Помоги проекту - поделись книгой:
Два сайта «с направлением» назывались Izrus (корни этого названия очевидны) и Zman (Время). Насколько я смог понять из замечаний на их счет, сделанных Инженером, направление обоих, по большей части, совпадает с направлением мысли и стилем господина Либермана, разница же между ними заключается в том, что Zman – более схож с купцом высокой гильдии, чьи приказчики взашей выталкивают из национальной лавки «левотину» и «старые элиты», прилюдно порицают военных и судейских чинов (их символизируют здесь два Барака, один – уже неоднократно упомянутый Эхуд, другой – Аарон, бывший Верховный судья). У Zman имеются и собственные авторы, и редакторы, и модераторы. Izrus же, скорее, – негативно настроенный по отношению к дворянству разночинец, на выходные дни уходящий в глухую отключку (надеюсь, обходится без традиционного для этого сословия weekend-запоя). Главное амплуа его: «наших обижают», «мы – славные, но для них – кухаркины дети». И не дай вам бог нечаянно чихнуть на этот сайт, сдержанность там такого свойства, что ее сдувает вмиг как ветром голубиный помет с крыши. У меня даже со слов Инженера, а впоследствии от упоминаний о юридических победах сайта, возникло подозрение, что одним из главных источников финансирования его являются выигрыши от судебных исков за нанесенные ему и его авторам обиды. Классический русский литературный прецедент с Остапом Бендером и лошадью, то есть разбирательство, кто из них двоих в результате уличного столкновения отделался легким испугом, признаю, впрочем, – является легитимным способом решения финансовых проблем. Инженер, подозрительно посмотрев на меня, сказал: «Маркиз, вы, я вижу, что-то записываете, не ссылайтесь на меня, пожалуйста, если напишете что-нибудь про Izrus, я никогда не имел дела с Фемидой и ужасно боюсь черных мантий, к тому же я небогат и не хочу рисковать тем малым, что до сих пор нажил». Я пообещал ему, что в случае чего, все претензии – ко мне, заезжему и не вполне живому маркизу Астольфу Луи Леонору де Кюстину. «Слово французского дворянина!» – воскликнул я прочувствованно. Ободренный Инженер улыбнулся какому-то своему воспоминанию, и я посмотрел на него вопросительно.
– Я работаю вместе с инженером из наших. Левак, книжки пишет, – последние слова он произнес тоном, вроде бы – уважительным, но с другой стороны – отстраняющимся. Тот самый Е. Теодор, который отрицает русские газеты. Он как-то услышал по радио, как внучка или правнучка основателя современного иврита сказала, что ее не смущает фраза: «Има, эйзе кусит ат айом!» Так вот, он сказал, что первые три сайта перевели бы ее в соответствии с духом: «Мама, какая ты сегодня красотка!», – и на это никто не обратил бы внимания, а Izrus, я думаю, перевел бы ее буквально: «Мама, какая ты сегодня пизденка!» – и этим вызвал бы бурю откликов возмущенных пенсионеров о глубоком бескультурье местного общества. А вот в Zman.com эта фраза, может быть, вообще не попала бы, так как не несет смысловой нагрузки в деле борьбы с левой идеологией и, значит, зачем она вообще нужна на сайте?
– Есть там, правда, на Zman.com серия статей об ивритских идиоматических выражениях, – вспомнил Инженер. – Но зачем читателям Zman.com иврит? Читай себе наш бело-голубой сайт на внятном русском языке – и весь мир у тебя как на ладони! – Инженер улыбнулся, и улыбка его означала, кажется, что сам он стоит выше зманкомовской однозначности, но если бы Zman.com не было, его следовало бы выдумать.
– А есть ли у этих сайтов авторы со стилем, с собственным неповторимым почерком?
Инженер подумал немного и ответил с гордостью:
– Конечно. Например, госпожа Нелли Гутина. Я, между прочим, первые пять лет здесь жил в том же городишке с не вполне приличным названием, где она проживает и ныне, но, вот, ни разу ее там не встретил, – огорченно добавил он.
Мне показалось, что Инженер уже упоминал ранее имя этой госпожи во время совместных наших прогулок по нешелестящим страницам Интернета.
– Глаза и плечо? – осенило меня.
– Ну, да, – ответил Инженер.
Я был горд своей наблюдательностью, это ее книга с портретом автора на задней обложке рекламировалась на полях одного из сайтов.
Меня не волнуют женщины, но вглядываясь в их фотопортреты, я пытаюсь отгадать свойства их душ и сделать предположения о характере исходящих от них опасностей. В данном случае: штрих-код – вуаль для коленей; взгляд, под которым чувствуешь себя зайцем на асфальте; гладкой волной окатывающий плечо текст рецензии, – все это, показалось мне, оправдывало уверенную похвалу Инженера и соответствовало проходному порогу, высоко поднятому в моем вопросе.
Я спросил у Инженера, имеется ли в его библиотеке эта книга. Оказалось, что нет. Не было ее и в электронных библиотеках в Интернете. Инженер заметил, что книга издавалась на английском языке, что ее наверняка можно приобрести, и тогда я смогу прочесть ее самостоятельно, не полагаясь на его перевод, который может страдать неточностями. Но денег своих у меня не было, и как только Инженер вспомнил об этом, в глазах его зажглась пиратская непреклонность русского анархиста, презирающего частную собственность и авторские права. Он порылся в Интернете и вскоре нашел обширные отрывки из книги, опубликованные в русскоязычном литературном журнале.
Мы начали читать, и меня, признаюсь, очень скоро увлекла эмоциональность и напористость книги г-жи Гутиной, повела за собой не грешащая банальностями стилистика и интеллектуальный задор, русским женщинам присущий в гораздо большей степени, нежели их мужчинам. (Мысль об особой роли la femme в России была впервые высказана мне в Ярославле летом 1839-го года пожилой французской гувернанткой жены главы местной администрации, умной и наблюдательной женщиной, прожившей почти всю жизнь в России и в молодости дружившей с моей бабушкой, г-жой де Сабран).
Некоторые фразы текста были так очаровательно насыщенны, что напоминали мне взбитый белок. (О! Я хорошо помню из земной моей жизни, как выступает испарина на лбу женщины, поставившей целью добиться особой воздушности суфле и бисквитов, помню скребущий звук, производимый трением о дно стальной кастрюли энергично и быстро сжимаемой и расслабляемой большой конусообразной пружины; иногда нерасчетливо сильный нажим завершался глухим ударом деревянной ручки о метал сосуда!)
Другие фразы ассоциировались для меня с нимбом волос моей незабвенной матушки маркизы Дельфины де Кюстин, в сияющем ореоле которого изображена она в статье Википедии обо мне, и это последнее воспоминание усилило в моей душе чувство приязни к тексту. Чтобы не быть голословным, приведу для тебя, Господи, обширные отрывки из этой несомненно замечательной книги. Вот первый из них.
Мой слух неприятно оцарапала только фраза о «журналистах, являющихся рупором правящих элит».
– А госпожа Гутина является чьим-то рупором? – спросил я Инженера.
Он повел плечами в ответ, почитая, видимо, ниже своего достоинства опускаться до уровня характеристик такого рода. Нет. Конечно, нет – решил я сам для себя. Русская женщина, да еще журналистского племени, – не может быть ничьим рупором, она первична как ты, Господи. Только в отличие от тебя она осведомлена о своем происхождении, особенно, духовном – от славной русской традиции, от Белинского и Добролюбова, от Чернышевского... и хватит пока. От их свободного от двусмысленностей и экивоков национального характера. От не лишенного прямолинейности призыва последнего из вышеперечисленных отцов: «К топору зовите Русь!»
Еще:
Перечел сей гимн искренности, и думаю, что наверно, нужно все-таки подобно мне принадлежать к LGBT community, чтобы в полной мере ощутить пафос и внутреннюю энергию этого текста, в котором страсть влечет за собою в облаках пыли к хвосту ее привязанную мысль. Яростный всадник хлещет Пегаса политической прозы кнутом витых обобщений, не отягченных занудливой арийской доказательностью. Вот вам, сволочи европейские, портрет сабры, уроженца страны! Не верите? Думаете – это портрет Либермана, уроженца Молдавии, и журналистки Гутиной родом из Киева? Валите «кибенимат», заморские менторы!
Не по себе стало мне лишь от ясно выраженной неприязни к «элитам». О! Всем мы, «бывшие», «аристократы», «буржуи» вечно мешаем, вечно мы – кость в горле у вновь прибывших. Тени моего деда, гильотинированного при Робеспьере, взошедшего следом за ним на эшафот и обезглавленного моего отца, матери, полгода продержанной в застенке и чудом избегнувшей казни, будто укоризненно кивали головой, ставя мне в упрек нынешнее мое воодушевление. Будто смотрели они из небесной ложи на меня, сидящего в партере земного театра жизни и внимающего наряженному балтийским матросом актеру, хрипло кричащему в зал: «Кто здесь временный? Слазь! Кончилось, кибенимат, твое время!»
О! Это вечное круговращение – возвышаются гонители, но над ними самими уже занесено лезвие гильотины новых популяций. Настал ли этому конец хотя бы в Европе, Господи? Ведаешь ли?
Инженер продолжал читать и переводить. Вместе мы следили за логическими построениями автора, но то ли дело было в надвигающемся хамсине, то ли одновременно повышались влажность и падало атмосферное давление, то ли перевод Инженера и в самом деле страдал неточностями, но кубики логических аргументов, которые должны были складываться в пирамиду иногда вдруг рассыпались в моей голове и даже, казалось порой, начинали кружиться. В конце концов, Инженер пожаловался на головную боль, отломил и съел треть небольшой булочки, усыпанной ядрами семечек подсолнуха, чтобы принять обезболивающую таблетку не на пустой желудок.
Задним числом я с улыбкой вспоминаю внезапное недомогание Инженера, и не ощущая абсолютной уверенности в предлагаемых мною трактовках, все же рискну объяснить его. Во-первых, в этом тексте мой добрейший Инженер не нашел славного духа юбилея старушки, то есть в нем не выпивали умеренно и не закусывали с удовольствием, не было в нем ни примирения, ни благодушия. Непоколебимая, еще будто киевской Руси греко-византийского закала вера автора в свою правоту, не размытые границы которой остры как расколотое стекло, пугала его. Во-вторых, отделение от «старых элит», из которых автор осторожно, но понятно для «своих», выделяла выходцев из Польши, Германии и Австро-Венгрии, смущало его. В отличие от русских журналистов, он был в эту «элиту» погружен на оборонном предприятии, где работал, и находил в ней немало приятных и близких его душе черт. Ведь Инженер принадлежал по происхождению, духу и воспитанию к образованным «разночинцам», к «западникам», чьи сердца требовали любовного слияния с Западом, кои были меньшинством в России и с надеждой (а чаще – с тоской) оглядывались на азиатское русское наследие! Да и о каких «старых элитах» можно говорить в стране, возраст которой не достиг пока даже человеческого пенсионного? И в-третьих (но это уж совсем – моя спекуляция): беглецу незадавшегося супружества, ему страшно вдруг стало вновь обнаружить себя посреди озера женской мысли, в котором бог знает сколько футов под килем его собственной лодки и берега – далеки от нее.
Еще напоследок цитата:
Не находите – отличная фраза для произнесения ее с баррикады на площади Тахрир в Каире или при сожжении американского флага в Ливии? И чем автор – не Марианна «арабской весны» с открытым плечом, хоть и без фригийского колпака? Я попросил Инженера набрать в Google «русский и... братья навек». Как видишь, я уже на «ты» с новинками цивилизации (будто для того, кто на «ты» с Всевышним, это может составить хоть малейшее затруднение). Поисковая машина предложила список подсказок: «русский и китаец – братья навек», «русский и серб – братья навек», «русские и сербы – братья навек», «русские и чеченцы – братья навек». Братство с арабами не предлагалось. И зря, подумал, было, я, но когда набрал «Русский и араб – братья навек!» целиком, то и эта фраза обнаружилась в некотором количестве, чего вполне можно было ожидать. Разве не является любимым занятием русских, как и арабов, пробивать собственные туннели в твердых породах рядом с автострадой цивилизации?! И не зря же державная Россия и арабский мир друг к другу – всегда с почетом, как на удалении живущие братья. Но здесь два этих мира физически сблизились и, как часто бывает с братьями, рассорились вдрызг. И в точности – как братья.
Вот и к высоко ценимому партией Либермана таланту ее лидера «говорить по-арабски» (о чем с немалой гордостью сообщил мне Инженер), стоит, несомненно, отнестись с доверием.
А ночью мне приснился сон, будто ты, Господи, превратив меня в лошадь, охаживаешь брюхо мое сапогами, приговаривая загадочную какую-то фразу по-русски. Так она запомнилась мне: «В Киеве – бузина, в огороде – тетка» (когда я рассказал об этом Инженеру, у него едва слезы не выступили от жалости к лошади). Но потом ты вернул мне мой обычный человеческий облик и избитого уложил в постель, встал над моим ложем и сказал с укором:
– Никакой из тебя сабра, маркиз. Просто – никакой!
– Зачем мне? – спрашиваю.
– Чтобы на вызовы отвечать прямо и смело, мол, хам – он, бляха-муха, и в Африке – хам, и на Ближнем Востоке. То есть, без всяких там маскарадных «кибениматов». Но ты опутан с головы до ног аристократическими предрассудками, ты ведь как изъясняться привык, сударь мой. А?
Тут ты, Господи, повернулся ко мне спиной, присел сначала в книксене перед зеркалом, для того будто, чтобы прорепетировать роль, а потом завилял прямо у меня перед носом священным своим седалищем и стал кривляться:
– «Но позвольте, мадам! Прогресс человечества, смею вам заметить, отмечен движением от грубости к учтивости, от невоздержанности к самообладанию, от оскорблений и рукоприкладства к изысканному обращению. Движение в обратном направлении чревато регрессом в человеческих отношениях и может быть даже – всеобщей деградацией». Что, небось, и к ручке приложился бы, и плечо поедал бы глазами? А?
И вот обернулся ты ко мне и наклонился над моей головой, а у тебя ни с того, ни с сего – широкое лицо, медвежья фигура, короткая борода и светлые глаза навыкате, и тут ты как рявкнешь мне прямо в лицо гнусавым голосом:
– Коз-зел ты, а не маркиз! Вот ты кто!!! И пидор к тому же!!!
Думал – плюнешь, но – нет.
Дорогой друг мой, Господь!
Утром к завтраку Инженер спустился в приподнятом настроении.
– Во-первых, Либерман не виноват! – воскликнул он.
– В чем? – не понял я.
– Ну... с этой операцией в Белоруссии, это все подпевалы его из русской прессы раздули. Оказали, дураки, медвежью услугу!
Какие же еще услуги полагаются медведям, про себя заметил я, вслух же спросил:
– То есть?
– Все пытались помочь – и глава правительства в Америке, и Эхуд Барак, и друзья в Индии, но откликнулся только белорусский президент. Его, наверно, проинформировали, что за операцию нигде не берутся, а врачи в его стране – могут. Ему хотелось признания и славы для своих медиков. «Резонансная операция», – сказал. И ведь раз уже через неделю нашелся орган, значит, следующего задержали всего на неделю. Ну почему он должен был непременно умереть за одну неделю? – Инженер искательно заглянул мне в глаза.
– Из Франции приехал хирург, – продолжал Инженер, – марокканский еврей, специализирующийся именно на этих операциях. И для ассистировавших белорусских врачей это был, наверно, нелишний обмен опытом. Француз их очень хвалил за профессионализм. И я надеюсь, никто не пострадал.
Какой он все-таки милый, подумал я, ведь переживал! Но мне пришлось тут же подавить в себе умиление, потому что я заметил подозрительный взгляд Инженера, видимо уже начитавшегося обо мне всякой всячины в Интернете и неверно истолковавшего мой ласковый взгляд.
– А что во-вторых? – спросил я.
– Прямо как по вашему заказу, – произнес он тоном Санта Клауса, наплевавшего на календарь и явившегося ко мне с подарком тогда, когда он мне нужен, а не по графику, навязанному традицией, – сегодня состоится семинар, посвященный теориям заговоров и конспирации, я договорился о приглашениях для нас обоих.
– Но в мои планы вовсе не входит изучение конспиративных теорий, вы же знаете, для чего я здесь.
Прохлада моего ответа не привела к простудному заболеванию настроения Инженера.
– Вы не знаете, кто там будет, – сказал он, явно растягивая удовольствие и нагнетая загадочности.
– И кто же?
– Жена убийцы Рабина – Лариса Трембовлер. И Авигдор Эскин.
– А кого убил Эскин?
Глаза Инженера стали похожи на театральный зал в момент, когда освещение в нем меркнет, а сцена наоборот заливается ярким светом. Он Google-ил в собственной памяти, которую пытался осветить.
– Его имя как-то связано со свиными головами, но я не помню точно, как. Можем посмотреть в Интернете.
Посмотрели. Мне в позапрошлом веке уже пришлось выдерживать насмешки по поводу своего увлечения царем Николаем Первым, от этого никуда не денешься, но воспоминание это и сейчас не остановит меня и не помешает отметить, что и Авигдор Эскин, судя по фотографиям, – весьма интересный мужчина. Не думаю, что именно это обстоятельство помешало мне вникнуть глубоко в суть треугольника Эскин-Ислам-свиная голова, но треугольник этот справедливо или нет, а привел г-на Эскина к тому, что он отбыл по приговору суда не то год, не то два в заключении в еврейском государстве. Во всяком случае, никто не обвинял его в собственноручном обезглавливании животных, которым так не повезло в иудейской и мусульманской религиозных традициях. Убийство свиньи, если бы имело место, повредило бы моей исходной симпатии к этому человеку. Да и Инженер, любитель животных и защитник фауны, думаю, был бы огорчен.
По дороге к месту проведения семинара мы любовались библейскими пейзажами Самарии. Особенный восторг Инженера вызвало стадо овец, пасшееся между двумя соседними холмами. Налет немецкой культуры, словно пыль на Инженеровой мебели, осев однажды, доныне и даже здесь покрывает душу всякого русского человека. В случае Инженера это проявилось отчетливо и в особенной чувствительности его к банальным, вообще-то, пейзажам, и в том гневе и возмущении, с которыми он чуть ранее выговаривал распорядительнице автоматической мойки автомобилей, когда выезд из нее оказался загороженным мокрой машиной, которую охаживали тряпками два чернокожих парня (нелегалы из Судана или Эритреи, по предположению Инженера), и по поводу того, что и наша «Мазда» не была как следует высушена потоками горячего воздуха.
– Никак не могу привыкнуть к здешней азиатской безалаберности, – пожаловался мне сей русско-еврейский немец.
Когда же на стоянке, по прибытии нашем к месту назначения, оказался загороженным один из проездов (к счастью не единственный как на мойке), мой добрейший Инженер, кажется, вовсе потеряв терпение, воскликнул в сердцах:
– Да что же это такое?! Парад Гордости, что ли, сегодня у всех дорожных тупиц?
По тому, как нахмурился он после этих своих слов, и по его смущению я удостоверился в том, что насчет меня он теперь уже действительно в курсе.
Из-за этих овечек, мойки и кружения по стоянке в поисках свободного места мы опоздали, уже прочитана была, видимо, большая часть лекции, все кресла были заняты, и мы устроились у стены вместе с небольшой группой людей, которым тоже не досталось сидячих мест. Но так было и лучше – шепот переводчика-Инженера меньше мешал присутствующим.
Речь сейчас шла о самой громкой здешней теории заговора, согласно которой премьер-министр Рабин был убит своим давним соперником по партии, тогдашним министром иностранных дел и нынешним президентом страны Шимоном Пересом. Я приготовился было к затяжному и упорному «Сталинграду» защитников этой версии событий, и ответному упорному наступлению. Политический фанатизм производит на меня столь же тягостное впечатление, как ближневосточное религиозное рвение. По большому счету, увлеченность политикой – само по себе извращение, как правило, дурно сказывающееся на характере человека и нередко очень озлобляющее его. Но ничего похожего на бурю или, тем более – ураган, не произошло. Наоборот, числящийся, по словам Инженера, в крайних экстремистах господин Эскин рассказал, что именно ему автор теории (запойный тип, по его утверждению) проиграл несколько дел о клевете по совершенно другим поводам, что и заставило последнего бежать в Канаду, скрываясь от долгов. Он выразил к убийце премьера того рода идеологическую симпатию, какая долгое время считалась уместной и даже естественной в отношении бомбометателей, совершавших покушения и убивавших в России царей, и призвал к помилованию современного ультра-радикала. Это было вполне в рамках русской революционно-демократической традиции. Инженер, предполагая, что разговор коснется данного вопроса и что не исключается массовое проявление симпатий к убийце со стороны участников собрания, счел нужным указать мне заранее (между восхищениями овечками на холмах и пальмовой рощей в низине) на укорененность подобного взгляда на вещи в русской культуре. Отодвинув в сторону одиозных Добролюбовых и Чернышевских, он привел мне приписываемое еще юному жизнелюбцу Пушкину стихотворение на эту тему.
Мне совсем не жаль было разочаровать Инженера относительно оригинальности этих строк, но горько было вспомнить прототип – ходячее двустишие времен французской революции:
(«И кишками последнего попа/Сдавим шею последнего короля»), восходящее к фразе из «Завещания» аббата Мелье.
И содержание речи, и несколько напряженная манера говорить заинтересовавшего меня господина Эскина производили странное впечатление – притягивающее и тревожное одновременно, они напоминали движение канатоходца по тросу на изрядной высоте: речь его, логичная, но как будто готовая в любой момент сорваться в пропасть, напомнила мне проход моего соотечественника по канату между башнями-близнецами в Нью-Йорке (Филипп Пети благополучно завершил свой трюк, а через четверть века рухнули сами здания). Так г-н Эскин, например, наседавшей на него и стоявшей в оппозицию к его речам даме, чей взгляд, показалось мне, был мутноват, но сосредоточен подобно свету фар локомотива, направленному вдоль железнодорожного полотна, все же сорвавшись, когда она несколько раз прервала его речь, сказал: «Когда я закончу говорить, выступите вы, и если захотите, сможете даже засунуть микрофон себе в рот», – так перевела мне эту откровенную дерзость стоявшая рядом со мной очень высокая и худая женщина, с которой Инженер поздоровался как с давней знакомой.
Была она не старше лет тридцати пяти, я заметил ее еще когда мы подходили с Инженером к зданию, где проводилась эта встреча. Она шла впереди нас, ее обнаженные острые лопатки, как всегда при взгляде на оголенную спину анорексического вида женщины, вызвали у меня воспоминание о сложенных крылышках ощипанной куриной тушки. Когда она проходила мимо магазина одежды, она оказалась выше выставленного на тротуар манекена, в целом же показалась весьма мила, и мы перешептывались с ней, воспользовавшись тем, что Инженер был увлечен происходящим и, кажется, рад передоверить на время свои обязанности сопровождающего постороннему человеку.
Она же обратила мое внимание на меловую бледность жены убийцы и, полагая, видимо, что французскому мужчине полагается лучше разбираться в вопросах женской бледности, нежели русской женщине, спросила меня о возможных причинах таковой. «Откуда мне знать?» – повел плечами я. Но когда она спросила, не считаю ли я, что и всякая религия является лишь разновидностью теории конспирации, то есть мышлением с минимальными фактическими исходными данными (ведь колдовство и несчастья, вызванные происками богов враждебного племени, известны даже первобытным народам, сказала она) я едва не обиделся. За тебя, мой добрый друг! Я возразил ей, что религию как и поэзию следует постигать не умом, чувством.
Современный здешний тип княгини Трубецкой, который, видимо, являет собой Лариса Трембовлер, все же закодирован для меня (точнее – от меня) особенностями местной политики, в которую я постановил себе не слишком вникать, рассматривая местную русскую общину лишь как отделенную часть самой России. Моя соседка легким шепотом в ответ на мои расспросы объяснила мне, что демонстративная сдержанность и столь же намеренно подавляемая эмоциональность, а также излучаемая наружу доброжелательность и как будто собственная облученность чувством долга перед Богом и его творениями человеческого рода являются (вместе с длинным платьем, париком и прикрывающими локти рукавами) неизменным знаком принадлежности к клану религиозных иудеек национально-патриотического направления. И только выражение неизбывной печали на лице явно связывало г-жу Трембовлер-Амир с русской традицией. С высоты своего необычного для мелковатого здешнего народа роста, моя новая знакомая утверждала, что твердость в вере стирает печаль даже с лиц вдов, чьи мужья погибли в террористических атаках.
– Религия евреек, рожденных на этой земле, где ныне проложена автострада еврейской истории, – так поэтично начала она эту фразу и в том же духе продолжила, – религия эта – металл, отлит же он в формах, глина для которых добыта из недр Иудеи и Самарии.
В голосе ее явственно звучала гордость, но преобладало, как мне показалось, – любопытство.
Г-жа Трембовлер в своей короткой и, надо отметить, – не очень выразительной речи (возможно из-за усталости и тревоги, причиной которой была объявленная болезнь одного из ее детей, из-за чего она покинула собрание, как только закончила выступление и ответила на вопросы) – отвергла оскорбительное предположение, будто ее муж мог быть игрушкой в руках своих политических противников и антиподов. Она заметила также, что конспирационный бестселлер об убийстве премьера она читала (или только начинала читать), но обнаружив более пяти ошибок и неточностей на одной странице относительно фактов, ей лично хорошо известных, перестала относиться к нему серьезно. Тем не менее, как верная и преданная жена она не могла не использовать все средства, которыми надеялась облегчить участь супруга, и заявила, что муж ее, несомненно, нажимал на курок револьвера, наставленного на премьер-министра, но нельзя наверняка утверждать, что именно произведенные им выстрелы привели к смерти последнего. Она пожаловалась на то, что никто в этой стране не желает заново открыть дело и рассмотреть все обстоятельства, которые поставили бы под сомнение прямую зависимость между выстрелами мужа и гибелью главы правительства. Проявив вполне русское благородство, она отметила, что в отличие от дела об убийстве Джона Кеннеди, никто из причастных к происшествию на площади царей Израилевых должностных лиц и свидетелей, насколько ей известно, не исчез и не погиб при таинственных обстоятельствах.
Такова современная русская декабристка! Еще раз повторюсь – я сознательно отказываюсь вникать в данном случае в суть происшедшего, относительно которого, как уверил меня Инженер, общество местное едино во мнении и видит в данном преступлении сверх обычного душегубства покушение на принцип демократического, а не насильственного разрешения политических противоречий. Мое сомнение относительно искреннего присоединения русских к столь вегетарианскому пониманию политической борьбы тут же нашло подтверждение, когда один из присутствующих в коротком, но прочувствованном выступлении выразил свое уважение мужу г-жи Трембовлер. Последняя выслушала его речь весьма благосклонно, и соседка моя откровенно рассмеялась, наблюдая эту сцену и вызвав этим укоризненный, как мне показалось, взгляд на себя Ларисы Трембовлер. Но может быть, мне это действительно только показалось, потому что выражение укоризны, кажется, вообще не сходило с ее лица.
Осторожным жестом я хотел призвать соседку мою к сдержанности, но, видимо, не слишком осторожным было это движение, потому что рука моя нечаянно ткнулась сразу в оба ее колена (юбка не закрывала их), она же, явно шутя и насмешливо взглянув на меня, ухватила и легонько сжала мою руку своими коленами и не отпускала какое-то время. Улыбка сообщила ее профилю шаловливое и совсем необременительное, несмотря на смелость ее внезапной выходки, свечение, а в мою ладонь медленно перетекало тепло ее ног.
Господи, но что мне делать с этим неожиданным и таким земным твоим подарком? Я не стал расспрашивать Инженера об этой женщине и вскоре вовсе забыл о ней.
Mon ami!
Упомянутая книга г-жи Гутиной пропитана гордостью за «своих», и этим очень напоминает мне две гордости собственно русских: большевистскую – за Россию Советскую в сравнении с царской (до 1914-го года) и постперестроечную гордость патриотов-почвенников за Россию царскую (до 1914-го года) в сравнении с Советской. В частности привлекли мое внимание ее более чем сочувственные отзывы о русских «токбэкерах, иногда использующих неконвенциональное оружие в виде мата» в борьбе с оппонентами. Противопоставляя глубокую народность виртуальных партизан (Нелли Гутина и Денис Давыдов, сходство и различия – обдумать!) рафинированным московским еврейским интеллектуалам, которых она характеризует как «любящих демонстрировать свое интеллектуальное превосходство и делающих это весьма высокомерно», автор прибавляет:
Поделиться книгой: