Двенадцать несогласных

Потом террористы передали видеокассету со своими требованиями. Они требовали приезда президентов Чечни, Осетии и Ингушетии. Но в штабе журналистам сказали, что кассета была пустая, и руководство телеканалов немедленно передало эту информацию в эфир, хотя информация была куда менее достоверная, чем очевидный факт, что матери заложников стоят с плакатом «Их там больше тысячи».

Потом приехал бывший президент Ингушетии Руслан Аушев, хотя террористы и не звали его и не выражали готовности обменивать на него детей. Но он приехал и пошел в школу. И неизвестно, что он там говорил террористам, но двадцать восемь детей террористы с ним отпустили – в основном младенцев. И больше никакие заложники в процессе переговоров выторгованы не были. И не было больше никаких переговоров.

Тем временем в школе террористы расстреливали мужчин, опасаясь, что если среди заложников будут мужчины, то они смогут устроить бунт. Мужчин отводили в один из классов на втором этаже, ставили на колени и стреляли в затылок, а трупы выбрасывали в окно. И один из этих обреченных, видя, что палач его перезаряжает своего Калашникова, прыгнул в окно сам, не дожидаясь пули, на гору трупов. Повредил, падая, ногу, но смог убежать. И спецназовцы привезли его в больницу, чтобы оказать первую помощь и расспросить хорошенько о том, что происходит в школе. И он оказался в одной палате, на соседних койках с Висой Асеевым.

Виса был ранен. Пуля прошла по касательной над глазом. Снайпер и автоматчик вытащили его с крыши, перебинтовали и отправили на «Скорой» в больницу. Придя в себя, некоторое время полежав и послушав секретные рассказы бежавшего заложника, Виса встал и ушел домой. Он думал, что нельзя занимать место в больнице, в то время как место это может понадобиться детям. Он не верил, что штурма не будет. И в тот же вечер из больницы выписали всех ходячих больных. Никто не верил, что штурма не будет. Виса шел, покачиваясь, к дому, смотрел правым глазом на непривычно многолюдные, запруженные военными и журналистами бесланские улицы, и не знал точно, есть ли у него под повязкой левый глаз. Врачи говорили, есть.

Второе сентября Виса провел дома. Третьего утром пошел в больницу на перевязку и, едва вернувшись домой, услышал взрывы. Хотел было опять бежать к школе, но подумал, что будет только мешаться там под ногами одноглазый. Через четверть часа пришла его мать. Привела двух соседских мальчишек, спасшихся из школы. Дети были чумазы, окровавлены, перепуганы и раздеты до трусов. Но не ранены, кровь на их телах была чужая. Мать долго купала мальчиков, а потом за ними пришла соседка, искавшая своих детей у школы в суматохе штурма и эвакуации до тех пор, пока кто-то не сказал ей, что дети у Асеевых. Эта соседка сказала, что кареты «Скорой помощи», приехавшие со всей Осетии, едут по городу от школы до больницы слишком долго, потому что водители не знают города. Тогда Виссарион понял, чем может помочь, встал и вышел на улицу.

Почти сразу же он встретил на улице заплутавшую «Скорую» с кабардинскими номерами. Сел в кабину. Показал водителю дорогу в школу, а потом показал дорогу из школы в больницу. Их машина была полна раненых детей. Во вторую ходку в «Скорой» было опять полно раненых детей и один убитый. В третью ходку раненых детей в машине не было – только мертвые. Когда они с водителем «Скорой» подъехали к школе в четвертый раз, тот кабардинец сказал Висе:

– Иди, парень, я теперь и сам справлюсь.

– Ты запомнил дорогу? – переспросил Виссарион.

– Я ее никогда не забуду, клянусь!

Водитель плакал. Слезы висели у него на кончиках усов. И Виса пошел домой. Дело было к вечеру. У подъезда Виса встретил соседа, который стоял неподвижно и смотрел в небо.

– Ты нашел своего мальчика? – спросил Виса, зная, что у соседа в первой бесланской школе учится сын.

– Нашел, – отвечал сосед. – В морге нашел.

В Осетии принято, что если в доме умирает кто-то, то организацией похорон занимаются соседи. Поэтому на следующий день Виса поехал с этим соседом в морг забирать тело. Сосед вошел внутрь, Виса остался снаружи. А через три четверти часа сосед выскочил на улицу, и лицо его было красным, и глаза не фокусировались, а вращались каждый сам по себе. И он кричал:

– Что ты делаешь! Кто ты! Двадцать рублей! – он кричал. – Кто твои отец и мать! Что ты делаешь! Двадцать рублей!

– Что я делаю? – Виса тряс соседа за плечи. – Какие двадцать рублей?

Ему понадобилось некоторое время, чтобы добиться от соседа толку. Оказалось, что трупы детей в морге кладут в гробы и выдают вместе с гробами. Но за гроб нужно заплатить. И у соседа не хватило двадцати рублей в кармане заплатить за гроб. А пока гроб не оплачен, отцу отказывались отдавать тело сына ни с гробом, ни без гроба.

Виса доплатил двадцать рублей. Помог соседу отвезти мальчика домой. Помог втащить по лестнице маленький и легкий гроб. Услышал, как зашлась воем мать мальчика. И вышел на улицу.

Он шел в администрацию района. Шагал быстро, до боли сжимая зубы и кулаки. Он бы устроил там у них революцию, в этой администрации. Он разнес бы теперь эту администрацию по кирпичу. Он бы… Он бы…

На пороге администрации стоял милиционер с автоматом. Виса мог бы показать ему депутатское удостоверение, чтобы пройти, но вместо этого просто оттолкнул милиционера. И тот не стал стрелять только потому, что был местный и знал Вису в лицо.

В кабинете главы администрации за столом сидели какие-то люди и перекладывали какие-то бумаги. И Виса закричал им:

– Вы тут совсем охренели! Вы совсем охренели, что берете деньги даже с мертвых?

На следующие несколько дней деньги в Беслане отменились. Совсем. Не потому, что так приказал глава района, а просто люди поняли, что всякий человек, идущий по улице, идет либо на похороны, либо с похорон. Гробовщики отпускали свой товар бесплатно, строители изнутри выкладывали могилы кирпичом (так принято в Осетии) бесплатно, заправщики бесплатно лили в любой автомобиль бензин, потому что всякий автомобиль был катафалк, в кафе бесплатно кормили, потому что не было в те дни в Беслане никакой еды, кроме поминальной.

Шестого числа хоронили разом больше ста человек. Седьмого числа – тоже. Шел такой дождь, что Виса в кожаном плаще промок до костей. Гробы несли и несли. Землю, которую сыпали в могилы, размывало водой, и засыпать могилы не получалось. А в отдалении, совсем не рядом с могилами, совсем не на кладбище стояла трибуна, на которую залезло начальство и проводило траурный митинг для стоявших перед трибуной журналистов. Что там говорили мэр Москвы Юрий Лужков и президент Северной Осетии Александр Дзасохов, никто на кладбище не слышал. И когда их траурный митинг кончился, никто из начальства не подошел ни к одной могиле, не поклонился ни одному надгробию, не положил ни одного цветка.

Прежде чем закрыть гроб, сосед Виссариона поцеловал мертвого своего мальчика и сказал ему:

– Нам повезло. Ты совсем целый. Только одна дырочка. Люди вон целлофановые пакетики хоронят.

Многие в тот день хоронили фрагменты тел.

Где ваши враги

Коммунизм в Беслане был недолго. Похороны продолжались и десять дней, и месяц. Люди получали тела своих детей после муторной многодневной процедуры опознания. Некоторые дети еще несколько дней жили в больнице и умирали потом, и их надо было хоронить. А порыв давать все бесплатно продержался дней десять: надо же было жить как-то и гробовщикам, и заправщикам, и владельцам кафе. Через пару недель после теракта Виссариону позвонила завуч первой бесланской школы Лена Касымова. Двадцать лет назад Виссарион и Лена вместе учились в той самой школе, в которой она теперь была завуч и которую он пытался защищать с оружием в руках. Лена сказала, что нужно встретиться.

У касымовских соседей жил журналист ВВС Леша Шведов, один из тех мужчин, которые видели бесланский теракт с первого дня, навсегда оказались отравлены виденным, жили потом, думая только о том, что видели, и через несколько лет погибли от разрыва сердца. Он, этот Леша, сказал тогда, что семьям погибших надо организовать помощь. Что надо составить списки, посмотреть, кто из пострадавших в наиболее бедственном положении, и помочь им адресно хотя бы деньгами. И он говорил, что никто не сможет сделать это лучше, чем оставшиеся в живых школьные учителя, потому что лучше учителей никто не знает школьников и их родителей. Лена просила Виссариона помочь в организации Учительского комитета, который занимался бы помощью пострадавшим.

И Виссарион помог. Он отдал Учкому помещение интернет-клуба, которым заведовал. Он нашел человека, которому принадлежал домен beslan.ru. Этот человек был банкиром. Пару лет спустя он возглавит в Беслане Региональный банк развития и будет убит. А тогда Виссарион договорился с этим человеком, и тот отдал домен бесплатно, чтобы устроить сайт, на котором висели бы составленные Учкомом списки пострадавших и публиковались бы отчеты о том, сколько и кому передано благотворительных денег. Счет в Сбербанке открыли на имя мужа Лены Касымовой, потому что у него была машина, а Сбербанк – на окраине Беслана, и без машины трудно каждый день ездить снимать деньги со счета и раздавать людям.

Первые сто долларов в Учком принес корреспондент CBS Джонатан Сандерс. Деньги тогда поменяли на рубли, добавили немного своих, чтобы получилось четыре тысячи, и понесли по тысяче рублей в четыре самые бедствующие семьи. В одной из таких семей, где погибли ребенок и провожавший его в школу отец и где остались еще дети, учителей, принесших деньги, встретила на пороге мать семейства. Когда ей вручили деньги, она заплакала. Она как раз шла в скупку продавать обручальное кольцо.

Работа Виссариона заключалась в том, чтобы скандалить с руководством района, которое не хотело давать официальных списков пострадавших, чтобы можно было сверить официальные списки с учкомовскими, а хотело, чтобы вся оказанная Беслану помощь шла через муниципальный бюджет. Еще каждый вечер в своем интернет-клубе Виссарион утешал какую-нибудь учительницу, которая плакала и говорила, что больше не пойдет разносить деньги, потому что, навещая пострадавших, она весь день напролет плачет, и нельзя же жить, когда каждый день плачешь с утра до вечера. И Виссарион составлял графики, чтобы учителя разносили деньги хотя бы через день, давая слезным железам отдых. Очень важно было, чтобы с каждого пострадавшего, передавая ему деньги, учителя брали расписки. Виссарион не верил, что кто-то может подумать, будто учителя в распределении денег нечестны или воруют что-то. Но на всякий случай решено было брать расписки. И правильно. Не прошло и года, как прокуратура начала расследование финансовой деятельности Учкома. Если бы не было расписок, учителя и Виссарион вместе с ними загремели бы в тюрьму.

Вообще Виссарион взял на себя всю организационную работу. Была уже зима, когда у Виссариона дошли наконец руки собрать документы и отправиться во Владикавказ в Регистрационную палату, чтобы зарегистрировать Учком в качестве общественной организации.

Он ехал на маршрутке. В том месте, где окраинная бесланская улица выворачивала на федеральную трассу «Кавказ» и где по другую сторону трассы начиналась дорога на аэропорт и новое кладбище, стояли женщины с плакатами. Это были «Матери Беслана», женщины, потерявшие в теракте детей. У них были плакаты, требовавшие отставки президента Северной Осетии Александра Дзасохова и требовавшие еще международного расследования обстоятельств теракта и штурма.

Все эти месяцы отношения между «Матерями Беслана» и Учительским комитетом были натянутые. «Матери Беслана» входили в официальную комиссию, занимавшуюся расследованием и распределением бюджетной помощи. И они, может быть, по подсказке начальства, винили Учком в строптивости и нежелании работать вместе, а самих учителей винили в халатности, облегчившей террористам подготовку к захвату школы. Прошло почти полгода, прежде чем «Матери Беслана» поняли, что в официальной комиссии к материалам расследования их не допускают и бюджетную помощь распределяют, не советуясь с ними. Они догадались, что расследование нарочно ведется так, чтобы ни президент Дзасохов, ни спецслужбы, ни московские власти ни в коем случае не оказались ответственными за гибель детей. И тогда они вышли с плакатами на федеральную трассу. Они требовали отставки Дзасохова. Но Виссарион проехал мимо.

Когда вечером Виссарион возвращался из Владикавказа, женщины все еще стояли. Они промокли и замерзли, но собирались стоять, пока их требования не будут удовлетворены. Тогда Виссарион позвонил своему приятелю, занимавшемуся торговым бизнесом, и попросил привезти для этих женщин палатку. Потом позвонил нескольким знакомым владельцам магазинов и кафе: попросил привезти этим женщинам горячий чай и еду. И сам присоединился к этим женщинам на трассе «Кавказ», потому что они были его избиратели, а он их депутат.

Палатка простояла трое суток. К митингующим женщинам присоединялись и другие люди. Людей стало много.

И в первый же день приехали крепкие парни от главы района Теймураза Мамсурова, который вскоре станет вместо Дзасохова осетинским президентом. Они кричали, что надо снять палатку и прекратить пикет, но не посмели ломать палатку и разгонять насильно женщин, одетых в траур.

На второй день приехал осетинский депутат Арсен Фадзаев, единственный человек, не входивший в команду Дзасохова и Мамсурова, но имевший в Осетии политический вес. Фадзаев уговаривал женщин свернуть палатку и прекратить пикет. Услышав это, мамсуровские люди принялись уговаривать пикет продолжать, потому что Мамсурову даже райские кущи не нужны, если они от Арсена Фадзаева.

На третий день приехал заместитель генерального прокурора Владимир Колесников. Вылезши из машины, Колесников подошел к митингующим и стал отчитывать их, как отчитывают детей. Он говорил:

– Что? Политикой занялись? Кто вы такие, чтобы заниматься политикой?

Виса слушал и думал, что вот стоит представитель федеральной власти и говорит, что только избранные в этой стране могут заниматься политикой, а народ должен молчать, даже если убивают его детей.

А Колесников говорил:

– Неприлично женщине стоять на дороге с плакатом. Или вы такие женщины, которые стоят на дорогах?

Виса слушал, и в сердце у него закипала ярость. Даже полунамеком нельзя, нельзя на Кавказе оскорблять женщину, одетую в траур.

А Колесников говорил:

– А мужчины? Разве вы мужчины? Что вы тут стоите с плакатами? Вон ваши враги! – замгенпрокурора показывал в сторону Ингушетии. – Если вы мужчины, идите и разбирайтесь со своими врагами, а не стойте тут с плакатами.

Виса не верил своим ушам. Тогда в Осетии многие говорили, что в теракте виноваты ингуши, на том основании, что между осетинами и ингушами застарелая вражда, и на том еще основании, что среди террористов ингушей было много. Эти националистические разговоры велись на похоронах, на поминках, на соболезнованиях, просто в кафе. Журналисты часто спрашивали, велика ли опасность, что теракт послужит причиной начала осетино-ингушской войны. Но чтобы представитель федеральной власти недвусмысленно призывал осетин идти в Ингушетию и устроить резню!

Виса закричал:

– Молчи! Что ты делаешь!

И увидев глаза Висы в толпе митингующих, замгенпрокурора сел в машину и уехал.

В тот же вечер Виссариона Асеева пригласил к себе в кабинет бесланский прокурор Алан Батагов. Он сказал, что пикет на федеральной трассе незаконный. Что организаторы пикета будут привлечены к ответственности. Что Виса должен взять ответственность за организацию пикета на себя, иначе прокуратура будет обвинять в организации пикета того Висиного приятеля, который дал палатку.

И Виса взял на себя ответственность. И не только потому, что не хотел подставлять приятеля. Он действительно теперь был против власти. Потому что власть была за войну.

Он не знал тогда, что кроме этого административного дела против него заведут еще и уголовное. Он не знал, что ему больше не дадут избраться в депутаты. Не знал, что Учительский комитет на сайте, сделанном Виссарионом Асеевым, разместит объявление, что не разделяет политических взглядов Виссариона Асеева и не считает Виссариона Асеева членом Учительского комитета. Не знал, что будет избит на пороге собственного дома.

Но он чувствовал: что бы с ним ни случилось – это лучше, чем война.

Глава 4 Анатолий Ермолин: мужчина с детской улыбкой

– Продано! – Аукционист стукнул своим молоточком, и публика потянулась вон из зала.

Анатолий стоял в дверях, смотрел на людей, проходивших мимо, и думал, что у них тоже есть униформа: малиновые клубные пиджаки к тому времени вышли уже из моды, и в моду вошел Версаче. Все эти люди на аукционе одеты были либо в версачиевские черные пиджаки, либо в версачиевские же кожаные куртки и рубашки поло. «Как у нас, – подумал Анатолий, – парадная форма и полевая».

– Толь! – его окликнул начальник аукционной охраны. – Пойдем.

И повел его в комнату, где стояли мягкие кожаные диваны и телевизор. И протянул ему конверт. В конверте лежала новенькая стодолларовая банкнота. Приличные деньги для Москвы 1994 года. Сумма, равная месячной зарплате Анатолия Ермолина, когда тот служил командиром группы спецназа «Вымпел» в чине майора.

«Елка зеленая, – подумал Анатолий. – Четыре часа в дверях постоял, и вот на тебе, сто долларов».

Он все никак не мог привыкнуть, что бывают такие деньги и что бывают люди в версачиевских пиджаках, ворочающие миллионами. Он вырос в семье военного. Его детство прошло в военных городках: станица Кущевская Краснодарского края, город Мичуринск Тамбовской области, поселок Вернойхен под Берлином. Восточная Германия казалась ему верхом красоты, культуры и благосостояния, он каждый раз радовался, уезжая из Вернойхена на каникулы в Советский Союз, потому что там – Родина, и каждый раз радовался возвращаться после каникул в Вернойхен, потому что там улицы метены, а из булочных, мимо которых шагаешь по тротуару, пахнет сдобой и марципаном.

И он огорчился, когда отца перевели служить в поселок Сиверский Ленинградской области. У четырнадцатилетнего Толи Ермолина была мечта: он хотел поступить в московское Высшее пограничное училище на факультет военных переводчиков. В газете «Красная звезда» он прочел, что на этом факультете готовят «офицеров с высшим военно-специальным образованием переводчик-референт». Он примерял на себя это «офицер с высшим военно-специальным образованием переводчик-референт» и понимал, что черта лысого достанется такое счастье мальчишке, который готовится к поступлению в железнодорожной школе № 43 поселка Сиверский под Гатчиной.

Но он поступил. Несмотря на то, что от школьных занятий отвлекала необходимость почти каждый день драться с местной шпаной. Несмотря на огромный конкурс. Несмотря на проходной балл 24,5. Он поступил и чуть ли не в первый день был направлен в наряд на кухню. Там его работа заключалась в том, чтобы вычерпать помои из каменной чаши, где до этого мыли на все училище посуду. Чаша была величиной с небольшой бассейн. Толя стоял по колено в помоях с ржавым ведром в руках. Поверх увенчанного колючей проволокой забора он видел зарево. Это светилась Москва. Толя смотрел на зарево и думал: «Четыре года! Куда я попал? Четыре года!»

Их факультет в училище считался элитным. От этого муштра в отношении курсантов их факультета была особенно строгой. В первую увольнительную Ермолина отпустили только к концу второго курса, и в первой же увольнительной он познакомился с девушкой, на которой потом женился, прижил двоих детей, прожил двадцать пять лет и живет до сих пор. Единственной отдушиной в этой казарменной жизни были уроки иностранного языка. И даже в прямом смысле слова: занятия вели молодые женщины, пахнувшие «Пуазоном», или вальяжные интеллигентные полковники, пахнувшие модной тогда туалетной водой «Арамис девин». Один из таких полковников, видя, что курсант Ермолин клюет на занятиях носом после ночного наряда, сказал ему тогда:

– Гоняют вас?

– Гоняют, товарищ полковник.

– Держитесь. Это ничего. От внешнего давления в человеке вырабатывается способность сопротивляться. Внутренний стержень, знаете ли. И если нет задачи этот стержень сломать…

Задачи сломать курсанта начальник училища перед собой не ставил. Он ставил задачу вырастить хорошего офицера. Его любили. И если он вызывал курсанта к себе, это был добрый знак. Однажды, на последнем уже курсе, начальник училища вызвал к себе Ермолина. В кабинете начальника сидел, покойно сложив на коленях тяжелые руки, человек в штатском с нарочито даже задумчивым лицом.

– Кто я, знаешь? – спросил этот штатский.

– Так точно, – Толя кивнул.

Конечно он знал, кто это. Какой же военный, тем более курсант, не знал тогда полковника Карпухина, легендарного командира отряда специального назначения «Альфа». Карпухин тем временем продолжал:

– Афган. Война. Можешь погибнуть. Твое решение? – Черт, он приглашал мальчишку служить в «Альфу»!

– Я согласен, – ответил Ермолин, нимало не задумываясь.

– Иди, – улыбнулся Карпухин, и на этом разговор закончился.

Несколько месяцев Ермолин тихо радовался, что будет служить в самом героическом армейском подразделении страны. И девушка, ставшая уже его женой, тихо радовалась, что не поедет за мужем куда-нибудь в бухту Провидения, а останется в Москве. Через несколько месяцев начальник училища снова вызвал Ермолина и сказал:

– Толь, в «Альфу» отбирали четырех человек. Трое основных, четвертый запасной. – У курсанта сжалось сердце, а начальник продолжал: – Ты был запасной, Толь. Не расстраивайся. В «Альфу» ты не попадаешь, но можешь выбрать, где хочешь служить, постараемся посодействовать.

Курсант Ермолин чуть не плакал. Но улыбнулся и ответил лейтенантской поговоркой:

– Товарищ генерал, меньше взвода не дадут, дальше Кушки не пошлют. Может, во Владивосток? Круто. Океан. Трепанги. Икра…

– Подумай, подумай. С женой посоветуйся.

– Она небось попросится в Прибалтику. Или в Крым.

Это была проверка. Начальнику училища важно было знать, хочет ли курсант служить в «Альфе» и подставлять свою задницу под афганские пули ради того, чтобы остаться в Москве и получить в Москве квартиру, или он хочет быть героем. Станет ли юлить и пытаться устроиться при штабе или ответит веселой лейтенантской поговоркой. Ответ был засчитан. Через несколько дней, когда Ермолин пришел к начальнику училища говорить, что готов служить где угодно, но хотел бы в Прибалтике, генерал перебил его:

– Короче так, Ермолин, есть другой отряд. Как он называется, я тебе сказать не могу. Это то же, что «Альфа», только работа за границей. Завтра поедешь на двадцать пятый километр Горьковского шоссе. И не вздумай нарядиться в военную форму.

Так лейтенант Ермолин попал в диверсионный отряд «Вымпел». Это были настоящие ниндзя. Они владели всеми видами оружия, но и умели собрать бомбу из консервной банки, мха и селитры. Они прыгали с неба, плавали под водой, но и умели затаиться в чистом поле на ровном месте. Они управляли любой военной машиной, но управляли и людьми: умели так выпить и поболтать с человеком, что тот даже не замечал, как выкладывает доверенные ему военные секреты. Они были интеллектуальный спецназ. Их задача формулировалась так: развертывание партизанской подпольной деятельности в тылу врага. Они воевали в Никарагуа, Анголе, Мозамбике, Афганистане. Из операций Ермолина даже теперь рассекречены только учебные. В свободное от Афганистана время он со своей диверсионной группой проверял, надежно ли охраняются военные объекты, может ли хороший диверсант найти их и уничтожить. Он, например, нашел и условно уничтожил БЖРК – боевой железнодорожный ракетный комплекс, оснащенный ракетами «Сатана», в каждой из которых было по восемнадцать ядерных боеголовок, нацеленных на восемнадцать городов Соединенных Штатов Америки и способных превратить эти города в пыль.

Был конец 1980-х. Политики в Москве талдычили про перестройку и гласность. Но без всякой гласности диверсанты и ракетчики затеяли игру в прятки. Ракетный генерал сказал Ермолину:

– Есть такая хреновина, которая если выстрелит, то Америка не в состоянии будет вести войну. Она ездит по железной дороге. Я тебе даже назову регион, где она ездит. Но ты ее не найдешь, капитан. Ни-ко-гда!

Через пару дней диверсионная группа Ермолина, семь человек, сидела на даче посреди указанного ракетным генералом района. Они пили чай и думали. Если эта хреновина ездит по железной дороге, она выглядит как что? Как вагон. Как какой вагон? Как товарный. Она не может выглядеть как пассажирский вагон, потому что в пассажирском окна. Как какой товарный вагон она выглядит? Как рефрижератор, потому что в обычном товарном вагоне щели, а цистерна круглая и неудобная. Чем этот рефрижератор отличается от всех остальных? Там внутри ракеты. Он очень тяжелый. У него должно быть больше колесных тележек, и, когда он едет, должен быть особый звук. Кто может знать о том, что эта хреновина едет по дороге? Ракетчики, но они ничего не скажут. Железнодорожники, диспетчеры, ремонтники… Они составили список людей, возможно, причастных к тайне, и пошли разговаривать с этими людьми про очень тяжелый рефрижераторный вагон, у которого очень много колес.

Но не прямо, нет. Не в лоб. К концу второй недели поисков, безрезультатно поговорив уже с двумя десятками людей, Ермолин познакомился наконец с офицером железнодорожных войск, имевшим, кажется, слишком значительные звездочки на погонах, чтобы служить на такой захолустной станции. Они сидели на перроне, курили, Ермолин рассказывал, как якобы отстал от поезда (проверив предварительно, что действительно был такой поезд и действительно можно было от него на этой станции отстать). И они говорили о том, как разваливается страна и какой кругом бардак – это была модная в то время тема. И Ермолин приводил примеры, плел про какой-то завод, на котором якобы работал инженером. Или вот, говорил Ермолин, взять хотя бы подвижной состав на железной дороге. Разваливается же ведь на ходу. Вот давеча его поезд остановили где-то на перегоне, и мимо прошел товарный состав, который шумел так, что казалось, сейчас он под землю провалится, нереально шумел, что они там, колеса не смазывают?..

В этот момент на лице железнодорожного офицера на какой-то миг появилось выражение превосходства: он-то знал, что это за поезд, который незадачливому московскому инженеришке кажется разваливающимся на ходу и ездящим на несмазанных колесах. Дальнейшее выведывание было делом техники. Достаточно было узнать, когда этот офицер дежурит, чтобы понять, когда БЖРК пройдет в зоне его ответственности.

В этой зоне было много железнодорожных веток, но все они сходились на узловой станции. Товарняк, начиненный ракетами, неминуемо должен был пройти через эту станцию, и приблизительно понятно было, в какое время.

Там было сорок железнодорожных путей, на этом разъезде. Чтобы видеть их все, Ермолин забазировался на перекинутом через пути железнодорожном мосту. Забазировался он с букетом цветов в руках. Влюбленный дурачина, встречающий жену, которая возвращается из отпуска. Ее поезд опаздывает (Ермолин проверил, действительно опаздывали несколько поездов южного направления сразу). Он стоит на мосту с букетом цветов, смотрит вдаль. И выглядит полным идиотом. Она там небось крутила курортные романы, а он ждет на мосту с букетом цветов.

В букете запрятана была условная бомба, которой надо было условно уничтожить Боевой Железнодорожный Ракетный Комплекс.

И ждать пришлось меньше часа. Примерно через час Ермолин услышал рев. Не шум поезда, а рев, как если бы по железнодорожным путям ползло былинное чудовище. Колес под рефрижераторными вагонами было не то что больше, чем обычно, а там были сплошь колеса. И они не издавали привычного колесного стука, такая тяжесть придавливала их к рельсам.

Ермолин испытал гордость. Мальчишеский восторг и гордость оттого, что Родина обладает такой невероятной мощи хреновиной, способной стереть Америку с лица земли. Через минуту он бросил на крышу рефрижератора условную бомбу, долженствовавшую условно взорваться через двадцать минут. И теперь оставалось только вернуться на базу, посмотреть, как будет краснеть, бледнеть и потеть ракетный генерал, хваставшийся неуязвимостью своего ракетного комплекса, и послушать, как будет этот генерал кричать: «Не может быть!»

Потом был август 1991-го. Путч в Москве. После путча в газетах впервые появились статьи про отряд «Вымпел». Их решено было рассекретить или, во всяком случае, предоставить газетчикам возможность писать про супервоинов-ниндзя, которые воевали в Анголе и штурмовали в Афганистане дворец Амина. Супервоины тем временем превратились в супертеррористов-государственников. От победы президента Ельцина в Москве до распада Советского Союза было приблизительно полгода. Все это время Ермолин со своей группой бегал по кавказским горам и ловил партизан-сепаратистов, лидеров Народного фронта Армении или Народного фронта Азербайджана. Это была охота на людей. Маленькая группа Ермолина отправлялась в свободный, что называется, поиск с приказом «уничтожить такого-то». И методы у них были вполне партизанские.

Потом, когда Советский Союза распался и охота на азербайджанских сепаратистов потеряла смысл, Ермолин стал охотиться на сепаратистов ингушских или сопровождать в кавказских поездках исполняющего обязанности премьер-министра Егора Гайдара. И это только по телевизору казалось, будто визит Гайдара во Владикавказ, Назрань или Нальчик «прошел в деловой дружественной обстановке», на самом деле Гайдара возили по Кавказу как особо ценный груз, и за каждым поворотом дороги прятались джигиты, почитавшие для себя делом чести и делом доблести этот ценный груз украсть.

Это была ползучая кавказская война. Без перерывов на сон и здравый смысл, но зато более или менее с перерывами на зиму, когда опадают в горах листья, выпадает снег и человек становится слишком заметен для снайпера. Ермолин бегал по горам и думал, что зато семья его живет спокойно под Москвой в мирной Балашихе и это стоит того, чтобы бегать по горам.

Однажды (зимой 1992 года, когда бои на Кавказе в очередной раз затихли) военное командование вспомнило, что Россия – не только страна, погрязшая в партизанских междоусобицах, но еще и ядерная держава. И решило проверить, насколько надежно охраняется цех по производству ядерных боеприпасов в закрытом городе Арзамас-16. Группа Ермолина получила приказ проникнуть в закрытый город, захватить цех и условно уничтожить его.

Через пару дней семь человек в спортивных костюмах, с рюкзаками и с охотничьими лыжами вышли на вокзале в Нижнем Новгороде, ближайшем к Арзамасу-16 крупном городе, где можно затеряться. Рюкзаки у них были набиты оружием и взрывчаткой. С вокзала они, как законопослушные граждане, направились прямиком в гостиницу, расположились в холле и принялись «заселяться», то есть записывать в гостиничную ведомость номера своих паспортов, разумеется фальшивых. Ермолин склонялся над столиком, писал в ведомость цифры, когда услышал вдруг голос над собой:

– Здравствуйте, извините, я Петр Смирнов, корреспондент ИТАР-ТАСС по Нижегородской области, а у вас тут какая-то группа, можно спросить?