Двенадцать несогласных

Тем не менее Маше казалось, что она делает правильное, полезное и, главное, позитивное дело. Она работала менеджером в компании «Видео-Интернешнл», она вышла замуж и устраивала самостоятельную жизнь, она назвала свое общественное движение словом «Да» и в принципе гордилась собой.

Однажды в выходной день Маша пришла в спортивный клуб, переоделась в спортивную одежду и принялась шагать по беговой дорожке. Чтобы не было скучно, Маша надела наушники и включила укрепленный над беговой дорожкой телевизор. Пощелкала пультом, отыскала на одном из телеканалов новости и… Первая новость была про то, что арестован владелец нефтяной компании ЮКОС Михаил Ходорковский, самый богатый в стране человек, меценат, спонсор демократических партий.

Маша продолжала шагать по этой своей беговой дорожке и, когда кончились новости на одном канале, переключилась на другой канал, чтобы снова смотреть хронику с участием Ходорковского, комментарии адвокатов, комментарии членов правления ЮКОСа, комментарии политических деятелей.

Задолго до этого ареста папа говорил Маше, что ему говорил Анатолий Чубайс, старый друг и тоже один из лидеров партии СПС – говорил, что Ходорковский будет арестован. Но Маша не верила. Она понимала, конечно, что у прокуратуры могут быть к Ходорковскому вопросы о том, насколько законно была приватизирована им компания ЮКОС. Конечно, могли быть вопросы. Маша шагала по беговой дорожке и бормотала про себя. Конечно, могли быть вопросы. Но такие же вопросы могли быть у прокуратуры абсолютно ко всем, кто в России что-то приватизировал после развала Советского Союза? Маша шагала и переключала телевизор с канала на канал. Арестовывать Ходорковского значило пересматривать результаты приватизации. Это был передел рынка, революция. Маша шагала. Или если не революция, то тогда почему Ходорковского арестовывают и не арестовывают всех остальных, включая президента Путина, тоже имевшего отношение к приватизации середины 90-х? Маша шагала. Переключала каналы, смотрела по разным каналам одно и то же и все никак не могла поверить. А когда поверила наконец, выключила телевизор и остановила беговую дорожку – выяснилось, что шагала она почти три часа и прошла почти двадцать километров.

В тот же день к вечеру Маша написала с друзьями плакат «Свободу Ходорковскому» и пришла к зданию суда, который выбирал миллиардеру меру пресечения и выбрал содержание под стражей. Молодые люди развернули плакат. Плакат был длинный. Склеенный из нескольких кусков и укрепленный на четырех древках, так что растягивать его и держать надо было вчетвером. Пикетчики (кроме Машиных друзей там было еще человек двести) и прохожие сразу же почти стали подходить к Маше и спрашивать, что у нее написано на плакате. Когда подошел пятый по счету человек, Маша, передав древко кому-то из товарищей, вышла сама посмотреть, что с плакатом не так и почему все на свете спрашивают о смысле простейшего лозунга. Оказалось, что слоги на плакате перепутаны: «хо… сво… ду… дор… кому… бо…» И Маша чуть не расплакалась. Ей вдруг представилось, что борьба за защиту ПТУ, молодежные митинги «Я думаю», борьба с коррупцией в вузах и общественный контроль за милицией на вокзалах в сущности были такой же бессмысленной прекраснодушной ерундой, как этот их плакат.

А потом был суд над Ходорковским. И еще теракты: «Норд-Ост», Беслан. И еще отмена губернаторских выборов. И превращение парламентских выборов в черт знает что. Маша все больше понимала, что «позитивными» ее акциями если и можно исправить страну, то за две тысячи лет, тогда как каждым своим указом президент в одночасье делает Россию все несвободнее и все жесточе. Она не помнит, когда именно ей расхотелось уже говорить «Да». Захотелось спрыгнуть с моста, зависнуть на веревке, растянуть плакат «Верните народу выборы, гады!» и закричать «Нет!» И хорошо, что Илья это придумал.

Тоска

– Машка! – Илья кричал со своей веревки. – Машка, куда плыть-то?

– Чего? – не поняла Маша.

– К какому берегу плыть? Они сейчас, кажется, отрежут веревку.

Маша посмотрела наверх. Через перила моста перегибались уже несколько омоновцев в черных круглых шлемах и суетились с какими-то инструментами два спасателя из Министерства по чрезвычайным ситуациям в этой их сине-оранжевой форме. И еще женщина. Женщина-милиционер кричала им вниз:

– Вы плавать умеете, молодые люди?

– Я не знаю, – сказала Маша, – к какому берегу плыть. Тот, – она показала на берег, противоположный от Кремля, – вроде ближе.

– По-моему тоже ближе, – согласился Илья, – но, кажется, течение выносит всякий мусор к другому берегу. Может, лучше плыть по течению?

Там, наверху у парапета, спасатели МЧС наложили на Машину веревку зажимы здоровенного металлического резака, и тот спасатель, что помоложе, навалился на рычаг.

– Машка, обувь сними в воде сразу! – крикнул Илья.

Маша зажмурилась. Она ждала падения. Она вспомнила, что нужно держать руки по швам и смотреть прямо, чтобы войти в воду солдатиком, а не упасть плашмя. Но веревка, вместо того чтобы лопнуть, поползла вверх. Эта железная штуковина у спасателей была вовсе не резаком, а лебедкой. И Машу никто не собирался сбросить вниз в воду. Ее поднимали.

Первым делом, как только Маша поравнялась с парапетом, один из милиционеров перегнулся через парапет, сорвал и скомкал плакат. Эмчеэсовский спасатель обнял Машу, помог ей перелезть через перила и, пока помогал, прошептал на ухо:

– Что у вас там на плакате-то было написано?

– Верните народу выборы, гады. – Маша дрожала от холода.

– Правильно, – спасатель улыбнулся. – В следующий раз зовите нас, когда будете зависать на каком-нибудь мосту.

– Угу, – кивнула Маша, все еще дрожа от холода, хотя спасатель и укутал ее в одеяло.

– Боишься, заложим? – улыбнулся спасатель. – Не бойся, не заложим. Мы не стукачи, мы спасатели. Просто вытащим побыстрее, чтобы вы не мерзли.

Минут двадцать Маша сидела в милицейском автобусе. Командовавший операцией человек в штатском, в котором Маша по неуловимым, но безусловно известным всякому россиянину признакам распознала офицера спецслужб, кажется, нарочно не позволял спасателям поднять Илью быстро, чтобы протестант повисел подольше и как следует замерз.

Через полчаса их обоих привезли в отделение милиции. Следом ехал Машин брат Петр. Его милиционеры не прогнали с моста и не задержали. Сам Петр объяснял это тем, что на нем был костюм и галстук. Когда Машу подняли и посадили в автобус, Петр позвонил маме и сказал, что с Машей все в порядке. Мама потом рассказывала, что, узнав о случившемся, коллеги принялись сочувствовать ей, что у нее такая непутевая дочь. И Маша не переспрашивала, что отвечала мама коллегам. Ей бы хотелось, чтобы мама возражала, чтобы говорила, как гордится дочерью. Но Маша боялась спросить.

В отделениях милиции Маша бывала и прежде. На акциях движения «Да» активистов иногда задерживали. Некоторые активисты после попадания в милицию, после четырехчасового допроса и суда, налагавшего на них штраф в пятьсот рублей, так пугались, что больше в акциях не участвовали. Но Маша не пугалась.

Только на этот раз их допрашивал не милицейский дознаватель, а офицер ФСБ, который командовал на мосту спасателями. Он спрашивал:

– Вы члены НБП?

– При чем тут НБП? – говорила Маша, довольно отрицательно относившаяся к Национал-большевистской партии Эдуарда Лимонова.

– У вас акция в стиле НБП, – настаивал спецслужбист.

– Ничего подобного, – возражала Маша, – ничего не захватываем, ничего не ломаем. Типичная акция в стиле Гринпис.

– Но у НБП бывает… – гнул свою линию дознаватель.

– Послушайте! – вмешивался Яшин. – Гайдар ее фамилия. Гайдар. Какая, к чертовой матери, может быть НБП, если у девушки фамилия Гайдар?

Через пару часов допроса и еще пару часов простого сидения в обезьяннике, чтобы жизнь медом не казалась, Машу и Илью отвезли в суд, обложили штрафом и отпустили.

А через несколько дней вечером Маша и Илья встретили где-то в центре города на улице этого офицера спецслужб. Он выходил из кафе под руку с девушкой и направлялся к машине.

– Здравствуйте! – раскланялся Илья. – Ну как борьба с экстремизмом?

– В машине посиди пока, – сказал спецслужбист своей девушке.

– Подождите-подождите! – у Ильи было хорошее настроение. – А ваша девушка знает, где работает ее кавалер?

– Сядь немедленно в машину! – закричал спецслужбист на девушку.

– Девушка! – продолжал Илья. – Вы знаете? Ваш бойфренд преследует инакомыслящих.

– Сядь в машину, я сказал! – рявкнул спецслужбист.

Был пятничный московский вечер. Огни на улицах, разноцветная толпа. Пробка, почти сплошь состоящая из дорогих автомобилей. Девушка спецслужбиста покорно подошла к машине, раскрыла дверь и села на пассажирское сиденье, покорно сложив руки на коленях.

И Маша видела на лице ее страх. Малышке страшно было продолжать свидание с человеком, про которого выяснилось вдруг, что он работает в охранке. Но еще страшнее было свидание прервать.

Глава 6 Илья Яшин: молодой человек в твидовом пиджаке

Вокруг был только снег. Белый, какого не бывает в Москве. Белый, насколько хватало взгляда. И даже нырявшая в снегу дорога тоже была белая и угадывалась посреди поля лишь благодаря тому, что шла по небольшой насыпи. За спиною Ильи, довольно далеко уже позади, дорога отмечена была колеей, проложенной автобусом посреди снега. Но колея вдруг обрывалась, запутывалась там, где автобус разворачивался, и уходила обратно, к городу Грязи, откуда Илья приехал. Этот междугородний автобус в Грязях был полон народу, а потом он все ехал и ехал, и люди выходили по пути в каких-то городах и поселках. И на последнем перегоне до деревни Княжья Байгора Илья остался в автобусе один. Проехать надо было еще километров семьдесят, но, проехав сорок, водитель вдруг остановил машину и сказал Илье:

– Выходи!

Илья вышел. Он думал, в автобусе что-то сломалось и водитель просит его выйти помочь с починкой. Но водитель закрыл дверь, развернулся в четыре приема на узкой дороге и уехал. А Илья остался. Посреди поля, в снегу, под вечер. Все еще не веря, что водитель высадил его из автобуса и уехал, не задумываясь о том, каково Илье тут теперь на морозе, без шапки, в тоненьком московском пальто.

Вокруг до самого горизонта не было ни души. Ни жилья, ни дыма. Мобильный телефон, разумеется, не работал: находился вне зоны действия сети. Илье ничего не оставалось, как только идти вперед по дороге, ибо, судя по верстовому столбу, до Княжьей Байгоры было ближе, чем до того поселка, в котором два часа назад вышли из автобуса последние пассажиры и названия которого Илья не запомнил.

Он шел по щиколотку в снегу, стараясь согреться ходьбою. В ботинки набился снег. Ботинки промокли. Никакая ходьба не могла уже согреть ноги. Илья продолжал надеяться, что рано или поздно какой-нибудь автомобиль проедет же мимо или навстречу и заберет же его. Но он шел уже битый час. Ни в сторону Княжьей Байгоры, ни навстречу не проехал за это время никто.

Еще минут через двадцать Илья совсем перестал чувствовать ноги, но зато плечи его стали дрожать крупной дрожью. Он подумал, что, наверное, умрет здесь в чистом поле, а найдут его весной.

Еще через четверть часа ему стало вдруг тепло и весело, как бывает тепло и весело человеку, когда он замерзает насмерть. Сверкающий, порозовевший на закате снег, повисшее над дальним лесом солнце перемешивались в его голове с картинками из детства и юности, такими живыми, что их даже трудно было назвать воспоминаниями. Снег, солнце, и вот Илья, мальчик еще, бежит по школьной лестнице, размахивая портфелем, а под лестницей на стуле сидит уборщица баба Катя. Она одета в сатиновый синий халат, и на голове у нее – пестрая косынка. На полу перед нею стоит грязное оцинкованное ведро и лежит в ведре серая тряпка, изготовленная из такого же халата, какой на бабе Кате надет.

Снег, солнце, и баба Катя громко говорит про бегущих мимо детей:

– Сукины дети! Матери ваши бляди! Собрать бы вас всех, сученышей, на Красной площади, облить бы вас всех керосином и всех бы поджечь!

Эти слова она повторяет много-много раз. А Илья пробегает мимо, слышит, и где-то в груди, повыше солнечного сплетения, сворачивается у него горькая обида, как раньше на плите в ковшике сворачивалось молоко, пока его добывали из коровы, а не из молочного порошка.

Снег, солнце, Илья почти уже бежит по щиколотку в снегу, стараясь только не сбиться с дороги, и в то же время сидит со школьным своим товарищем за компьютером, сочиняя воззвание, озаглавленное «Бабу Катю в отставку!» Если не считать броского заголовка, воззвание вполне вежливое: «Мы уважаем людей труда, мы понимаем, что баба Катя работает в школе много лет, но тем не менее мы не считаем возможным, чтобы баба Катя употребляла по отношению к нам нецензурную лексику, оскорбляла нас и наших родителей».

Снег, солнце, Илья спотыкается, падает в снег, думает, что хорошо бы было остаться лежать в снегу, но все же встает и бредет дальше. И в то же время Илья, мальчик еще, сидит со своим школьным товарищем перед компьютером и спорит, ставить ли под воззванием имена. Товарищ говорит: нет, не ставить, листовка с требованием отставки школьной уборщицы должна, по мнению товарища, появляться в школе то там, то здесь анонимно, чтобы школьная администрация думала, будто детей, написавших это воззвание, много. «А если мы подпишем, – говорит товарищ, – они сразу поймут, что нас всего двое».

Снег, солнце, Илья улыбается на ходу. Он улыбается потому, что этот его товарищ окончил школу ФСБ и теперь работает где-то в Кремле, охраняет президента, а он, Илья Яшин, занялся оппозиционной политикой, работал в предвыборном штабе демократической партии «Яблоко» на парламентских выборах 2003 года и проиграл, проиграл. Проиграл эти ключевые выборы, до которых демократы в российском парламенте были и после которых – перестали быть.

Снег, солнце, оно уже касается вершин деревьев, Илья шагает в снегу и в то же время стоит в кабинете директора, и директор спрашивает, один ли Илья писал это свое воззвание про бабу Катю, а Илья отвечает, что нет, не один, конечно, но ни за что не скажет, кто его подельники.

Снег, солнце, чуть было не отчисленный из школы Илья идет в раздевалку, а под лестницей, где обыкновенно сидела баба Катя со своим ведром, нету теперь никакой бабы Кати. И назавтра нет. И на третий день. И через неделю. И Илья, мальчик еще, думает, не убил ли он старуху тем, что расклеил по школе свое распечатанное на принтере воззвание, не стало ли ей плохо с сердцем, жива ли она там в своем Ясеневе или Бирюлеве-Товарном, из которого каждый день полтора часа ездила в школу мыть пол.

Снег, солнце, синие тени деревьев становятся длиннее, Илья шагает по снегу. Воспоминания становятся даже, пожалуй, ярче, чем снег. Илья почти что видит, как уже студентом стоит у Государственной думы в рядах людей, протестующих против того, чтобы гимн Глинки перестал быть российским гимном, а вместо него вернулся бы старый гимн Советского Союза, музыка Александрова, слова Михалкова, чуть-чуть измененные, но все равно слова Михалкова. Их человек двести, они кричат, над ними знамена демократических партий. А немного поодаль – еще человек двести с красными флагами. Это коммунисты. Они, наоборот, против гимна Глинки и за гимн Александрова. Они пожилые люди, многие из них похожи на бабу Катю, и Илья думает, не станет ли им плохо с сердцем, если не вернуть им знакомую музыку с понятными словами «Россия великая наша держава, Россия любимая наша страна».

Снег, полсолнца над лесом, синие тени лежат уже через все заснеженное поле, Илья шагает и в то же время стучится в ободранную дверь одного из офисов партии «Яблоко» в Москве на Хорошевке. И спрашивает скучающую в офисе женщину, не надо ли помочь чем-нибудь демократической партии. А женщина удивляется: «Ну, разнеси листовки». И дает ему огромную пачку листовок, чтобы он ушел на подольше. И он разносит листовки. По школам, по институтам. Он разговаривает со студентами и преподавателями. Он говорит, что партия «Яблоко» против войны в Чечне. Что предложенный в конце восьмидесятых годов план лидера «Яблока» Григория Явлинского «Пятьсот дней» был бы, если бы принять его, куда более мягким способом перейти от социализма к капитализму. И, раздав листовки, Илья возвращается в офис. А женщина в офисе удивляется: «Ты вернулся? Я думала, ты не вернешься никогда».

Над черной полосой леса от солнца остался только самый краешек. Фиолетовые тени деревьев протянулись уже теперь до самой дороги, Илья шагает, наступая время от времени на край теней. И в то же время он разгружает восемнадцатитонную фуру на складе, на самой окраине Москвы. В фуре на палетах – пачки предвыборных листовок, потому что выборы. 2003 год, выборы в парламент. Илья уже член партии «Яблоко» и даже возглавляет в партии молодежное крыло, пару десятков юношей и девушек, которые тоже все здесь и тоже разгружают фуру. Грузчики разбежались. Партийных денег, выделенных на грузчиков, оказалось слишком мало, чтобы нанять кого-нибудь, кроме бездомных и пьяниц, собранных тут же, возле склада по дворам. Они оказались ненадежными работниками, эти пьяницы. И приходится теперь Илье самому разгружать фуру и перегружать листовки в несколько грузовичков, развозящих… бог знает куда развозящих все эти листки с призывами к свободе, демократии и человеческому достоинству. В кармане у Ильи звонит мобильный телефон. Голос координатора московского штаба партии говорит: «Илюш, в три часа ночи к тебе приедет еще одна фура, надо ее быстро разгрузить». Илья слушает, и рука с телефоном дрожит у его уха от перенапряжения. Ему тяжело, но еще тяжелее ему было бы работать в штабе и видеть, куда и как уходят выделенные на выборы деньги.

Солнце упало за лес. Фиолетовые сумерки. Белый цвет снега из теплого стал холодным, и, может быть, оттого сразу почувствовался холод. Градусов десять мороза на самом деле. Илья шагает, но у него уже нет никакой надежды. Как не было надежды, когда в выборную ночь на табло Центризбиркома результат партии «Яблоко» добрался до 4,1 % и застыл. Прямо перед этим Илья бежал по лестнице штаба партии «Яблоко», встретил лидера партии Григория Явлинского и не удержался спросить, пройдет ли партия в Думу, преодолеет ли заветные пять процентов. «Не волнуйся, Илюш, – похлопал его по плечу Явлинский. – Все будет хорошо. Теперь я уже точно знаю». За пять минут до этого Явлинскому звонил президент Путин и поздравил с тем, что партия прошла в Думу. Явлинский поверил Путину. Яшин поверил Явлинскому. Но где-то в Центризбиркоме ближе к утру выяснилось, что правящая партия «Единая Россия» недобирает процентов до двух третей парламента, до конституционного большинства. И на закрытых уже избирательных участках к обработанным уже избирательным бюллетеням стали добавлять еще – в пользу «Единой России». И процент «Яблока» снизился. И под утро Илье безнадежно горько было смотреть, как результат партии застыл на отметке 4,1 %. И он чувствовал, что у них украли победу, что их просто выкинули из политики, как выставляют из комнаты детей, когда взрослым надо поговорить о чем-то серьезном. Он вернулся домой, метался по комнате, а потом собрал рюкзак и уехал на электричках, на поездах, на попутных машинах путешествовать по России и пытаться понять, что это за страна такая, где не нашлось даже и пяти процентов человек, которые проголосовали бы за партию, предлагавшую мир, свободу, демократию, человеческое достоинство и честность.

Он ехал на электричках. Он смотрел в окошко на занесенные снегом равнины, на заброшенные деревни, полуразрушенные или сгоревшие дома. Добрался до города Липецка, оттуда до города Грязи, оттуда сел на автобус ехать в Княжью Байгору, где, если верить Интернету, сохранилась старинная церковь. А на полдороге водитель автобуса просто высадил его посреди поля, и не было возможности добраться ни до какого жилья, и опускалась ночь, и предстояло умереть от холода.

Сгустились сумерки. Илья оглянулся. По дороге издали к Илье медленно приближалась лодка. У нее на форштевне вырезана была лошадиная голова. Широкие борта рассекали снег, и снег разлетался по сторонам. В лодке стоял человек, или не человек, а какое-то чудовище то ли в рогатом шлеме, то ли в короне. Илья не разобрал, потому что в сумерках и лодка, и форштевень, и человек были только тенями.

Еще через минуту, когда лодка приблизилась настолько, чтобы можно было ее рассмотреть, Илья сообразил наконец, что никакая это не лодка, а запряженная лошадью телега, и в телеге, погоняя лошадь, сидит старик в огромном тулупе и в огромной треухой шапке, которая в полутьме казалась Илье короною.

Поравнявшись с Ильей, старик придержал лошадь и спросил, оглядывая молодого человека с ног до головы:

– Хули на хуй ёптыть?

Надо было отвечать. Илья сказал:

– Здравствуйте, я отстал от автобуса. Мне нужно в Княжью Байгору. Не подвезете ли?

– Залезай! – проговорил старик, как бы не отвечая, а продолжая свою предыдущую мысль. – Кутайся в тулуп. Замерзнешь.

Русская песня

Лошадь бежала резво. Через какой-нибудь час они добрались до Княжьей Байгоры. Совсем стемнело. Старик бросил вожжи, чтобы не мешать коню искать дорогу домой по наитию. Чувствуя приближение дома, конь все прибавлял и прибавлял рыси, пока не показались наконец черные силуэты домов, освещенные единственным на всю деревню фонарем и выглядывавшей из-за туч луной. Залаяли собаки. Оглобля ткнулась, по звуку судя, во что-то деревянное. Старик соскочил с телеги, отворил ворота, и из ворот вылетел навстречу старику беспородный пес, называемый на российских просторах кабыздохом. Собака лаяла, прыгала и вертелась от радости волчком, пока хозяин не пнул ее ласково валяным сапогом и не скомандовал:

– Етить твою мать!

Ученый зверь повиновался, ушел в будку и продолжал оттуда с любовью наблюдать, как старик распрягал и проваживал по двору коня. Илья тем временем стоял на пороге, кроме своего рюкзака держа в руках еще и стариковы покупки, забрать которые из телеги велено было Илье кивком головы.

– Что стоишь? Заходи! – крикнул старик, кажется, раздраженный тем, что собака поняла команду с первого раза, а «студенту» все нужно повторять.

Дом у старика был большой, длинный, как корабль, потому что под одну крышу подведена была и жилая изба, и птичий подклет, и коровник, и конюшня. Илья вошел в холодные сени. Это была просторная комната, сложенная из толстых и потрескавшихся вдоль бревен. На стенах были развешаны веники, оцинкованные корыта, пара драных хомутов и великанский инструмент неизвестного Илье предназначения. Кроме входной двери в сенях дверей было еще четыре, так что молодой человек замялся, в которую входить. Ему потребовалось несколько минут, чтобы сориентироваться. Правая дверь, как выяснилось, вела вниз, в коровник. Оттуда шибало теплым запахом навоза, там громко дышала корова и беззаботно хрюкала свинья. Две двери напротив входа вели к кладовые. Первая кладовая содержала в основном сало. Вторая – неопознанные коробки, надо полагать, с крупой и макаронными изделиями «рожки».

В теплую жилую часть дома вела левая дверь, и, когда Илья открыл ее, стараясь не уронить покупки, на него пахнуло теплом, угаром и распаренной в печи гречневой кашей. Он стоял в теплых сенях на куче круглых ковриков, вязанных крючком из тряпичных лоскутков, и не знал, как без помощи рук снять заиндевевшие ботинки и куда положить кульки. Единственная в сенях лавка занята была двумя ведрами воды.

Из замешательства Илью вывела старуха, явившаяся из горницы на стук двери. На женщине была шерстяная юбка, вязаная кофта и ватная безрукавная душегрейка. А на ногах – обрезанные до щиколоток валенки, хотя в доме и было натоплено.

– Здравствуйте, – старуха немного поклонилась или просто подалась вперед, чтобы принять у Ильи из рук кульки.

– Здравствуйте, я отстал от автобуса… – начал было оправдывать Илья свое появление.

Но старуха не дослушала: развернулась и ушла в горницу.

– Проходи давай! – подтолкнул Илью старик, только что вошедший с мороза.

А старуха уж шла им навстречу с подойником в руке, отчего на мгновение все трое оказались одновременно в тесных теплых сенях и не могли разойтись. Вернувшегося мужа старуха никак не поцеловала, не обняла и даже, кажется, не кивнула ему. Впрочем, Илья не видел: он поспешил поскорее протиснуться мимо старухи в горницу, дабы не создавать затора и не получить от старика затрещины.

Посреди горницы царила беленая, но потрескавшаяся русская печка. Над входною дверью тянулись дощатые полати, выкрашенные голубой краской, но лет двадцать назад. Слева от печки была устроена небольшая кухонька: покрытый пластиком стол, сушка для посуды и несколько полок на стене. Кроме полок на стене висели еще фотографии мальчика и девочки. И пожелтевшая вырезка из газеты советских времен.

Позади печки была, если можно так выразиться, гостиная часть горницы. Красивые бревенчатые стены были там заклеены обоями, громоздился цветастый, заметно продавленный диван и стоял на шаткой тумбочке дешевый телевизор. Телевизор был включен, бормотал все время тихонечко. Но, насколько Илья мог судить за весь вечер и все следующее утро, старики не обращали на вечно включенный телевизор никакого внимания.

– Садись! – старик указал Илье на табуретку возле кухонного стола.

Надо полагать, старик промолчал всю дорогу не потому, что боялся мороза или холодного ветра: просто считал, что разговаривать нужно спокойно и обстоятельно, то есть сидя за столом. Он достал из шкафчика початую бутылку самогона, сообщил, что самогон калгановый, и был весьма доволен, когда непьющий Илья от спиртного отказался. Потом старик запустил пятерню в кадушку, стоявшую под столом, зацепил пригоршню грибов и плюхнул в миску. Налил себе рюмку, поставил на всякий случай рюмку и перед Ильей, но наливать ему не стал, исходя, видимо, из того северного соображения, что перед гостем можно поставить бутылку водки, но наливать гостю нельзя, ибо, не рассчитав силы, он может опьянеть, выйти на улицу, упасть и замерзнуть – а ты будешь виноват.

– Ну, – сказал старик, выпивая и закусывая грибом. – Откуда ты?

– Из Москвы.

– Из самой Москвы? – переспросил старик, как всегда переспрашивают в глубинке, неизвестно что имея в виду. – Как Москва?

– Да как? – Илья имел уже опыт общения с избирателями, но сейчас поддерживать разговор ему было трудно. – Вот выборы прошли.

– Какие выборы?

– В Государственную думу.

– На хрена?

Воротилась старуха, неся молоко. Она налила молоко Илье в кружку. Молоко было парное, теплое, не так, как бывает теплым молоко, если разогреть его на плите, а теплое живым и чуть тошнотворным теплом коровьего тела. Остатки молока старуха вылила в миску и навела в миске жидкое блинное тесто. Сняла кочергой с печи чугунную конфорку. Внизу под конфоркой полыхнул огонь. Поставила вместо конфорки чугунную сковороду и принялась быстро-быстро выпекать один за другим прозрачные, как зимнее солнце, блины.

– Вы ходили на выборы? – попытался Илья поддержать разговор.

– И-и, милый, – голос у впервые заговорившей старухи оказался нежный и тонкий. – Нам, чтобы на выборы, надо семьдесят километров ехать. Да мы и не знаем, за кого голосовать.

– Есть же разные партии. – Илья оживился, когда удалось повернуть разговор на близкую ему тему. – У них идет реклама по телевизору. Вы же смотрите телевизор.

– Смотрим, но партий не знаем. Там все больше про убийства показывают, а не про партии.