Двенадцать несогласных

Присяжные вставали по одному и говорили Ермолину, исполнявшему роль судьи:

– Татьяна виновата. Не выгоняйте Таню.

Присяжных было куда больше двенадцати. Но они пришли к единому решению. У них был абсолютный консенсус.

Постепенно эти школьные республики распространились на всю страну. Однажды Ходорковский, только что купивший нефтяную компанию ЮКОС, приехал посмотреть, как живет финансируемая им школа. Был дождь. Ходорковский вошел в вестибюль, увидел хирургическую чистоту вокруг и разулся, чтобы не топтать полы, которые мыли дети. Он шагал в носках по школьным помещениям и говорил Ермолину:

– Анатолий Александрович, а что вы делаете завтра?

– Что скажете, то и делаю. Я человек военный.

– Есть предложение полететь в Нефтеюганск…

В Нефтеюганске, равно как и в других городах, где были предприятия ЮКОСа, положение с образованием было такое же, как и по всей стране – школы были, а системы воспитания не было. И Ермолин учил детей выбирать себе парламенты, парламентариев приглашал в летние лагеря, для активистов устраивал потом слет на манер скаутского. И все это вместе называлось проектом «Новая цивилизация».

Серьезные проблемы возникли у «Новой цивилизации» только в августе 1998 года в связи с экономическим кризисом в стране. Ходорковский тогда вынужден был прекратить финансирование всех благотворительных программ, кроме лицея в Коралово. Ермолин тогда объявил педагогам, занимавшимся «Новой цивилизацией» по всей стране, что зарплаты больше не будет. Но люди продолжали работать бесплатно. Школьные республики существовали на чистом энтузиазме целый год. А в конце года Ермолин пришел к Ходорковскому:

– Михаил Борисович, мы сохранили «Новую цивилизацию», но венцом программы является летний лагерь. Его обязательно нужно провести. Я готов ужаться до минимума, но все равно…

– Сколько получается?

– Двадцать тысяч долларов.

Ходорковский взял листок бумаги, написал на нем свое имя и имена троих своих партнеров. Против каждого имени проставил сумму $5000. Залез в сейф, вытащил пять тысяч наличными, а потом точно так же полезли в личные сейфы и другие руководители ЮКОСа. А еще через год компания выбралась из кризиса, и финансирование «Новой цивилизации» было восстановлено в полном объеме.

Депутат парламента

В 2003 году Ходорковского посадили. Ермолин к тому времени был одним из руководителей благотворительного фонда «Открытая Россия», который возглавлял лично Ходорковский, и «Новая цивилизация» была лишь одним из образовательных проектов, финансируемых фондом.

Еще Ермолин был депутатом Государственной думы от прокремлевской партии «Единая Россия». Рекомендовала Ермолина в депутаты компания ЮКОС, и Анатолий спокойно относился к тому, что крупные компании проводят в парламент своих лоббистов. ЮКОС Ермолину ничего не приказывал, предоставлял действовать по своему усмотрению, просто усмотрения ЮКОСа в основном совпадали с усмотрениями Ермолина.

Прежде чем баллотироваться, Ермолин сходил в Кремль на собеседование, ибо в Кремле, а не на избирательных участках решалось, станет человек депутатом или нет. Бывший офицер спецназа в Кремле понравился. Да и ему самому не было противно беседовать с кремлевскими чиновниками: в основном они были из знакомой Ермолину по службе на Кавказе породы офицеров ФСБ. Ермолин полагал, что президент Путин выстраивает вертикаль власти в стране точно так же, как Ходорковский выстраивал вертикаль управления в своей нефтяной компании. Выстроил, навел порядок и стал делегировать своим подчиненным полномочия, включая право на ошибку. Ермолин думал, что то же самое делает Путин со страной.

Он даже не очень беспокоился, когда арестовали Ходорковского. На Ходорковского работали лучшие адвокаты. Обвинение было несостоятельно даже и на первый взгляд. Были все основания думать, что миллиардер отобьется в суде от обвинений и жизнь потечет по-прежнему.

Но после Беслана Ермолин вдруг понял, что нет. После того как террористы захватили в североосетинском городе школу и было триста погибших заложников, Ермолин увидел, что власть не собирается наводить никакого порядка, не имеет никакого плана и никакой стратегии, и она никого не жалеет и просто давит всех своих оппонентов в блин паровым катком.

Там, в Беслане, погибло тринадцать боевых товарищей Ермолина из отряда «Вымпел» – невиданные для спецназа потери. Офицеры «Вымпела», вернувшиеся из Беслана, рассказывали Ермолину, что не было никакого плана освобождения заложников, и не готовился никакой штурм, и не было ни единоначалия, ни разведки, ни здравого смысла, ни даже просто жалости к захваченным в заложники детям. Была просто трусость и бардак, так они говорили.

Единственное разумное решение, принятое штабом, заключалось в том, чтобы отвести бойцов «Вымпела» и «Альфы» на расстояние пятнадцати минут езды от школы на машине. Профессионалы понимали, что у засевших внутри школы террористов есть наверняка снаружи информаторы, которые докладывают, что происходит по периметру, за оцеплением. Чтобы террористы не подумали, будто начинается штурм, и не подорвали свои развешанные над головами детей бомбы, «Вымпел» и «Альфу» отвели подальше, оставив у школы только нескольких спецназовских наблюдателей.

Штурм начался спонтанно. То ли террористы взорвали одну из своих бомб, то ли федеральные солдаты выстрелили по школе из огнемета или из танка. Но штурм начался спонтанно, и спецназовским наблюдателям ничего не оставалось, как бежать в школу и спасать детей. Террористы прикрывались детьми и стреляли. Офицеры «Вымпела» не стреляли в ответ, потому что на бегу никакой ниндзя не может попасть в мужчину, прикрывающегося ребенком, не ранив ребенка. Они бежали на пули в надежде, что их спасет бронежилет. Бежали, чтобы приблизиться к террористам на расстояние ножа. И некоторым удавалось. Некоторым офицерам удавалось пустить в ход нож прежде, чем умереть. За такую операцию руки следовало бы поотрывать всем штабистам, включая верховного. Но вместо этого президент Путин отменил в стране губернаторские выборы, как будто это губернаторы виноваты были в том, что погибли дети и что офицеры спецназа бежали по школьным коридорам навстречу верной смерти.

Свои соображения об этом штурме депутат Ермолин рассказал в эфире радио «Эхо Москвы». Его душили слезы отчаяния и гнева, но он старался говорить спокойно, как эксперт. После эфира Ермолину позвонил помощник замглавы администрации президента Владислава Суркова. Похвалил от имени Суркова спокойный тон комментария и предложил выступить с комментарием еще и на Первом телеканале.

– Я пришлю вам факс с текстом, который нужно говорить, – сказал этот человек.

Через некоторое время Ермолину пришел факс. Там говорилось, во-первых, что перед лицом террористической угрозы граждане должны быть бдительны, и с этим Ермолин был абсолютно согласен. Во-вторых, там говорилось, что с террористами нельзя вести переговоры и правильно делал в Беслане антитеррористический штаб, что переговоров не вел, потому что от переговоров террористы только наглеют.

– Ну что? – перезвонил сурковский помощник. – Вы получили факс?

– Получил, – Ермолин говорил спокойно. – Только я не буду говорить, что не надо вести переговоры.

– Почему?

– Потому что переговоры вести надо – всегда, при любых обстоятельствах, до последней возможности. Это я вам как специалист по антитеррору говорю.

Помощник Суркова хмыкнул и повесил трубку.

Через час приехали телевизионщики: оператор и звукооператор. С ними не было даже журналиста, который задавал бы вопросы. Оператор установил камеру, звукооператор наладил микрофон, Ермолин сам наговорил в камеру все, что считал нужным сказать об операции по освобождению заложников в Беслане.

Когда двадцать раз перемонтированные обрывки его слов вышли в эфир, снова позвонил помощник Суркова:

– Анатолий Александрович, вы все же не сказали то, что мы вас просили сказать.

– Не сказал.

– Ну смотрите.

Страх удивительно действует. Подавленным трагедией людям кажется, будто теперь, перед лицом смерти этих детей, они должны принести в жертву что-то важное. И власть этим пользуется. Как правило, после терактов власть требует, чтобы люди принесли в жертву никак не связанные с причиной теракта свободы. Открыто президент Путин потребовал тогда, чтобы отменены были по всей стране губернаторские выборы. Тайно замглавы президентской администрации Владислав Сурков потребовал, чтобы депутаты парламента абсолютно подчинились ему и впредь голосовали строго как приказывает Сурков.

Среди депутатов правящей партии есть ведь довольно много компетентных и толковых людей. Как правило, за ними стоят крупные компании. До Беслана было принято, что если Кремль вносит в Думу какой-нибудь идиотский закон, то голосуют за него идиоты, а компетентных людей идиотами выставлять себя никто не заставляет, они не голосуют, конечно, против кремлевского закона, но имеют право воздержаться.

Так было, например, с законами о восточном нефтепроводе или о Знамени Победы. По приказу Суркова депутаты проголосовали за то, что нефтепровод пойдет по берегу озера Байкал и что Знамя Победы не должно выглядеть так, как выглядело на Рейхстаге. Президент Путин публично по телевизору эти законы раскритиковал, сказал, что Байкал – это наше достояние, Знамя Победы – наша святыня, и он, президент, не позволит принимать законы, наносящие ущерб достоянию и святыне. Это был пиаровский ход, возвышающий президента в глазах народа и дискредитирующий парламент, то есть всякую, кроме президента, власть. Президент выглядел молодцом. Депутаты выглядели кретинами. Кое-какое лицо удавалось сохранить только тем депутатам, что воздержались от голосования за закон о восточном нефтепроводе и о Знамени Победы.

Но так было прежде. Теперь, после Беслана, воздерживаться стало нельзя. Анатолий Ермолин вместе с другими депутатами «Единой России» приглашен был (или вызван) к Суркову в кабинет. Сурков потребовал, чтобы никакого особого мнения ни у кого из депутатов впредь не было. Он кричал на законодателей:

– Вы как на кнопки жмете? Вы кто такие? Кто вас спрашивает?

А когда депутаты пытались возражать, что не дело, дескать, голосовать за законы, которые заведомо дискредитируют партию, Сурков отвечал:

– Решения принимаются без вас. А кому это не понятно, смотри дело ЮКОСа.

Разговор происходил вскоре после того, как Ходорковского приговорили к восьми годам тюрьмы. В суде нет, но на подконтрольных Кремлю телеканалах миллиардера обвиняли не только в уклонении от уплаты налогов, но и в финансировании террористов. Лоббисты крупных компаний понимали, что теперь, после Беслана, в пособничестве терроризму можно обвинить кого угодно. И кто угодно в общественном сознании будет достоин смерти, если только сказать про него по телевизору, что связан с Чечней. Это была серьезная угроза. И депутаты подчинились, став просто болванами, нажимающими на какие скажут кнопки.

Все, кроме Ермолина. Может быть, потому, что ЮКОСа уже не было и потому, что Ходорковский сидел в тюрьме. Может быть, потому, что боевые товарищи погибли в Беслане. Разговор у Суркова был, разумеется, секретным, но Ермолин послал об этом разговоре официальное письмо главе Конституционного суда Зорькину. Он спрашивал главу Конституционного суда, какого черта замглавы президентской администрации строит депутатов Государственной думы как ефрейторов и какого черта приказывает им, как голосовать. Написав это письмо Зорькину, Ермолин вдобавок рассказал еще и журналистам, что написал письмо.

Ему передали, что Сурков в бешенстве. Он понимал, что его выгонят из фракции и что он больше не будет депутатом. Он понимал, что открытое неподчинение Суркову ставит крест на какой бы то ни было его карьере, кроме разве что карьеры чифскаутмастера. Но он понимал также, что послать к черту правящую партию и замглавы администрации президента не опаснее, чем сидеть восемь лет в российской тюрьме, как Ходорковский. Не опаснее, чем бежать, как бежали его товарищи, навстречу пулям в надежде приблизиться к стреляющему террористу на расстояние ножа.

Глава 5 Мария Гайдар: молодая женщина в красивом платье

Восторг

От волнения Машу Гайдар потряхивало. Приятно потряхивало, как в детстве, когда она шла за спичками. Когда она была маленькой девочкой и звали ее Маша Смирнова. Когда она еще жила в Москве и мать с отчимом не увезли ее еще в Боливию. У нее в комнате на Тишинке стояло несколько лишних шкафов. Шкафы эти были сплошь забиты мылом, спичками, туалетной бумагой. И жизнь, если не брать во внимание школу и серьезные занятия водными лыжами, представляла собою постоянную охоту за всяким таким товаром, которым люди запасаются, если думают, что вот-вот начнется война. Соль, спички, сахар, крупа, чай, макароны и туалетная бумага. Почему-то люди думают, будто на войне им обязательно понадобится туалетная бумага.

Маше было всего девять лет, но родители не боялись отпускать ее одну из дома, если только она шла покупать что-нибудь пригодное на случай войны. Она любила покупать спички. Она шла по дворам, из-под ног у нее порскали размножившиеся тогда в Москве крысы. А хвост очереди выныривал из магазина на улицу. И люди стояли вдоль тротуара молча. И одеты они были в серую поношенную одежду, как солдаты измученной походом армии. И девочка стояла вместе с ними. И часа через полтора мрачная продавщица выдавала ей десять спичечных коробков, упакованных в серую бумагу, и Маша шла домой, шарахаясь во дворе от крыс, и клала эти десять коробков в шкаф с тем же, наверное, чувством, с каким солдат накануне войны добавляет коробку патронов к арсеналу. И иногда ночью она поднималась с постели, раскрывала шкаф, извлекала из арсенала один коробок и жгла спички, как солдат проверяет сохранность боеприпасов единственным возможным способом – стреляет.

Тогда, в конце восьмидесятых, это добывание и складирование в квартире товаров первой необходимости казалось Маше занимательной игрой. Ей забавно было представлять себе, что война и голод начнутся на самом деле и как они будут доставать тушенку из шкафов и пережидать зиму. Позже, когда родители решили бежать из голодной Москвы в Боливию, где отчиму предложили контракт, Маша воображала, будто в Боливии ее ждут захватывающие приключения с участием индейцев. Теперь, пятнадцать лет спустя, ей казалось занимательной игрой ехать вместе с братом, другом и альпинистом-инструктором в машине на Большой Каменный мост через Москву-реку, чтобы прыгнуть с моста. Так же приятно потряхивало от волнения.

С самого утра у них на мосту стоял шпион, и Машин друг Илья теперь звонил ему:

– Ну? Как там? Никого нет? Отлично! Уходи оттуда!

Казалось, теперь больше всего на свете Маша боялась не высоты, не прыгнуть с моста, не удариться с двадцатиметровой высоты об воду и даже не умереть, а провалиться, не суметь совершить задуманный прыжок. Она боялась, что на мосту их будет ждать автобус ОМОНа, что омоновцы перекроют улицу, прижмут к обочине автомобиль ее брата, выволокут их всех наружу вместе с альпинистским снаряжением, положат лицом в асфальт, заломают руки, защелкнут наручники и улыбнутся Машиной неуклюжести и своей ловкости.

С того самого дня, когда Илья этот прыжок с моста придумал, они прикладывали максимум усилий, чтобы не выдать свои намерения. С самого первого телефонного звонка. Когда отменили губернаторские выборы, когда послушные Кремлю депутаты внесли поправки в закон о выборах и в парламент стало можно выбирать только по партийным спискам, когда проходной барьер для партий задрали до невероятных для оппозиции семи процентов, Илья позвонил и сказал:

– Кажется, я знаю, что надо делать.

Они встретились на Старой площади, спустились вниз по Варварке, вышли на набережную по Васильевскому спуску, и когда Большой Каменный мост предстал им во всей красе, Илья сказал:

– Видишь мост? Мы с него спрыгнем!

– Вау! – сказала Маша, потому что это действительно была блестящая идея.

Потом еще целый месяц они ходили в альпинистский кружок Московского государственного университета и тренировались. Крепили страховочные веревки, карабкались на вышку по ступеням, узеньким, ибо вышка – это вам не парадный подъезд, и обледенелым, поскольку был уже октябрь. Маше было страшно, хоть и со страховочной веревкой, но все же шагнуть вниз почти в пустоту. Но еще страшнее было не шагнуть, раз уж Илья только что у нее на глазах шагнул.

Весь этот месяц они не разговаривали по телефону ни о мостах, ни о веревках, ни о плакатах, ни о выборах, ни о файерах, ни о краске. О предстоящем прыжке они известили минимальное число самых лучших друзей и только в последний момент: им все же нужен был человек, который привезет их на мост на машине, человек, который будет дежурить на мосту и смотреть, не поджидает ли их засада, и еще человек, который соберет и приведет журналистов, ибо без журналистов не было бы никакого смысла прыгать с моста.

На мосту действительно никого не было. Посредине, в самом что ни на есть неположенном месте Машин брат Петр остановил машину, пассажиры его вышли, а он немедленно уехал, чтобы запарковать машину где-нибудь, где можно, и вернуться. Альпинист-инструктор быстро стал крепить на перилах моста страховочные веревки, а Маша с Ильей стали надевать на себя альпинистское снаряжение и оранжевые строительные каски. От касок не было бы никакого толку, если бы молодым людям пришлось свалиться в воду, но смысл касок был в том, чтобы случайному милиционеру, окажись он на мосту, сказать, что мы, дескать, промышленные альпинисты, занимаемся, дескать, ремонтом моста, а разрешение на высотные работы с минуты на минуту подвезет бригадир. Не без удовлетворения Маша отметила, что ни одного милиционера вокруг нет, зато по набережной от гостиницы «Балчуг» идет толпа журналистов во главе с тем человеком, которому поручены были связи с общественностью.

Клацнули карабины на поясах. Илья взял в руку тонкий, но прочный шнур, за который следовало тащить, чтобы развернуть плакат, спрятанный у Маши за пазухой. Они разошлись по мосту на ширину плаката, перелезли через перила, и Маша взглянула вниз.

Было высоко. Черт, было очень высоко. Далеко внизу, в серой воде Москвы-реки плыли какие-то бревна, и Маша подумала, что совсем плохо будет, если упадешь не в воду а на бревно. Тем временем Илья шагнул с парапета вниз, покачался на своей веревке и стал быстро, но плавно спускаться к воде. Шнур, связывавший их, натянулся, плакат пополз из-за Машиной пазухи, и если Маша не хотела порвать плакат, следовало шагать и ей вниз с парапета. И она шагнула и тоже стала спускаться. В этот момент она испытала чувство облегчения и радость победы, потому что теперь никто не сможет ее, Машу Гайдар, лидера молодежного движения «Да», и ее друга Илью Яшина, лидера молодежного крыла партии «Яблоко», удержать от того, чтобы зависнуть у самого Кремля между сводом Каменного моста и водою и растянуть плакат «Верните народу выборы, гады!»

Выбрав всю длину своей веревки, повиснув в десяти метрах над водой, Илья потянул шнур. Он тянул медленно, опасаясь порвать плакат. Слова лозунга выползали у Маши из-за пазухи по одному. Верните… (потому что мы не требуем ничего нового или небывалого, мы требуем то, что у нас уже было и отобрано, то, что принадлежит нам по праву) народу… (не нам только, молодым интеллектуалам из хороших семей, – народу) выборы… (потому что народу нужны выборы, свобода, право решать свою судьбу) гады (потому что вы гады, если отобрали у народа природой данное ему право выбора).

Через минуту желтый плакат был растянут. Маша с удовольствием отметила, как засверкали внизу на набережной фотографические вспышки. Илья зажег файер и закричал что есть мочи: «Россия без Путина! Долой власть чекистов!» И тут Маша вспомнила, что тоже должна была зажечь файер, но в суматохе забыла его у брата в машине на заднем сиденье.

Зато внизу на набережной файеры зажгли Машины друзья, и даже кто-то из журналистов тоже зажег файер, потому что среди журналистов было полно Машиных друзей. И она успокоилась. Она висела под мостом на веревке, ветер раскачивал их с Ильей, используя плакат как парус. И Маша просто ждала, пока приедет милиция и пока милиционеры станут комично поднимать их наверх.

Однако же минут двадцать ничего не происходило. Милиция не торопилась. Маша замерзла, достала из кармана шоколадку, надеясь согреться ею. Потом достала телефон и позвонила папе, Егору Гайдару, бывшему, ельцинских времен, главе правительства России, человеку, предотвратившему голод, в надежде уберечься от которого маленькая Маша покупала консервы и спички. Человеку, который, чтобы остановить голод и гражданскую войну, пожертвовал своей политической карьерой, ибо люди навсегда ненавидят министра, отпустившего цены, даже если это был единственный способ спастись. Позвонила и сказала:

– Папа, я звоню тебе сказать, что у меня все хорошо. Я вишу под мостом и ты, пожалуйста, не волнуйся. Я перезвоню тебе, когда все будет в порядке.

– Горе мое, – сказал из телефона папа, привыкший отвечать так на любые Машины звонки.

Но он был чем-то занят и обещал перезвонить, когда освободится.

А Илья Яшин даже и не собирался звонить своему отцу. Отец позвонил ему сам:

– Сынок, я договорился, завтра в девять утра тебе к гаражу привезут щебенку. Надо только решить с деньгами.

– Папа, – Илья отвечал хрипло, потому что сорвал голос, выкрикивая «Россия без Путина!» – Я не могу сейчас решить с деньгами. Я на акции.

– Илюш, это важно. У меня тут люди, и мне надо прямо сейчас им сказать…

– Папа! Слышишь! Я вишу под мостом! – и сбросил звонок.

Тем временем до Машиного папы дошли Машины слова. Он перезвонил и закричал в трубку:

– Ты что там, под мостом висишь? Вот то, что по «Эху Москвы» передают, это ты там под мостом висишь, горе мое? А это твое «все в порядке», оно когда наступит?

– Папочка, не волнуйся.

И до отца Ильи Яшина тоже дошло, что сын его висит под мостом. Он перезвонил и закричал в трубку:

– Ты что там? Под мостом висишь?

А брат Маши Петр, стоя на мосту, кричал:

– Нет! Не надо резать эту веревку! Нет! Они упадут и разобьются!

Маша посмотрела наверх. Над перилами моста склонялся милиционер. Кажется, он был пьяный. Он теребил альпинистский узел и кричал:

– Какие акции протеста! Никаких акций протеста в мое дежурство!

А брат Маши Петр хватал этого милиционера за руки, чтобы тот не развязал узла.

Страх

Тут Маше стало по-настоящему страшно. Страх ведь бывает двух видов. Можно бояться высоты или скорости. Можно бояться, что самолет упадет с неба. Что поезд сойдет с рельс. Что мост под тобой рухнет. Что земля разверзнется. Можно бояться пожаров, наводнений, землетрясений, чумы, одиночества, старости, смерти. Но еще можно бояться людей, и это по-другому. Страх, внушенный людьми, похож на симптом какой-то постыдной болезни. От него вдоль позвоночника – как будто наклеили холодный пластырь. Боишься даже не боли и не смерти, а того, как боль и смерть будут причинены.

Когда Маша с матерью и отчимом уехали в Боливию, а в Москве Машин папа стал главой правительства, однажды туда, в Боливию, должен был прилететь остававшийся жить с отцом Машин брат. И Маша, маленькая девочка, ходившая в российское посольство к посольскому мальчику Сереже играть в футбол, видела, как в преддверии визита ее двенадцатилетнего брата все российские дипломаты стали вдруг жить с этим липким чувством страха вдоль спины. Они всерьез гоняли уборщиц по три раза перемывать пол и перетирать пыль на шкафах. Они носились с какими-то документами, до того лежавшими много лет мертвым грузом. Они готовились к приезду Пети Гайдара так, как будто приезжает сам исполняющий обязанности председателя правительства Егор Гайдар. Причем не просто так приезжает, а с инспекцией. А когда Машин папа в Москве ушел в отставку и Маша в очередной раз пришла в посольство играть с мальчиком Сережей в футбол, ее не пустили. И она, стоя под испепеляющим взглядом привратника, сама испытала липкое чувство страха, причиняемого людьми.

В Боливии каждый вечер дома Маша слушала разговоры матери, отчима и их приятелей о России и думала, что эти люди сами причиняют себе липкий страх, дабы оправдать этим страхом свою эмиграцию. Из их разговоров следовало, что в Москве стоит только выйти на улицу, как тебя застрелят. Что в городе нет электричества и, кажется, всегда ночь. Что у детей нет молока, а у стариков лекарств. В какой-то степени это было правдой, но там, в России, у Маши оставалась любимая бабушка, и Маша не понимала, почему, если в России так ужасно, мама не забирает бабушку из этого ада, а только посылает ей в Москву деньги и подарки.

В октябре 1993-го, когда противостояние президента и парламента превратилось в короткую уличную войну, Маша в Боливии увидела на телеэкране папу, и он призывал людей выйти на улицы и защитить демократию, то бишь президента. А потом Маша увидела телеведущего Александра Любимова, который с напускною ленцой в голосе, наоборот, увещевал людей не ходить никуда и ничего не защищать, и пусть, дескать, законодательная и исполнительная власти сами там расхлебывают кашу, которую заварили. И Маша сочувствовала папе. Не потому, что он ее папа, а потому, что, хоть и будучи неуклюжим, тучным, лысым человеком, говорил без страха, а вальяжный красавец телеведущий говорил со страхом.

А потом, вернувшись в Россию в 1996 году, Маша первым делом поехала к бабушке в больницу. Бабушке было плохо, но часами нельзя было дождаться врача, который сделал бы или велел бы медицинской сестре сделать обезболивающий укол. Бабушке было плохо, и Маша бежала в поисках врача по пустым больничным коридорам. И заглядывала в палаты. Там на ободранных кроватях, застеленных несвежими простынями, лежали женщины и терпели боль. У некоторых окончилось лекарство в капельницах, но сестра не подходила к ним вытащить иголку из вены. Женщины были в цветастых фланелевых халатах, которые принесли из дома. На тумбочках перед кроватями у них стояла принесенная из дома еда и принесенные из дома лекарства. В сущности, никакого смысла им не было ехать из дома в больницу, чтобы принимать там лекарства, принесенные из дома. Они лежали здесь только от страха. Врачи не помогали им, но женщины надеялись, что, если совсем уж придется им умирать, если остановится сердце или потребуется срочная операция, врачи прекратят ненадолго ленивое свое и полусонное чаепитие в ординаторской, отложат ненадолго нехитрый свой флирт с медсестрами и спасут их от смерти, а там – снова как бог даст.

Им было плохо, этим женщинам, но они боялись беспокоить доктора по такому незначительному поводу, как боль. Они боялись, что доктор разозлится на них и в критический момент не станет спасать от смерти, а даст им умереть.

В некоторых палатах на табуретках рядом с некоторыми женщинами сидели мужчины. Мужья. Запуганные и нерешительные. С каким-нибудь супом в термосе. Когда доктор делал обход, мужья смущались, покидали палаты и после обхода не смели спросить доктора ни о чем, а только заглядывали доктору в глаза, заискивающе, как заглядывает побитая собака.

Маша бежала по пустым коридорам, по пузырящемуся и местами рваному линолеуму, и возле двери на полу был разлит суп. Но нянечка не спешила подтирать лужу. А на сестринском посту горело сразу несколько лампочек экстренного вызова. Но сестра не спешила к больным, нажавшим у себя над кроватями кнопки вызова и ожидавшим помощи, – болтала с подружкой. А на лестнице на каталке лежал человек, которого привезли с острой болью от почечной колики, но к которому никто не подходил. А доктор – Маша наконец нашла его – сидел в ординаторской соседнего отделения и ел торт. В ответ на Машину просьбу немедленно пойти и помочь бабушке доктор только помахал в воздухе ложкой, нагруженной бисквитом с половинкою кремовой розочки. И сказал, что в ординаторской девушке находиться нельзя.

Было лето 1996-го. Президента Ельцина только что переизбрали на второй срок, несмотря на катастрофическую его непопулярность. Плакаты, призывавшие голосовать за Ельцина, развешаны были по городу чуть ли не на каждом шагу. Лозунги этой предвыборной кампании были «Голосуй сердцем» или «Голосуй, или проиграешь». Власть не утруждала себя объяснениями. Голосовать предлагалось просто потому, что так решило начальство. Потому что начальство, не дай бог, может рассердиться, если не проголосуешь как велено. Маше было шестнадцать лет. Она не могла сформулировать мысли, но чувствовала, что покорность избирателя по отношению к власти и покорность пациента по отношению к врачу – из одного теста.

Контакты с отцом, совсем было прекратившиеся на то время, пока Маша уезжала в Боливию, постепенно восстанавливались. На шестнадцатилетие Егор Гайдар подарил дочери две свои книги: «Иерархические структуры и аномалия экономического роста» и «Государство и революция». После приключений в больнице Маша передумала поступать в медицинский институт, как собиралась, а решила заняться чем-то экономическим, социальным. И папа советовал ей Высшую школу экономики.

Потом, уже будучи студенткой, Маша спросила папу, нету ли какой-нибудь молодежной организации, которая занималась бы исправлением мира вокруг: больница к тому времени была уже не единственным в России учреждением, устройство которого не нравилось Маше. Егор Гайдар ответил, что в партии Союз правых сил, в которой он был членом политсовета, есть человек по имени Михаил Шнейдер. Ему, сказал Гайдар, лет шестьдесят, и если кто занимается молодежной политикой, так это Шнейдер.

Шнейдер встретил Машу радушно. Сказал, что как раз создает молодежную общественную организацию и что приглашает девушку на заседание инициативной группы. Заседание похоже было больше на дружескую вечеринку. Спорили до хрипоты: первую половину вечера придумывали для организации название (Шнейдер предлагал «Грааль» – гражданская альтернатива), вторую половину вечера делили карту России – в смысле выясняли, кто из молодых людей отвечает за Центральное Нечерноземье, кто за Поволжье, кто за Сибирь, а кто за Дальний Восток. Маша не понимала, зачем нужно отвечать за Дальний Восток, если там, на Дальнем Востоке, никогда не была, ничего не делаешь и даже не знаешь никого ни в Хабаровске, ни в Южно-Сахалинске.

Впрочем, пришедшие к Шнейдеру молодые люди Маше понравились. Они продолжали встречаться теперь уже в офисе Машиной подруги на Кузнецком Мосту. И постепенно придумали несколько проектов. Например, они защищали ПТУ, которые правительство Москвы закрывало в центре города и переводило в Южное Бутово. Они не без основания полагали, что учащиеся ПТУ, балбесы, даже в центре города посещающие занятия неохотно, на окраину не будут ездить вовсе, ничему не выучатся, не найдут работы, станут бедствовать или уйдут в бандиты. Учащимся было все равно. Молодые люди с высшим образованием, студенты престижных вузов приходили к ПТУ митинговать, чтобы ПТУ не переводили в тмутаракань, а самим пэтэушникам было все равно, и они не принимали участия в митингах.

Еще Машины друзья собирали журналистов и, договорившись с Министерством внутренних дел, устраивали общественный контроль работы милиции на вокзалах. Дело в том, что на вокзалах милиционеры, завидев в толпе спешившего на поезд человека, норовили остановить его для проверки документов. И проверяли документы так медленно, что человек предпочитал дать милиционеру взятку, лишь бы не опоздать на поезд. Маша с друзьями следила за вокзальными милиционерами, но люди, которых те останавливали, предпочитали от помощи общественных контролеров отказываться, отходили с милиционерами в сторонку, давали милиционерам денег и спешили дальше по своим делам.