Двенадцать несогласных

«Провал, – подумал Ермолин не без гордости за страну. – Черт, как же круто они охраняют эти ядерные объекты, если стоило только сойти с поезда в Нижнем, как тебя уже и вычислили». Он поднял глаза. Человек, стоявший над ним, выглядел как типичный агент спецслужб, притворяющийся типичным журналистом: клетчатый пиджак, придурковатая улыбка, нос сливой… Просто по привычке не сдаваться Ермолин принялся плести ему легенду про то, что они, дескать, туристическая компания, разрабатывающая лыжный маршрут по местам, связанным со святым Серафимом Саровским…

– Да-да! Серафим Саровский! – журналист замахал руками. – Надо! Надо! Я давно занимаюсь. Там, правда, Арзамас-16 и никого не пускают, но можно от Дивеевского монастыря…

Этот человек оказался никакой не спецслужбой, а действительно журналистом, да еще и краеведом. Ермолину было даже стыдно, что этот Смирнов вместо работы сидит с ним в архивах и раскладывает перед ним дореволюционные карты, на которых подробнейшим образом изображены все окрестности города Саров и сам город, в середине двадцатого века переименованный в Арзамас-16 и с географических карт исчезнувший.

Помощь краеведа была бесценна. Пользуясь дореволюционными картами, группа Ермолина совершила несколько лыжных вылазок, изучила местность и нашла незащищенную лазейку в закрытый ядерный город. На встрече с командованием Ермолин сказал:

– Мы пройдем подо льдом реки. Там есть маленькая речка. Зимой ее никто не охраняет, и мы в водолазном снаряжении пройдем подо льдом.

Ему было даже обидно, что цех, где куется ядерный щит страны, так легко достижим для семи диверсантов и одного краеведа. Учебная операция считалась завершенной, но генерал сказал:

– Майор, а ты можешь взять периметр в лоб?

– Охраняемый периметр секретного города в лоб? – Ермолин улыбнулся.

– Ну да, игру мы выиграли, мужикам в душу наплевали, – генерал имел в виду охрану Арзамаса-16. – Надо дать им хоть чтоб они тебя поймали, майор. Можешь в лоб?

– Могу. – Ермолину стало грустно. – Он подумал, что действительно может просто пройти через все секреты и заслоны. – Мне только понадобится трехметровый шест и шесть метров веревки.

В назначенное командованием время группа Ермолина совершила двадцатичетырехкилометровый лыжный бросок и обошла в лесу четыре пикета – кто-то из бойцов в пикете курил, кто-то разговаривал, пару раз бойцы, поднятые по тревоге, пробегали прямо над головой у Ермолина, затаившегося в снегу. При помощи шеста и веревки группа Ермолина обошла все ловушки и секреты – датчики были загрублены, чтобы не включалась тревога всякий раз, когда мимо пролетает птица, заградительный периметр построен был кое-как или во время его ремонта воровались строительные материалы.

В три часа ночи группа Ермолина стояла перед воротами секретного цеха, где делались ядерные боеголовки, и никто группу не задержал. Россия со всей своей ядерной мощью не просто проиграла семерым диверсантам, а проиграла вчистую. Кто-то из спецназовцев пнул ногой один из секретных датчиков, чтобы привлечь наконец внимание караула. Завыла тревога, со всех сторон к воротам бросились бойцы с собаками. Собаку, которая добежала до него первой, Ермолин взял за ошейник и погладил по голове. Мальчишке-солдату, который первым наставил на Ермолина автомат, майор сказал:

– Повезло тебе, боец. В отпуск поедешь. Диверсанта поймал.

Было обидно и тошно. Несмотря на то, что «Вымпел» выиграл эти учения. Несмотря на то, что на разборе какой-то интендант краснел и оправдывался за недопоставку колючей проволоки для ограждений. Ермолин чувствовал, что перегорел, как лампочка. Давно уже начал перегорать. Еще на Кавказе, когда надо было охотиться по горам на людей, давеча считавшихся соотечественниками, когда боевые товарищи погибали неизвестно за что. Но в тот раз он сдержался и не написал рапорта об отставке.

Не сдержался позже. В октябре 1993-го, после штурма Белого дома. Политическое противостояние между президентом и парламентом перешло тогда в противостояние военное. На улицах Москвы стреляли. Президент Ельцин вызвал в Кремль начальника «Вымпела» генерала Герасимова, чтобы приказать ему штурм. Президент так выпучивал глаза, произнося слово «штурм», что Герасимов понимал: от него ждут крови, от него ждут, что «Вымпел» в мелкий винегрет покрошит всех защитников Белого дома, которых Ельцин считал мятежниками.

– Товарищ президент, сил маловато, – пытался генерал увильнуть от палаческой миссии.

Но президент не слушал. Он махал в воздухе руками и выкрикивал слова: «авиация», «артиллерия», «кольцевой охват». Герасимов подумал, что если «Вымпел» не будет штурмовать Белый дом, то вызовут десантников, и вот они-то уж точно покрошат всех депутатов Верховного Совета в мелкий винегрет.

«Вымпел» был поднят по тревоге, в то время как майор Ермолин сидел один дома с сыном в Балашихе. Жена куда-то уехала. Ермолин позвонил теще, но выяснилось, что она не может добраться к нему в Балашиху через Москву, забитую военной техникой и парализованную комендантским часом. Пришлось взять сына с собой на базу.

Мальчик сидел на ящике с патронами, когда «Вымпел» в полном боевом снаряжении был построен и генерал Герасимов вышел к своим бойцам.

– Чей это? – кивнул он на мальчика. – Твой, майор? Подмогу привез? Иди-ка домой, жди тещу, а когда приедет теща, будешь командовать резервом.

Ермолину было горько. Он всегда думал, что для того и нужно бегать по горам, воевать в Афганистане и Анголе, чтобы здесь, в мирной Москве, твоя семья… А здесь танки на улицах! Он взял мальчика за руку и направился к выходу. А генерал Герасимов продолжал:

– Мужики, есть приказ штурмовать Белый дом. Приказ этот я могу выполнять только добровольцами. Добровольцы, два шага вперед.

Никто из офицеров не тронулся с места.

– Мужики, кроме нас и «Альфы», никто не может взять Белый дом без крови.

Примерно две трети офицеров сделали два шага вперед.

В самом штурме Ермолин не участвовал, но рассказов товарищей оказалось достаточно, чтобы считать эту операцию верхом спецназовской виртуозности, а реакцию президента – верхом чиновной неблагодарности. Они ворвались в вестибюль Белого дома, и депутат Валерий Шуйков крикнул своим разбегавшимся в панике сторонникам:

– Не бойтесь, это «Вымпел», крови не будет!

Многих офицеров «Вымпела» Шуйков знал лично: они охраняли его во время поездок в Ингушетию.

Они брали этаж за этажом. Один из офицеров распахнул дверь какого-то депутатского кабинета и увидел, что прямо ему в лицо направлен пистолетный ствол. Депутат, хозяин кабинета, то наводил пистолет на спецназовца, то подносил пистолет себе к виску и все не мог решиться на выстрел.

– Мужик, – сказал офицер депутату. – У тебя дети есть? Сдавай мне пистолет по описи и иди к детям.

А полковник Проценко, легендарный полковник Проценко, штурмовавший еще дворец Амина, подошел к дверям в кабинет вице-президента Александра Руцкого и сказал солдатам, охранявшим эти двери:

– Я полковник Проценко. Мне надо поговорить с вице-президентом.

И его без слов пропустили.

Генерал Руцкой знал полковника Проценко еще по Афганистану. Когда Проценко вошел, генерал сидел за столом, мрачно повесив голову.

– Здорово, полковник.

– Здравия желаю, товарищ генерал. У меня приказ арестовать вас. Вы ж понимаете…

– Понимаю, – Руцкой кивнул. – Ну, давай покурим. Что у тебя?

– «Прима», – Проценко улыбнулся, доставая из кармана скомканную пачку дешевых сигарет без фильтра.

– Вот мать их! – хмыкнул вице-президент. – Лучший в мире спецназ курит «Приму». Угощайся.

Вице-президент протянул полковнику пачку красного «Мальборо». Они покурили молча, как два старых боевых товарища. И полковник Проценко повел арестованного Руцкого к автобусам, куда собирали и других арестованных депутатов мятежного парламента.

Эти автобусы доехали до станции метро «Краснопресненская». Двери открылись. Люди из автобусов вышли, стали к глухой стене метро и приготовились к расстрелу. Кто-то молился. Кто-то плакал. Кто-то смотрел безучастно на офицеров спецназа, стоявших рядом.

– Чего вы стоите! – крикнул кто-то из офицеров. – Идите в метро! Домой! Домой!

На следующий день помощник президента, пытавшийся командовать штурмом и посланный по-военному на хуй, доложил Ельцину, что отряд спецназа «Вымпел» отказался от выполнения приказа Верховного главнокомандующего, что в штурме участвовали только добровольцы, что не стреляли, что арестованных отпустили. Указом президента отряд «Вымпел» был передан Министерству внутренних дел, переименован в «Вегу» и предназначался теперь для разгона демонстраций. Интеллектуальный спецназ, лучшие в мире диверсанты должны были теперь учиться строить против безоружных демонстрантов «черепаху» из пластиковых щитов и махать против безоружной толпы дубинками.

Из девяноста офицеров «Вымпела» восемьдесят тогда уволились. И в том числе Ермолин. И вот почему теперь он работал на аукционе охранником.

Уроки республики

Вечером он вернулся домой с этой своей стодолларовой купюрой в кармане, и жена сказала ему, привычно поцеловав в щеку:

– Тебе звонили из МЕНАТЕПа.

– Откуда? Из банка МЕНАТЕП? Я никого не знаю в банке МЕНАТЕП.

Жена пожала плечами. Они сели ужинать, и на ужин были, например, сосиски с макаронами.

Еще через несколько дней, отдежурив в очередной раз в дверях очередного аукциона, Анатолий вернулся домой, и жена сказала:

– Тебе звонили от Ходорковского.

– От какого? От того, который олигарх? Я с ним не знаком.

– Толь, – жена изобразила на лице ту минимальную укоризну, какую только и позволяют себе хорошие офицерские жены, когда речь идет о мужниных служебных делах. – Перезвони Ходорковскому, ты же, кажется, работу ищешь.

Она даже не произнесла вслух, что выходила замуж за офицера, а не за аукционного вышибалу. Но Анатолий понял и перезвонил по телефонному номеру, записанному женою на клочке старой газеты. В приемной Ходорковского ему очень обрадовались. Встреча была назначена буквально назавтра.

Офис МЕНАТЕПа располагался тогда в самом центре Москвы, в Колпачном переулке. Это был красивый особняк за высоким забором с видеокамерами по периметру. Проходя в ворота, Анатолий подумал, можно ли, например, захватить это здание всемером. И оглядевшись, решил, что можно.

Сам Михаил Ходорковский, владелец банка МЕНАТЕП, был ровесником Анатолия и почитал своим долгом смотреть на него жестким взглядом. А Анатолий в ответ улыбался своей детской улыбкой, которую никак не предполагаешь найти на лице боевого офицера.

– Мне вас рекомендовали как человека, который умеет воспитывать мальчишек, – сказал Ходорковский.

И это была правда. Несколькими годами ранее между двумя рейдами по горным районам Ингушетии Анатолий был еще инспектором во Франкфурте-на-Майне, где согласно мирному договору между Россией и Америкой уничтожались ракеты «Першинг». Он наблюдал за тем, как уничтожаются «Першинги», а натовские его коллеги наблюдали за тем, как он наблюдает. По вечерам шпионы всего мира собирались в баре за кружкой пива с рулькой и наблюдали друг за другом уже в неформальной обстановке. И однажды служивший там на авиабазе британский офицер Ричард Мур обронил фразу:

– Замучили меня пацаны.

– Какие пацаны? – переспросил Ермолин.

– Да я чифскаутмастер на базе, – улыбнулся Мур нежно, хоть пацаны его и замучили. – Раньше мы раз в неделю с ними встречались, а теперь все отцы на боевых вылетах и мы встречаемся каждый день.

Шла операция «Буря в пустыне». Дети натовских военных летчиков не видели своих отцов и боялись за них. Вожатый Мур каждый вечер собирал своих скаутов, чтобы отвлечь от военных переживаний ориентированием или разжиганием костра с одной спички.

Ермолин заинтересовался, и на следующий день Мур принес ему учебники по скаутингу. Едва раскрыв их, Анатолий понял, что будет заниматься этим всю жизнь – воспитывать мальчишек посредством этой педагогики приключений, похожей на тренировки по выживанию отряда «Вымпел». Дома в военном городке он организовал скаутский отряд «Кавалергард». Ходил с мальчишками в походы, вязал морские узлы… И офицерские жены были счастливы, что их балбесы не слоняются без дела по улицам. И офицеры помогали ему. И начальник разведки генерал Шебаршин отменил даже однажды целую боевую командировку на Кавказ, чтобы майор Ермолин успел вернуться с задания и провести под Москвой летний скаутский лагерь.

Он действительно умел воспитывать мальчишек. Он только не понимал, зачем это нужно акуле капитализма владельцу банка МЕНАТЕП Михаилу Ходорковскому.

– Понимаете, – сказал Ходорковский, – я никогда не смогу заплатить кассиру столько денег, сколько заплатят ему бандиты, чтобы он открыл дверь и сымитировал нападение…

– И?.. – Ермолин все еще не понимал, к чему клонит банкир.

– И поэтому я хочу, чтобы сотрудники компании воспринимали эту компанию как свою. Я хочу воспитать их.

– Больше ничего? – Ермолин смотрел на Ходорковского, пытаясь найти в его лице хорошо известные профессиональному выведывателю признаки лжи.

– Больше ничего. – На лице Ходорковского признаков лжи не было.

– Тогда я согласен.

– Тогда приступайте к работе, – резюмировал Ходорковский. – Завтра.

Кажется, Ходорковский имел в виду воспитать не нанятых уже и работающих в его компании сотрудников, а всю страну – на будущее. Во всяком случае, Ермолину предстояло не заниматься тимбилдинговыми программами с банковскими клерками или их детьми, а стать заместителем директора финансируемой Ходорковским школы-интерната для детей-сирот и детей военных, служащих на границе или в горячих точках. Директором был генерал Мамонов. Он занимался административными проблемами и связями с главой Одинцовского района, где располагался интернат. Ермолин занимался воспитательной работой.

Но сначала надо было собрать детей. И это было проблемой. Директор Мамонов ездил в Таджикистан на российскую пограничную заставу и вывозил оттуда детей буквально на бэтээрах под огнем. Замдиректора Ермолин взял на себя Кавказ – там шла бесконечная война, и сирот тоже было полно на каждой пограничной заставе.

Однажды Ермолин приехал на одну из таких застав неподалеку от города Гюмри. Пограничное командование сообщило Ермолину, что вроде бы там, в Гюмри, в полуразрушенном детском доме живет мальчик, сын погибшего российского офицера.

Детский дом действительно был полуразрушен. Потому что и сам город Гюмри был наполовину разрушен землетрясением. И никто города не восстанавливал. Директор детского дома оказался интеллигентным, не старым еще человеком. И Ермолин поражался, как у этого человека получается в условиях разрушения и тлеющей вокруг войны содержать детский дом в относительном порядке: кормить детей, одевать детей, учить детей чему-то кроме владения оружием, делать с детьми стенгазету, разучивать с детьми стихи.

Этот директор детского дома обрадовался, что Россия вспомнила наконец про сына своего погибшего офицера, стал собирать мальчика в дорогу, а Ермолина накануне отъезда позвал к себе в гости ужинать. Они сидели за нехитрой трапезой – сыр, зелень, лепешки, коньяк, – и директор рассказывал, что прежде был профессором филологии в Ереване. А потом, когда началась перестройка, он вошел в армянский Народный фронт. Он был одним из его лидеров. Тогда многие интеллектуалы на Кавказе стали лидерами сепаратистских движений, хотя бы потому, что умели говорить. И ему даже пришлось уйти в горы. Преподавательскую работу он на несколько лет сменил на работу командира партизанского отряда. И за ним охотились советские спецслужбы, и азербайджанские спецслужбы, и армянские спецслужбы. А когда Армения отделилась от Советского Союза и пришла пора делить пирог, на него стали охотиться бывшие товарищи. И тогда он ушел, совсем ушел от политической и общественной жизни. И живет теперь в горах, воспитывает детишек.

– Послушайте, – сказал Ермолин. – Знаете, я был командиром спецназа много лет. У меня был приказ задержать вас. Я со своей группой четыре месяца охотился за вами по горам. Могли бы ведь убить друг друга в бою.

– Ну вот видишь, – директор улыбнулся. – Хорошо, что ты меня не убил. С кем бы ты теперь сидел здесь и пил коньяк?

Они подняли рюмки и выпили за здоровье друг друга.

Так или иначе, Мамонову и Ермолину удалось собрать детей для интерната со всей страны. Многие дети были детдомовские. Но не обязательно. Девочку Таню, например, привез отец, получивший назначение в Чечню, где ему предстояло стать генералом и Героем России. Мальчика Колю привез отец, прапорщик, служивший вертолетчиком в бухте Провидения. Этому самому прапорщику таксист в аэропорту сказал, что доехать до подмосковной деревни Коралово, где располагался интернат, будет стоить пятьсот долларов. Прапорщик поверил и отдал таксисту все свои сбережения за несколько лет, в которые он, его жена и его сын видели только море и снег и по полгода не видели солнца. Ермолин водил Колю по лицею, показывал ему комнату, где предполагалось жить, собственный душ при комнате, спортивный зал, актовый зал, рыцарские латы, стоявшие в холле, соляную комнату, где предполагалось делать оздоровительные ингаляции, и спрашивал:

– Ну как тебе, Коль?

– Лицей как лицей, – отвечал Коля, не видевший в жизни ничего, кроме казармы.

И Колин отец боялся, что мальчик откажется оставаться. Но Коля остался.

Не все дети были детдомовскими, но детдомовский иждивенческий синдром почти сразу овладел всеми. Приличная одежда рвалась на детях за неделю. Ботинки рвались за месяц. Никакими силами не удавалось заставить детей убирать мусор в своих комнатах и не ронять на пол ноутбуки, которые выдали каждому. Тогда Ермолин попросил педагогов-игротехников разработать для детей игру, которая учила бы самостоятельности и ответственности. Педагоги эти предложили использовать игровые деньги.

За полезные дела вроде уборки школы или работы в саду каждый ребенок теперь мог получать игровыми деньгами вознаграждение. За порчу имущества должен был игровыми деньгами платить. В конце семестра устраивался аукцион, на котором за игровые деньги можно было купить совсем не игровые вещи: плеер, фотокамеру, игрушку сестренке, с которой увидишься на каникулах, духи маме… За пару дней дети вполне разобрались, как устроена экономическая жизнь. В комнатах стало чисто, одежда перестала рваться, единственная проблема заключалась только в том, как распределить работу, если все хотят работать и не хватает рабочих мест. Дети спрашивали, будет ли им компенсация, если пару ботинок они будут носить не полгода, как положено, а год. Дети требовали, чтобы Ермолин уволил уборщиц, которые отнимают у школьников рабочие места.

Постепенно педагоги объясняли детям, что ради достижения внутришкольной социальной справедливости им нужно правительство, а чтобы правительство могло работать, нужен парламент и законы. Школа превратилась в республику, управляемую самими детьми. Ермолин только на всякий случай оставил за собою право вводить чрезвычайное положение, но так за все годы своего директорства ни разу чрезвычайного положения и не ввел.

Последним институтом власти, механизм которого следовало объяснить воспитанникам, вовсю уже заседавшим в правительстве и парламенте, оставался суд. Ермолин не хотел бы, наверное, чтобы ему предоставился случай объяснить детям, зачем нужен суд и как судят, но случай предоставился. Та самая девочка Таня, отец которой уехал служить в Чечню, совершила преступление.

Она была дочерью командира полка, привыкла всеми командовать. А тут в школе ей особо не подчинялся никто из детей. И более того: Таню не любили за эту склонность к авторитарности и за высокомерие. И вот однажды Таня взяла ножницы и остригла волосы всем куклам Барби, включая свою собственную. Девочки вернулись с занятий, обнаружили ущерб, стали плакать, и Таня тоже плакала. И подозрение пало (Таня об этом позаботилась) на детдомовского мальчика, который в тот день был дежурным и мог войти в спальни. Разбирательство длилось почти месяц. Мальчик вины не признавал. Однажды вечером, когда опять у девочек зашла речь об изуродованных Барби, воспитательница сказала:

– Ну ладно, девчонки, пора эту историю забывать. Бог все видит. Он знает, кто это сделал, а нам не обязательно.

В этот момент Таня расплакалась и сказала, что это она остригла кукол и она подставила детдомовского мальчика.

Ермолин мог бы просто отчислить Таню или наказать как-нибудь, но на педагогическом совете решено было к законодательной и исполнительной ветвям школьной власти добавить третью ветвь – судебную. Прокурором был назначен детдомовец, который чуть было не пострадал по Таниной вине. Адвокатом согласился стать Коля, сын вертолетчика из бухты Провидения. Присяжными были все остальные учащиеся интерната.

– В чем ты будешь обвинять Таню? – спрашивал Ермолин детдомовца накануне суда.

– Да она всех достала! – отвечал мальчик. – Че она тут, самая главная?

– Нет, подожди, – говорил Ермолин. – Какой закон она нарушила?

Крепко подумав, с третьего или с четвертого раза прокурор инкриминировал наконец Тане две статьи: порчу государственного имущества и клевету на гражданина республики.

С адвокатом Колей Ермолину было проще. Коля сразу сказал:

– Вы бы ни за что не узнали, что это она остригла кукол, если бы она не призналась.

В распоряжении защиты было чистосердечное признание, собственноручно написанное подсудимой. Ермолин очень смеялся. Видно было, что девочка, писавшая заявление, всю жизнь провела в казарме: «Я Татьяна Имярек, блядь последняя, признаю, свою вину, что остригла…» и так далее.

На процессе адвокат Коля выступил с пламенной пятнадцатиминутной речью и крикнул в конце:

– Повинную голову меч не сечет!