконечные обсуждения, для чего собирал возле городского вала своих приятелей по бродячей цирковой труппе, которые мало-помалу здесь отыскивались, — и все это напоминало мне детскую игру в разбойников и жандармов. Они прибегали к громким словам, как будто собирались после побега вести жизнь вооруженных грабителей. Когда позже я прочитал в газетах, что сразу семнадцать беглецов были задержаны на испанской границе, я тотчас догадался, о ком идет речь…

В одном из спальных залов я обнаружил Бенуа; он был один — сидел, поджав ноги, на кровати, покуривая сигарету и углубившись в «Парижские тайны»[33]. Прежде, заходя к нему, я мог перекинуться с ним разве что несколькими словами, ибо он жил вместе со старослужащими, у которых были свои, строгие порядки. Теперь, когда я с порога брякнул: «Послушай, Шарль, я ищу кого-нибудь, кто отправится со мной в Марокко», — он отложил книгу и ответил:

— Что ж, это очень кстати: мне тут опять все наскучило.

21

Бенуа, наверное, в самом деле томился смертельной скукой: ведь хотя он и знал (в отличие от меня) о предстоящих трудностях, но на сей раз проявил не меньшее легкомыслие, чем я. Может, он просто решил не портить мне удовольствие, а самому ему было, по сути, безразлично, как будут развиваться события; а может наоборот, его обрадовала перспектива совместного со мной путешествия.

Он попросил только, чтобы я раздобыл в городе съестные припасы на два дня; обновить этот запас он намеревался в Тлемсене, местечке близ границы. Он снабдил меня двумя мешками для хлеба, которые я спрятал под шинель. Сам же взялся пронести мимо караульных две большие походные фляги, поскольку рассчитывал на свой «пропуск». После наступления темноты я должен был ждать его в арабском трактире позади мечети, где мы собирались подкрепиться перед дорогой блинчиками с медом, которые Бенуа очень расхваливал.

Дело было слажено за четверть часа. Следующие четверть часа ушли у меня на то, чтобы отвязаться от толстяка Гоора, с которым я столкнулся на лестнице. Он непременно хотел сопровождать меня в город, искушения и опасности которого были, как он полагал, мне не по плечу. Я приводил столько отговорок, что он заподозрил неладное и сказал мне прямо в лицо, что я задумал рискованные вещи, с которыми без его помощи не справлюсь. Я избавился от него, лишь пообещав, что мы встретимся позже. Наконец, исполненный радостного ожидания, я выскользнул со своими мешками за ворота. Что Бенуа может подвести, такого у меня и в мыслях не было.

Мы с ним условились встретиться в девять вечера; оставалось еще несколько часов, которые я использовал, шатаясь по городу и совершая всякие глупости. Просто чудо, что еще в городе со мной не случилась какая-нибудь неприятность. Так, когда я оказался перед лавкой часовщика, мне взбрело в голову войти и приобрести карманный компас — самый подозрительный предмет, каким я мог здесь заинтересоваться. Ничего удивительного, что, когда я покинул лавку, часовщик тоже вышел на улицу и долго с любопытством смотрел мне вслед.

Чтобы избавиться от его взгляда, я поспешно свернул в лабиринт переулков, который вывел меня на длинную грязную улицу, где я увидел множество прогуливающихся солдат. Одни развлекались, обмениваясь шутками с девицами, которые сидели на корточках перед обветшалыми мазанками (как какие-нибудь землеройки перед своими норками) и — поскольку дул пронизывающий ветер — пытались согреть руки над глиняной жаровней, наполненной раскаленным древесным углем. Другие исчезали в маленьких барах, отделенных от улицы только пестрыми бамбуковыми занавесками со стеклянными бусинами, — оттуда доносились голоса расшумевшихся гуляк. В закоулках стояли продавцы в красных фесках и жарили на открытом огне кусочки проперченной баранины, нанизанные на шампуры.

Уже смеркалось; бесчисленные мерцающие огни, многоязыкий гул голосов и темные тени, мелькающие за окнами мазанок, придавали этому месту оттенок порочности. Я, должно быть, забрел в тот злачный квартал, где обычно развлекался капрал Давид и посещение которого, как гласило объявление у ворот казармы, каралось пятью сутками ареста.

С любопытством оглядываясь по сторонам, я вдруг увидел, что улица, словно по волшебству, мгновенно обезлюдела. Все праздношатающиеся скрылись в боковых переулках, и я, не ожидая ничего хорошего, поспешил за ними. Тотчас на длинной улице появился патруль, выполнявший тут полицейскую службу: патрульные, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками, конвоировали нескольких солдат, которых им удалось поймать.

Едва опасность миновала, как все (словно при игре в кошки-мышки) опять устремились на улицу. Я тоже выбежал вслед за другими, прятавшимися в темных углах; среди них я узнал своего земляка Хуке, который, похоже, очень обрадовался нашей встрече. Он тут же стал меня уговаривать навестить за компанию с ним двух чудесных шестнадцатилетних испанок, чья квартира, как он сказал, находилась поблизости. В нашей спальне мне уже доводилось слышать, как Хуке расхваливал этих девушек своему приятелю, Официанту; ни о чем другом он, казалось, не мог говорить. Хотя подобная авантюра меня совсем не прельщала, я — отчасти из страха, отчасти из любопытства — позволил себя уговорить и последовал за своим приятелем, который, словно кот, уверенно крался по темным тропкам и задним дворам.

Мой страх еще больше усилился, когда мы наконец добрались до нужной улицы и Хуке завел меня в одно из мрачных жилищ. Там я увидел, как он, будто старый знакомый, приветствует двух девиц, которым вполне могло быть по двадцать, а не по шестнадцать лет и которые скорее напоминали евреек, чем испанок, однако на взгляд знатока они в самом деле были не лишены прелести. Желтые платья неплохо гармонировали с их иссиня-черными волосами, а пухлые губы придавали им вызывающий — или, как показалось мне, угрожающий — вид. Теоретически я понимал, что в таких местах происходит, но, когда столкнулся с этой ситуацией на практике, она представилась мне в совершенно ином свете: как будто мы с моим земляком проникли в запретное пространство, где из стены может выскочить демон и разорвать нас в клочья, прежде чем мы успеем опомниться.

Поэтому легкомысленную уверенность, с какой держался Хуке, я воспринимал как вынужденную браваду фокусника-иллюзиониста… Его забота обо мне ограничилась тем, что он отрекомендовал меня добрым малым, который, мол, сейчас устроит здесь большую пирушку… После чего Хуке, словно скатившись с ледяной горки, исчез с одной из девиц в соседнем помещении, оставив меня наедине с другой.

Оказавшись в этом щекотливом положении, я счел за лучшее вести себя так, будто не имею никого отношения к происходящему — будто оно меня не касается. Поэтому я уселся за стоящий у входа столик, на котором лежала (словно кто-то собирался писать натюрморт) разрезанная надвое громадная луковица: мы с приятелем, видно, помешали позднему ужину хозяек. После того как я посидел какое-то время, глубокомысленно вперив взгляд в пустоту, я отважился оглянуться по сторонам… и меня охватил новый, удвоенный ужас: ибо желтая дама, будто находилась в комнате совершенно одна, как раз стягивала через голову платье, под которым не было ни сорочки, ни нижнего белья. Застигнутый врасплох этой нежданной картиной, я, как ошпаренный, выскочил за дверь (не из-за каких-то моральных соображений, а просто по причине неодолимого чувства неловкости). Услышав за спиной крики, я лишь прибавил шагу, не думая о бедняге Хуке, который пообещал дамам пиршество.

Уклонившись на голубом глазу от этой авантюры, я решил, что пора отправляться в трактир, где мне назначил встречу Бенуа. От волнения я чуть не забыл сделать порученные мне покупки и вспомнил о них уже возле самой мечети, когда пересекал освещенный багровыми факелами базар.

Я сожалел, что мы не будем жить как те отшельники, что проводили в пустыне по сорок лет, не заботясь о припасах, но внезапно мне в голову пришла хорошая мысль. Я подумал, что в этих краях встречаются и плодовые деревья — например, низкорослые дикие смоквы, которые я сам видел из окна поезда, когда ехал сюда из Орана. Если я сейчас куплю нам такие плоды, то это будет сравнительно небольшим, простительным отступлением от строгих правил отшельнической жизни.

К своей радости я обнаружил, что инжира здесь хоть пруд пруди. Он был в огромных количествах выставлен на продажу почти на каждом прилавке — либо в виде горок золотисто-коричневых плодов, либо как большие спрессованные блоки. Мне особенно понравился один такой блок, состоящий из совсем еще свежих, травянисто-зеленых плодов. Они показались мне очень правильной пищей для предстоящего нам путешествия. В общем, я вытащил из-за пазухи оба хлебных мешка и велел продавцу наполнить их доверху, после чего взвалил на себя, как взваливают на осла, эту тяжелую ношу.

Навьючившись, я решил, что подготовительная часть экспедиции завершена наилучшим образом, и поспешил к условленному месту встречи, чтобы полакомиться блинчиками. Бенуа не зря расхваливал это блюдо: повар вынимал каждый блинчик из большой, наполненной кипящим жиром сковороды, обмакивал в желтый мед и сверху посыпал сахаром. Здесь также можно было попить хороший кофе, сваренный в маленькой медной джезве на раскаленных древесных углях. Пока я в одиночестве наслаждался этими изысками, пробило девять часов и я услышал со стороны вала сигнал горниста, означающий, что ворота казармы сейчас запрут и по городу начнут бродить ночные патрули.

Наконец, уже собираясь покинуть трактир, я увидел входящего Бенуа; на лбу у него красовался шрам, и поздоровался он со мной неприветливо. Как человек, который хочет перевести дух, он заказал себе кофе и бренди; по его словам я понял, что он в курсе моего галантного приключения, но не одобряет его: прежде всего потому, что я сбежал, не позаботившись о товарище.

Чувствуя, что он прав, я не пытался оправдываться — тем более, когда услышал, что бедного Хуке после моего исчезновения здорово отдубасили. Уже упреки, брошенные в мой адрес Реддингером, вызывали у меня постоянные угрызения совести; теперь я дал себе слово, что впредь не стану уклоняться от драк, а буду по мере сил в них участвовать.

Бенуа узнал обо всем от толстяка Гоора, чье подозрение, что я собираюсь пуститься в какую-то авантюру, из-за моих отговорок только усилилось. Поэтому Гоор, незримый телохранитель, крадучись следовал за мной и видел, как мы с Хуке исчезли у желтых дам. Гоор решил на всякий случай подыскать себе помощников и нашел троих — Франци, Пауля и Бенуа; возвращаясь к подозрительному дому, они еще издали услышали жалобные вопли Хуке, а вскоре увидели, что дом осаждает толпа арабов, которая быстро увеличивается. С другой стороны к дому уже бежали солдаты, ибо отношения между ними и туземцами, которых они пренебрежительно называли «холуями», всегда были напряженными и такого повода было вполне достаточно, чтобы противники сошлись стенка на стенку.

Со смесью ужаса и удовольствия я услышал от Бенуа, что дело дошло до настоящего уличного побоища, в ходе которого сражающиеся сбрасывали с крыш черепицу и разламывали заборы на колья. Толстяк Гоор совершал чудеса с жердью от забора, и в первую очередь именно ему Хуке обязан тем, что выпутался из скверного положения.

Втайне гордясь тем, что мне удалось взбаламутить весь городской квартал, я все-таки постарался, чтобы Бенуа этого не заметил. Я показал ему два туго набитых мешка с провизией; он одобрительно кивнул и предложил побыстрее сматываться, потому что, дескать, снаружи творится черт знает что.

Мы наполнили одну из больших фляг вином, другую — водой, и вышли на площадь позади мечети.