Двенадцать несогласных

Старуха поставила перед Ильей миску с блинами, положила к блинам масла и гречневой каши. На маленьком блюдечке подала на стол сало. Заварила чай, в огромный чайник кинув крохотную щепотку чая. Подавая все это, старуха молчала, вероятно, не умея одновременно разговаривать и делать что-то. А подав, отошла к печке и села на табуретку, чтобы принимать участие в беседе, но не принимать участия в трапезе.

– Ну и какие есть партии? – подхватил тем временем старик.

– Разные, – отвечал Илья. – Коммунистическая, «Единая Россия», «Яблоко»…

Старик покачал головой, поцокал языком, как бы на вкус пытаясь распробовать партию с названием фрукта, и, помолчав немного, заключил:

– Не знаю.

– Как не знаете? – удивился Илья. – Ни одной партии не знаете?

– Ты ешь-то, не болтай, – улыбнулся старик, взял из миски блин, положил Илье на тарелку, плюхнул посеред блина гречневой каши, положил сверху масла и кусочек сала, завернул и повторил: – Кушай, не болтай.

Илья откусил блина. Эта простая пища показалась ему невероятно вкусной. Но еще невероятней казалось то, что старики, у которых в доме стоит телевизор, не знают ни одной политической партии.

– А кого ж вы знаете? – продолжал Илья с набитым ртом. – Президента знаете?

– Кажется, Путин? – неуверенно сказал старик. – Ельцин-то уже прошел?

Илью поразило, что про президента старик говорил как про стихийное явление: так, как будто президент, подобно дождю или снегопаду, был, да прошел.

– И какой президент вам больше нравится? – Илья освоился, сам положил себе блин, сам завернул в него каши. – Ельцин или Путин?

– Да чтоб они сгорели! – повысил вдруг голос старик.

– Тише, тише! – отозвалась от печки старуха.

– Почему сгорели? – переспросил Илья, уплетая блин.

– Потому что здесь был колхоз, племенное стадо, тысяча голов…

– Тише, тише! – подпевала старуха, как будто слова старика были солдатской песней, а старуха исполняла в ней партию дишканта.

– Молодежь работала, на эмтээсе, на ферме, – вел старик свою партию, «эмтээсом» называя машинно-тракторную станцию. – А теперь…

– Тише, тише!

– А теперь три старухи скособоченные и молодежи никого.

– А у вас есть дети? – вклинился в разговор Илья, как в многоголосой песне второй голос вклинивается в партию первого голоса.

– И сынок, и дочка. – Тут уж началась партия старухи, и она от печки завела свое печально и просто. – Дочка, слава те господи, вышла замуж в Липецке за хорошего мужчину, вроде не пьет. А сынок армию отслужил, так теперь в тюрьме, выйдет через полгода, так надо его устроить…

– Куда ты его устроишь, мать?

– Надо устроить. Кабы опять не сел…

Илья слушал, старик со старухой рассказывали. Что когда-то хороший здесь был детский сад и школа была неплохая, а нынче сгоревшие избы стоят и псы одичавшие лают. Илья слушал, и если бы он знал русский фольклор, рассказ стариков показался бы ему вполне себе песней, которую можно затянуть, подперев хмельную голову рукой, за столом или – на мерзлой дороге из Байгоры в Грязь, лошадку слегка погоняя, судьбы никакой себе не выбирая, беды никакой не боясь.

– Ладно, – подытожил старик, выливая себе в рюмку остатки самогона. – Давай выпьем еще и спать ляжем.

И с этими словами выпил, потрепал Илью по голове, сказал «Эх, паря!» и полез на полати. А старуха засуетилась, постелила Илье на печи, вышла в холодные сени, накинула крючок на дверь и, вернувшись, легла на диван, не раздеваясь.

Илья тоже не раздевался. Печь сквозь пару одеял и матрас была не то что жаркой, а такой жаркой, что невозможно было уснуть, подумал Илья, но уснул мгновенно, и жар пропитал его, пронял, пронизал насквозь.

Под утро Илья услышал, как закричал под домом петух. Свесился с печи, поглядел в окно, но за окном и не думало рассветать. Замычала корова. Старуха встала и отправилась по воду. И было совсем тихо. Илья слышал, как скрипели по снегу старухины валенки, как лилась корове в поилку вода, как журчало о дно подойника молоко и как стонал старик у себя на полатях, одолевая сном то ли химическую формулу самогона, то ли магическую формулу жизни, предполагающей, что петух кричит, а день не наступает.

Часов в семь утра старики подняли Илью, напоили чаем, дали на дорогу колобок и велели поспешать, потому что как раз от неработающей много лет почты отправлялся в город автобус. На улице все еще было темно. Проходя по вытоптанной в снегу тропинке и заглянув последний раз к старикам в окно, Илья увидел работающий телевизор. Кажется, его так и не выключали на ночь. В телевизоре молодая ухоженная женщина в блестящем открытом платье говорила что-то беззвучное: вероятно, про электронные гаджеты, про новинки потребительского рынка или про женскую сексуальность.

«Дура!» – подумал Илья.

Песья кровь

Происшествие с автобусом и ночь, проведенная в деревне Княжья Байгора, вовсе не отвратили молодого человека от идеи путешествовать по Родине и узнавать ее. Между провинциальными городами Илья ездил на электричках, холодных и шумных, равно от моторных вагонов и от бесконечных торговцев, ходивших по вагонам и предлагавших все на свете – карандаши, рабочие рукавицы, газеты, не пишущие правды, мороженое посреди зимы. Там, где не было электричек, Илья путешествовал автостопом, беседуя по дороге с водителями. Никто из водителей толком про парламентские выборы не знал, как не знал, впрочем, и сколько ехать до ближайшего города.

– За сколько мы до Липецка доедем? – спрашивал Илья.

– Не ссы, доедем, – отвечал водитель, и точнее мало кто умел в тех краях определять время.

Когда настал наконец день возвращаться домой, Илья на маленькой станции сел на проходящий, серый от пыли, примерзшей к стенам вагона, поезд. Поезд шел в Москву из столицы Чечни города Грозного. Вагон был плацкартный.

Там в вагоне ехали в основном женщины с детьми. Мужчины были редки, а если они и ехали, сопровождая жен, сестер или матерей, то вид имели такой, как будто едут нехотя.

Илья занял свое место, положил рюкзак на багажную полку, снял пальто, отправившееся в свернутом виде тоже на багажную полку вслед за рюкзаком. Потом снял свитер.

Под свитером на Илье была майка с портретом команданте Че Гевары. Он вообще любил всякую революционную символику. Выделенную молодежи комнату в московском штабе партии «Яблоко» разукрасил лозунгами и афишами. Заседания своей молодежной организации проводил в подвальном, неподалеку от штаба расположенном ресторанчике «Апшу», где кормили невкусно, зато вместо клубной карты выдавали ключ от двери, где висел под сводчатым потолком дым коромыслом и где вся атмосфера неуловимо напоминала Илье про Сорбонну 1968 года.

Он расправил майку с Че Геварой. Женщина напротив, кормившая ребенка клецками, забыла про клецки и всплеснула руками:

– Вай! Хаттаб!

Хаттабом звали известного террориста, и женщина произнесла его имя со страхом, но и с почтением.

– Какой Хаттаб! – улыбнулся Илья. – Это Че Гевара.

– Послушай, – женщина сделала лукавые глаза. – В Москве на платформе, когда тебя будут шмонать, я, если хочешь, скажу что это Че-Гевара-Ме-Гевара. Но я прожила двадцать лет, – она выглядела лет на сорок, – у меня два брата пропали, и я знаю, как выглядит Хаттаб, будь он проклят.

– Ваших братьев украл Хаттаб? – переспросил Илья, забираясь с ногами на полку и усаживаясь по-турецки.

– Моих братьев украли федералы. – Она имела в виду солдат федеральных войск, расквартированных в Чечне после второй чеченской войны.

– Почему вы так думаете? – Илья удивлялся, с какою легкостью эта женщина стала рассказывать ему, незнакомому человеку, про исчезновение людей в Чечне, каковое исчезновение официально было всегда табуированной темой.

– Потому что федералы сами пришли к моему отцу и предложили братьев выкупить.

– Как выкупить?

– За пять тысяч долларов. Я слышала, – женщина продолжала кормить ребенка клецками. – Они предлагали сегодня выкупить их за пять тысяч долларов живыми или завтра за тысячу долларов мертвыми.

– И что?

– Послушай, мы хотим мира. Если Кадыров или Путин наведут в Чечне мир, я буду говорить за них слава Аллаху.

– А с братьями что случилось?

– У отца не было пять тысяч долларов. Он выкупил их мертвыми.

– Как?

– Выкупил и похоронил, – рассказывала женщина, как рассказывают грустную, но старинную легенду.

Илья кивнул на ребенка – ребенку было лет пять:

– Может, не надо?

– Что не надо?

– Рассказывать при ребенке…

Женщина покачала головой:

– Он знает. Он чеченец.

В вагоне было шумно. Люди сидели с ногами на полках, громко переговаривались, и дети бегали в проходах, утыкаясь в колени женщинам, но не прикасаясь к мужчинам. Было даже весело, пока на очередной станции в вагон не зашел солдат.

Все сразу смолкли. Это был просто солдат, ехавший, например, из расположения своей части в отпуск. Солдат, вероятнее всего, никогда не бывавший в Чечне. Но стоило ему войти, все люди в вагоне мгновенно замолчали. Солдат шел по вагону, и из каждого купе его провожали взгляды, полные не страха, нет, – ненависти.

Солдат дошел до своей боковой полки в конце вагона, забрался на полку, положил вещмешок под голову и лег, отвернувшись к окну. Но и тогда никто в вагоне не проронил ни слова. Все ехали молча и все глядели на солдата, притворявшегося спящим и чувствовавшего, видимо, взгляды незащищенной спиной.

Только ребенок этой женщины напротив Ильи сказал что-то по-чеченски. Илья попросил женщину перевести, но та только улыбнулась. Илья так и не узнал, что ребенок спросил, правда ли у федералов – песья кровь.

В Москве на вокзале чеченский поезд встречали усиленные наряды милиции. У всех подряд, кроме Ильи и еще нескольких русских, проверяли документы. В одном из вагонов везли старика, настолько больного, что он не мог идти сам и был вынесен на носилках. Эти носилки милиционеры приказали оставить на платформе до тех пор, пока не приедет специальный врач и не засвидетельствует, что старик именно болен, а не ранен в бою. Старик лежал на платформе двадцать минут, и сопровождавшие его родственники сидели вокруг на корточках.

Вернувшись домой, Илья обзвонил всех лидеров всех оппозиционных молодежных организаций: СПС, коммунистов, лимоновцев, Авангард красной молодежи… Он предлагал собрать молодых оппозиционеров на митинг, призывающий бойкотировать скорые президентские выборы. Ему казалось, что люди все вместе обмануты. И, стало быть, должны протестовать все вместе.

Глава 7 Сергей Удальцов: молодой человек в кожаном пиджаке

– Он правда некрещеный, неверующий и коммунист, – прошептала Настя.

Она, правда, и сама была коммунистка. Восемнадцати лет от роду в родном городе Черкассы вступила в Коммунистическую партию Украины, отколовшуюся от Коммунистической партии распавшегося Советского Союза. Вступила, кажется, не потому, что ни у нее, ни у ее родителей не было денег на красивые платья, столь существенные для восемнадцатилетней девушки. Денег на платья действительно не было, но Настя вступила в компартию не из-за них, а из-за того мальчика в школе.

Она училась в школе имени Ленина, и на первом этаже там стоял бюст Ленина из гипса. И вот в конце восьмидесятых годов, когда на украинских кухнях принято было говорить о независимости, один мальчик, вдохновленный взрослыми разговорами на кухне, пришел в школу и бросил в бюст Ленина банку краски. Этот мальчик знал, что делал, но не знал, что будет. Эта краска растеклась по лысине гипсового вождя, как кровь. А директор школы кричала, что украинский национализм недопустим в братской семье советских народов. И еще она кричала, что коммунизм – светлое будущее всего человечества. И еще директор вызывала этого мальчика к себе в кабинет, где под портретом Ленина висел лозунг «Марксистская теория всесильна, потому что она верна». И отчитывала мальчика под этим лозунгом. И еще она вызывала в школу родителей этого мальчика и угрожала сообщить отцу его на работу, что отец, дескать, научил сына антисоветчине и украинскому национализму. И еще она созывала общие школьные собрания в актовом зале и отчитывала мальчика при всех однокашниках и заставляла детей говорить про товарища, что тот предатель. И еще таскала мальчика в горком комсомола, где его тоже отчитывали и требовали назвать сообщников. И еще – в городское КГБ. И после одного из таких собраний этот мальчик сел в машину отца, разогнался как следует и врезался на полной скорости в бензовоз. Бензовоз загорелся, огонь перекинулся на кучу металлолома, оставшуюся от врезавшейся в него легковушки, а внутри легковушки то, что осталось от мальчика, сгорело почти дотла. Это было за несколько месяцев до начала перестройки, за пару лет до того, как Микола Вересень сбросил в Киеве с Дома Правительства советский флаг и водрузил украинский жовто-блакитный. За двадцать месяцев до того, как директор школы имени Ленина города Черкассы сдала партийный билет и вышла из коммунистической партии, проклиная коммунизм, лишивший Украину независимости.

И тогда Настя решила, что если эта сука выходит из партии, то, значит, надо в партию вступать. Ее принимали в партию друзья ее деда, которого выгнали из партии, когда Настя была еще совсем младенцем и который тем не менее всю жизнь считал себя верным коммунистом. Они были милейшие старики, эти друзья деда. Они полагали, что теперь, когда партия потеряла власть, надо оставаться в ней и надо продолжать верить в «коммунизм – светлое будущее всего человечества».

Вот так Настя стала коммунисткой. Но она была крещеной коммунисткой и верующей. Она стояла на исповеди и рассказывала священнику про человека, за которого собралась выйти замуж. Просила благословения на свадьбу без венчания, потому что любимый ее был неверующим и некрещеным. А священник слушал ее, наклонив голову, и не торопил, хотя за Настиной спиной стояла еще целая очередь людей, желавших исповедоваться, в том числе коротко стриженные люди в кожаных куртках, про которых батюшка знал, что они бандиты и ждут очереди, чтобы покаяться в совершенных ими убийствах.

В полутемном храме пахло ладаном и бедно одетыми людьми. Непременные бабушки, в которых, кажется, нарочно вселяется бес, чтобы мешать молящимся и исповедующимся, шаркали, шумно отколупывали воск с поставцов, тушили и уносили свечки, только что поставленные за чье-то здравие или чей-то упокой. Настя отвлекалась. Ей хотелось рассказать священнику что-то важное, что-то очень важное про красивого и смелого мужчину, которого она любила и жизнь с которым поэтому не могла быть грехом. Но слова получались слишком штампованными и плоскими, а мысли, прыгавшие в голове, никак не облекались в слова, а только вспыхивали смутными картинками. Насте казалось, что, если разъяснить эти картинки, наступит Царствие Божие или коммунизм, где вера ее жениха сомкнется с ее верой и не будет ни иудея, ни эллина, ни коммуниста, ни либерала: ангел с огненным мечом возьмет мир в ладони, повернет мир немножко вокруг оси и скажет, улыбаясь: «Смотрите, дети, вот же как все просто устроено…» Настя так думала, но не могла сообщить свои мысли священнику. Как, например, расскажешь про штаны? Про брюки, которые в самом начале девяностых годов мама Настиного жениха Сергея Удальцова решила перешить Сергею из старых отцовских брюк. Сергей был красивым стройным школяром, ему нужны были, черт возьми, хорошие брюки. Но денег не было, купить брюк было нельзя. И мама решила сама перешить их. Несколько недель старалась. А потом торжественно преподнесла Сергею готовую работу и попросила примерить. И он примерил. Он стоял перед зеркалом в комнате. Мать стояла перед ним на коленях. Расправляла складки. Но как бы она ни расправляла складки, брюки все равно сидели ужасно, мешком. И она заплакала. И как объяснить, что человек становится революционером не потому, что у него не было штанов, а потому, что его мать, университетский профессор истории, плакала, не сумев сшить штаны?

Свечки тихонько потрескивали. Настя морщила лоб. Священник тихо наклонял голову на сторону и медленно перебирал в пальцах четки. Настя говорила что-то, но слова ее были бессильны. Как расскажешь про штурм Белого дома в 1993 году? Пасмурный вечер. Ее жених Сережа Удальцов мальчиком еще, школьником еще идет к Белому дому просто поглазеть из любопытства на мятеж и штурм. Вокруг бегают какие-то плохо одетые люди. Очень много военных. Спецназовский офицер с улыбающимся детским лицом останавливает их:

– А вы что здесь делаете, пацаны? Ну-ка давайте по домам! Живо!

Офицера зовут Анатолий Ермолин. Он командует резервом отряда «Вымпел». Ему нравится мальчишка с открытым смелым лицом. Но офицер еще даже не занимается скаутами. А мальчишка еще не занимается политикой.

– Живо домой! – командует офицер мальчишке, и в следующий раз они встретятся через пятнадцать лет на Марше несогласных.

Разумеется, мальчишки не идут домой. Только делают вид, будто направились к метро. У метро кто-то, какой-то ободранный человек звонит из телефона-автомата знакомой бизнесменше и кричит: «Кончилось ваше время, понимаешь, кончилось! Бери, что успела награбить, и беги». А мальчишки закладывают дугу, чтобы обойти прогнавшего их офицера, и идут дальше, посреди этой суеты, и где-то слышатся выстрелы, и от выстрелов весело, и вдруг один из мальчишек в их компании падает и лежит раненый, кричит, трясется от болевого шока и блюет от шока и страха одновременно. А на следующий день выясняется, что отец одного из мальчишек, пошедший к Белому дому искать любопытного сына, тоже поймал шальную пулю и – убит.

Настя пыталась собрать мысли, пыталась объяснить, какое отношение имеет шальной пулей раненный мальчик к тому, что она собирается выйти замуж без венчания, но не могла объяснить.

Как не могла объяснить ни про музыку, ни про книжки. Ни про Виктора Цоя, ни про Егора Летова. Батюшка ведь, наверное, даже не слышал ни песни «Перемен требуют наши сердца», ни песни «Все идет по плану». А Настя нарочно поехала двадцатилетней девочкой из Черкасс в Москву, чтобы познакомиться с музыкантом Егором Летовым, с писателем Виктором Пелевиным, с писателем Эдуардом Лимоновым. И поскольку она была двадцатилетней хорошенькой девушкой, это ей легко удалось. С музыкантом Летовым она познакомилась буквально через пару дней на пресс-конференции после очередного его полуподпольного концерта. Он сидел в рваных джинсах и растянутом свитере, он говорил, что носит те же самые кеды, которые носил студентом, он говорил, что надо быть вне системы, ибо любая система – это рабство. А когда Настя попросила его приехать с концертом на Украину, он отказался. Настя предложила Летову, что она и ее друзья оплатят ему железнодорожный билет, что будут кормить все то время, пока он будет на Украине, но Летов попросил еще тысячу долларов – сумму, которой Настины друзья не то что не имели, а даже и плохо представляли себе, как она выглядит.

– Понятно, – хмыкнула Настя. – Шоу-бизнес.

– Мне детей надо кормить, – парировал Летов.

– У тебя нету детей.

– У меня кошка есть. Мне ее надо кормить.

– На тысячу долларов?

С писателем Пелевиным Настя познакомилась так: один приятель добыл ей телефон Пелевина, Настя позвонила, наговорила на автоответчик каких-то девичьих ахов и вздохов, и Пелевин неожиданно перезвонил. Они встретились. Поболтали в кафе. И с тех пор Настя звонила время от времени, говорила на автоответчик, чего хочет, и Пелевин перезванивал. Не перезвонил Пелевин только в тот день, когда Настя просила его подписать письмо в поддержку писателя Лимонова, посаженного в тюрьму. Не перезвонил и на следующий день, и через день. Никогда больше не перезвонил.

С писателем Лимоновым Настя познакомилась в «бункере». Так назывался подвал на Фрунзенской, который арендовала созданная Лимоновым Национал-большевистская партия. Надо было просто войти в «бункер», сказать, что хочешь познакомиться с Лимоновым, и мрачный молодой человек вел тебя прямо к Лимонову через лабиринт подвальных помещений, где на столах громоздились стопки газеты «Лимонка», где валялась вскрытая, но не доеденная банка рыбных консервов и где висел в помывочной только что выстиранный костюм химзащиты с противогазом. И где-то там в глубине сидел Лимонов, разговаривал с товарищами, морочил головы девушкам, слетавшимся, как мотыльки на свет, на всю эту подпольщическую романтику.

А если случался митинг на Васильевском спуске у самых стен Кремля, то с митинга назад в «бункер» лимоновцы шли веселой толпой по набережной и останавливались передохнуть в скверике у Крымского моста, и Лимонов из партийных денег покупал всем пива. И вот такая это была революция. И Насте нравилось. Она вступила в лимоновскую партию. Она стала участвовать в акциях. Они приходили на съезды либеральных партий, они кричали «Сталин! Берия! ГУЛАГ!» – и ничего им за это не было. И они не потому так кричали, что всерьез любили ГУЛАГ, а потому, что в президиумах либеральных съездов заседали люди, на Настин взгляд, подобные той школьной директрисе, которая сначала довела мальчишку до самоубийства за антисоветчину, а потом стала первой антисоветчицей в городе. Они кричали потому, что слова «Сталин! Берия! ГУЛАГ!» были единственными словами, от которых у новых либеральных хозяев жизни, вчера еще бывших коммунистами, скукоживались лица и выступала пена на губах. Они кричали, пили пиво в сквериках и флиртовали в «бункере» до тех самых пор, пока Лимонов не был арестован и осужден за хранение оружия и чуть ли не за подготовку вооруженного восстания в Казахстане.

И тут Лимонова предали. Половина веселой молодежи вышла из партии, едва поняв, что за революционную деятельность не просто гоняют тебя, молодого и ловкого, по подворотням неуклюжие милиционеры, а могут и посадить. Свечки потрескивали, батюшка вздыхал и шуршал епитрахилью. Поправлял распятие, лежавшее на аналое несколько криво. И Настя не знала, как рассказать батюшке, что все всех предают, и как связано то, что все всех предают, с тем, что она должна выйти замуж без венчания. И при чем тут изображенный на распятии человек, ставший самой известной в мире жертвой предательства. У этого человека на распятии не было с писателем Лимоновым ничего общего, кроме того, что обоих предали.

Свечки потрескивали. Настя не знала, как рассказать батюшке про президентские выборы 1996 года. Когда лидер коммунистов Генадий Зюганов имел рейтинг под сорок процентов, а президент Ельцин не имел вообще никакого рейтинга. Когда самые богатые люди страны сложили свои капиталы, чтобы поддержать Ельцина и не допустить Зюганова к власти. Когда развернута была первая в новой России лживая избирательная кампания, но все равно к выборам кандидаты подошли так, что Зюганов должен был выиграть, доказать, что коммунисты и впрямь могут управлять страной справедливо, либо дискредитировать коммунистические лозунги, как в Восточной Европе. И Зюганов выиграл. Но выборы были сфальсифицированы. Настя была уверена в этом. И Сергей Удальцов, не бывший тогда еще ее женихом, был уверен в этом. И весь народ был в этом уверен: люди, вне зависимости от политических взглядов, рассказывали друг другу анекдот про то, как звонит, дескать, Ельцин председателю избирательной комиссии, а тот говорит, дескать, что есть две новости – хорошая и плохая; плохая новость состоит в том, что Зюганов набрал шестьдесят процентов, хорошая новость – в том, что Ельцин лидирует. Было лето. Сергею Удальцову казалось, что при такой поддержке избирателей Зюганов в ответ на фальсификацию выборов может вывести на улицы сотни тысяч человек. Что люди неделями могут жить в палатках, перекрывая центр Москвы и других крупных городов. Что с такой толпой нельзя не считаться. Что будет восстановлена справедливость, что потребуют справедливости и его мама, профессор истории, шившая несуразные штаны, и его школьный товарищ, раненный шальною пулей на улице мирного города. Что произойдет бархатная революция. Но революции не произошло. После выборов Геннадий Зюганов не призвал своих сторонников на площадь, а как-то сразу сдался, как-то сразу результаты сфальсифицированных выборов признал и согласился на роль лидера оппозиции, почти такой же могущественной, как власть, но не принимавшей на себя ответственности ни за какие реформы.

Свечки потрескивали. Бабушки отковыривали воск с поставцов. Люди за Настиной спиной шаркали, нетерпеливо ожидая своей очереди к исповеднику. Настя отвлекалась. И ей трудно было объяснить, какое отношение ее безвенчальная свадьба имеет к тому, что во все времена есть кто-нибудь, кого предают, и кто-нибудь, кто умывает руки.

Марш на Москву

После президентских выборов 1996 года Сергей Удальцов пошел на первый же устроенный коммунистами митинг, просто чтобы посмотреть в глаза лидеру коммунистов Зюганову и понять, какого черта тот позвал людей на площадь не после сфальсифицированной победы Ельцина, а тремя месяцами позже, к 7 ноября, отмечать годовщину Октябрьской революции и осуществлять «осеннее наступление трудящихся», то есть махать флагами и кричать «Банду Ельцина под суд».

Зюганов, как всегда, говорил гневные речи толстым голосом. Но рядом с Зюгановым Сергей увидел небольшого роста человечка в потрепанном пиджаке, и человечек этот кричал что-то заполошное. Что-то достаточно радикальное, чтобы Сергею понравилось. Человечка звали Виктор Анпилов, и он возглавлял партию «Трудовая Россия» – радикальных коммунистов, не желавших становиться парламентариями, а настаивавших на том, что Советский Союз должен быть восстановлен в прежнем своем величии, со всеми его атрибутами – идея чрезвычайно благородная, но настолько же реалистичная, насколько реалистично пытаться склеить лопнувший мыльный пузырь. Ему, Анпилову, не нравилось ничего из достижений новой России – ни ресторанчики, ни иностранные автомобили на улицах, ни журналисты, галдевшие по разным телеканалам вразнобой. Он ездил в метро или на старенькой «Ниве» пролетарского красного цвета. Он со всеми говорил по-рабочему на «ты» и всем, кроме совсем уж молодого Удальцова, предлагал на «ты» называть себя. Он перегнулся через трибуну и сказал Удальцову:

– Чего тебе, парень?

А выслушав не вполне вразумительное изложение радикальных удальцовских взглядов, сказал:

– Приезжай! Будем устраивать марш на Москву.

В ближайшие же выходные Удальцов с друзьями приехал на окраину города. Там по указанному Анпиловым адресу был обшарпанный Дом культуры, в советское время принадлежавший какому-то заводу, а теперь не принадлежавший никому, поскольку завод закрылся. Анпилов приехал на красной «Ниве». Вышел, пожал Сергею руку и повел молодых людей в зал, где сидели уже на ободранных красных креслах пожилые в основном люди. Их было человек двадцать. Не было никакой нужды подниматься на сцену и стоять на трибуне, чтобы выступать перед ними. Но Анпилов поднялся на сцену и подошел к трибуне. Он стучал по трибуне кулаком и рассказывал, что нужно устроить марш на Москву, как субкоманданте Маркос устроил марш на Мехико. Голова у Анпилова была под завязку набита революционной романтикой. Он путал имена и даты, республиканскую Испанию с революционной Кубой, Кубу – с Анголой, Анголу со штатом Чиапас. Но в целом получалось пламенно: «Мужество знает цель, стала легендой Куба, вновь говорит вдохновенно Фидель, мужество знает цель». Он рассказывал, что субкоманданте Маркос, возглавляющий в мексиканском штате Чиапас Сапатистскую повстанческую армию, один предпринял поход на Мехико, один вышел из своей деревни Агуас Кальентес, и, пока шел до столицы, к нему присоединились миллион человек, и они вошли в Мехико и окружили парламент или дом правительства, или дворец президента, или кто там у них в Мексике главный – и потребовали реформы здравоохранения и бесплатного образования для всех, и правительство вынуждено было… Мужество знает цель… Вот так и они, говорил Анпилов, пойдут тремя колоннами из города Тулы, из города Рязани и из города Владимира – на Москву. И будут проходить нищие русские деревни, несчастные городишки, где остановились заводы и у людей нет работы, поселки ученых, где ковался ядерный щит Родины, а теперь запустение… И в каждой деревне к их маршу будут присоединяться все новые и новые соратники, и когда они придут в Москву, их тоже будет миллион, как мексиканских индейцев с субкоманданте Маркосом, и они окружат Кремль… Мужество знает цель! Анпилов махал руками. У него под мышкой видна была прореха на поношенном пиджаке, но Сергею нравился этот заполошный дядька, и марш на Москву решено было организовывать.