Ненумерованные письма маркиза Кюстина

Еще два вопроса задал я Инженеру: зачем было Либерману прерывать столь удачно начатую политическую карьеру и как удалось ему мобилизовать начальный капитал для столь широкой коммерческой деятельности. Во втором вопросе мы достаточно быстро пришли к удовлетворившему нас обоих заключению, согласившись, что политический капитал вполне способен заменить начальный, уход же г-на Либермана из партии, для реанимации которой он столько сделал, Инженер с выражением задетого достоинства на лице (русского коллективного в данном случае) объяснил вспыхнувшей завистью к «русскому выскочке» со стороны старой партийной бюрократии.

В следующем разделе статьи сообщалось об инциденте, когда г-н Либерман «заехал по физиономии» (формулировка Инженера) двенадцатилетнему мальчику, ударившему его сына. Оплеуха, надо полагать, была достаточно увесистой, если сбила с ног малолетнего хулигана. В голливудском фильме «Казино» разгульный образ жизни доводит героя Джо Пеши до того, что ему уже не удается, как бывало раньше, сбить с ног человека одним ударом. Но здесь у тяжеловесного министра национальной инфраструктуры в противостоянии с неполовозрелым щенком, разумеется, не должно было возникнуть никаких проблем. Инженер никак не комментировал этот эпизод, но не требовалось быть великим физиономистом, чтобы прочесть в его заскучавшем взгляде пассивное сопротивление либеральным западным догмам воспитания. И опять я промолчал. В тот же вечер нам случилось посмотреть по телевизору передачу о девочке, от которой в Москве сразу по рождении отказалась мать. Поскольку в своем заявлении последняя указала, что отец ребенка – еврей, десятилетняя девочка была вывезена волонтерской организацией в Еврейское государство, где продолжалось ее сиротское детство в местных приютах. В двадцать пять лет она решила разгрести палую листву своего прошлого, и при содействии телевидения попала в тот детский дом, где провела последние семь лет в русской столице. Встретили ее там доброжелательно и приветливо, но она в десять минут устроила дикий скандал, напомнив, как избивали ее здесь и обнимая и целуя единственную за все детство воспитательницу, подарившую ей ощущение бескорыстной любви. Она вспоминала, как та взяла ее однажды домой, чтобы показать, как лепят русские пельмени. Это был все тот же эффект столкновения культур, действие какового на собственном примере испытал я в России 170 лет назад. С горечью вспоминал я позже, как проведя в России совсем недолгое время и привыкнув к тамошним, как ныне говорят, культурным кодам, сам стал соучастником жестокого обращения с ребенком и животным. Что говорить об ошарашенных воспитателях и администраторах? Они честно и искренне были возмущены тем, что хлеб-соль их так грубо отвергнуты, что из всех семи лет она помнит лишь меры физического воздействия, с помощью которых оберегались беззащитные существа от собственной детской разнузданности, агрессии и эгоизма. И когда, вообще, пара синяков служила в России серьезным поводом для широкой общественной дискуссии? Я не стал обсуждать с Инженером новейшие подходы к вопросам детского воспитания.

Последними были разделы об уголовных расследованиях против г-на Либермана и обвинения его в антиарабском расизме. Уголовные расследования были так растянуты во времени, обвинения так мелки, что все это сильно смахивало на петушиные бои, в которых вместо металлических наконечников, надеваемых на шпоры настоящих боевых петухов, используются наконечники юридические, которыми только и можно ранить до крови носорожью кожу настоящего политика. Что же до расизма, то я надеюсь исследовать сей аспект мировоззрения г-на Либермана в дальнейшем. Мне он интересен еще и тем, что во времена давнего моего путешествия в Россию и собственный мой подход к проблеме был совсем иным и весьма отличался от ныне принятого. И тогдашнее мое утверждение, что русским позволено покорять отсталые народы, но недопустимо завоевывать поляков, опередивших русских в продвижении на пути цивилизации, ныне решительно отвергается Господом и под незримым влиянием его – мировой общественностью. 

Дорогой Господь!

Помнишь ли ты, mon ami, серию карикатур Домье, на которых лицо короля-гражданина Луи-Филиппа постепенно превращается в грушу? Мне удалось разыскать фотографии г-на Либермана со спины в Интернете в статье г-жи Маши Гессен на сайте Snob.ru. Я мысленно попытался проделать аналогичные и напрашивающиеся мысленные трансформации, превращающие господина на фотографии в медведя, но остановился на полпути. То ли сочувствие к свергнутому королю-груше удержало меня, то ли опасение: бурый русский медведь – не безобидный орлеанский фрукт.

Полагая, что человек максимально раскрывается в своих конфликтах с другими людьми, я спросил, с кем больше всего враждует г-н Либерман. Подумав, Инженер ответил: «Пожалуй, с Эхудом Бараком».

Так, знакомимся: Эхуд Барак, родился, рос в кибуце, в школе учился неохотно, позже, будучи офицером, окончил университет в Иерусалиме (физика, математика), затем в Стэнфорде (экономика, системный анализ). В армию пошел пехотинцем, затем перешел в элитное подразделение, стал его главой, участвовал во всех войнах своего времени, возглавлял штурм захваченного самолета, был организатором диверсионных рейдов, в том числе, очень известных, возглавлял Управление планирования Генштаба, военную разведку, Центральный военный округ, закончил военную карьеру на вершине пирамиды – начальником Генштаба. Еще генералом участвовал в разработке условий мирного соглашения с соседней Иорданией, в рамках последовавшей политической карьеры был министром внутренних, затем – иностранных дел, и наконец – главой правительства. В последнем качестве, премьер-министра, за полгода вывел из Ливана войска по согласованию с международным сообществом после затяжной (девятнадцатилетней) вялотекущей войны. Незадолго до назначенного срока отхода цепная реакция развала воинских подразделений ливанских союзников поставила армию перед дилеммой – вводить дополнительные армейские подразделения на место южно-ливанцев или ускорить отход. Было принято второе решение, ставшее причиной последующих обвинений Барака со стороны его оппонентов в «позорном бегстве». Попытался заключить окончательное мирное соглашение с палестинцами, но ни предложенные Бараком уступки, ни личное обаяние главного посредника, президента Клинтона, не привели к успеху. Провал переговоров был началом заката настойчивой, напористой, поэтапной и до того всегда восходящей карьеры Эхуда Барака. Работавшие с ним люди сравнивали его с совершенной логической машиной, в значительной степени обделенной необходимейшим даром политика – человеческим обаянием. Сатирики с наибольшим удовольствием обряжали его в одеяния моего знаменитого соотечественника – Наполеона Бонапарта.

– В чем же состоит их конфликт? – спросил я Инженера.

Невесть отчего родившаяся в душе игривая веселость накатила вдруг на меня. Дурачась, я попросил Инженера для начала вскрыть филе («файл» и «открыл» – важно поправил меня Инженер) с переводом на русский язык книги Либермана «Моя правда». Инженер не почувствовал перемены в моем настроении, зато переводчик книги Либермана, надо полагать сразу обратил внимание на две мины, заложенные в этом названии. Потому, чтобы равноудалиться от ассоциаций как с газетой «Правда», так и с известным программным документом «Моя борьба», переименовал его в «Ничего, кроме правды», чем еще и придал названию книги оттенки искренности и проникновенной взволнованности. Но что за странная любовь у г-на Либермана к историческим брендам, проявившаяся и в выборе названий для основанных им коммерческих предприятий? Я размышляю об этом сейчас, когда печатаю эти строки. Тогда же, продолжая развлекаться, я сказал Инженеру, когда книга г-на Либермана была уже на экране:

– Жми на бинокль! В этой щели напиши по-русски: «Барак». Теперь дави вот эту клавишу-толстушку!

Упоминаний о Бараке, сделанных в критическом стиле, в книге Либермана (поддавшись настроению, я перестал называть его господином) было много, его правительство был названо «самым бездарным и вредоносным в истории страны».

«На волне лихой, умело спланированной и щедро оплаченной пропагандистской атаки, к власти в стране пришел политический авантюрист новой формации Эуд Барак, за год своего правления (с июня 1999 года) приведший страну к краю пропасти».

«Надо отметить, что премьер-министр Израиля Эуд Барак вообще приложил немало усилий для того, чтобы убедить арабов в том, что к угрозам с нашей стороны прислушиваться не стоит».

«Я хотел бы обратить внимание некоторых депатутов-арабов на то, что народ у нас не так глуп, как им кажется. Если они судят о нашем народе по правительству Барака, то они ошибаются… В отличие от правительства, народ понимает, что вся ваша деятельность направлена на уничтожение Государства Израиль… Вы — это террористическое звено в Кнессете. Вам угодно считать себя палестинцами — так скатертью дорога — отправляйтесь в Палестину. Я готов на свои деньги приобрести вам билеты в одну сторону». (Из выступления в Кнессете)

Но по-настоящему увлек меня отрывок одного из интервью, вместе с текстами публичных выступлений, по-видимому, присоединенных к книге из-за небольшого размера последней (то же самое веком раньше пришлось сделать Муссолини со своей куцей «Доктриной», по изобилию логических повторов к тому же могущей поспорить с количеством клопов в подворьях николаевской России). Я расчленю теперь этот небольшой отрывок на отдельные фразы, так мне будет легче их анализировать и выдвигать догадки по поводу конфликтующих сторон.

Итак, Либерман сообщает интервьюеру:

«У меня как-то была мимолетная беседа с Бараком».

Эта сцена в духе тогдашнего ребячливого настроя немедленно представилась мне детской мультяшкой. Храбрый медвежонок из оппозиции высоким голосом травести останавливает огромного угрюмого, необщительного и бирюковатого суслика премьер-министра:

– Эй! Бар-бар-барак! Стой!

– Чего тебе, Топтыжкин?

– Хочу это... вопрос задать?

– Ну?

«Я сказал ему, давай, мол, отбросим на минуту наши политические расхождения. Возможно, прав ты, возможно, прав я.»

Ах, какая же это прелесть, что не только в мультфильмах медвежонок сержант запаса может одной фразой поставить себя на одну же доску с хомяком генерал-лейтенантом! Октябренок (пионер? комсомолец?) Эвик – с генсеком Эхудом! В жизни, я знаю, Либерман гораздо крупнее Барака, его прозрачные светлые глаза (видел по телевизору), похожи на те, от которых сжималось сердце при просмотре итальянского сериала «Спрут», когда появлялся на экране этот жуткий мафиози-альбинос, обидчик малолетней дочери комиссара Каттани. Но все же, все же...

«Вот, у тебя так много исследовательских организаций, тоскующих от бездеятельности: Военная разведка (АМАН), ШАБАК, МИД, Мосад. Я в этом кое-что смыслю и могу утверждать, что огромное большинство документов, разрабатываемых ими, идет прямым ходом в корзину».

Еще бы ему не смыслить! Отец-основатель «Дранг нах Остен Исраэль» – и не смыслил бы! Серьезность возвращается ко мне, то есть – даже ко мне, постороннему (и потустороннему) маркизу, когда деятельность спецслужб страны, одной из которых в прошлом руководил Барак, мимоходом понижается в значимости до уровня мусорной корзины в утверждении одного из двух ведущих беседу героев, того, что на глазах вырастает из пушистого мишки в бурого тяжеловеса русских лесов, когда другой – тот, что пониже ростом, несмотря на свою высокую должность и воинские регалии, – съеживается до размеров серьезного и важного, а все-таки суслика.

«Поручи им провести «штабную игру». Задача: ответить на вопрос, куда мы придем через 10, через 20 лет? ... Поручи этим четырем организациям выстроить вероятные модели развития».

Молодой растущий политический организм диктует задание на глазах зарастающему плесенью премьер-министру.

«И не говори мне, к каким выводам они придут. Я хочу только знать, что эти выводы к тебе поступили».

Г-н Либерман (он теперь – опять господин в моем изложении) проявляет похвальную скромность, не требуя отчета о выполненном задании.

«Знаете, как он реагировал? Помахал этак ручкой – наполовину пренебрежительно, наполовину неопределенно».

Вот! Вот оно – невыносимое высокомерие Эхуда Барака, 14-го премьер-министра Еврейского государства. Кстати, через шесть лет после выхода книги г-на Либермана началась ни одной разведкой мира не предсказанная «арабская весна» и затяжная гражданская война в мертвой хваткой, казалось бы, схваченной спецслужбами Сирии. В другом месте той же книги г-н Либерман сообщает, что с этой же идеей он обращался, и не раз, не только к Эхуду Бараку, но и к Шимону Пересу. Реакция их, по словам г-на Либермана была идентичной. Несравненно более компанейский и расположенный к беседам с молодежью Перес, терпеливый, хоть и склонный к наставительному тону в общении с нею:

«…отвечал мне в таком примерно духе: «Брось, они же ни разу не смогли толком предсказать, что будет — мир или война».

Итак, в привычных для француза категориях допустимо ли сформулировать, Господи, следующий итог: безмерно заносчивый и честолюбивый император-выскочка против непрошибаемо-непротыкаемого народного витии, вожака санкюлотов?

Личные отношения Авигдора Либермана и Эхуда Барака представляются мне любопытными еще и по той причине, что они своеобразно и забавно напоминают многолетний и нескончаемый конфликт России с Западом. Конечно, я знаю, Господи, – ничто не повторяется в сотворенном твоей бесконечной мудростью мире.

Ненадолго хватило меня в стремлении заканчивать письма краткими резюме. Видимо, постоянство и приверженность порядку не входят в число твердо усвоенных мною добродетелей. Не стану больше утомлять тебя стилистическим аппендиксом, изобретением которого, признаюсь, поначалу очень гордился.

Добрый вечер, Господи!

Утро началось с победного взгляда, которым встретил меня Инженер, читавший новости в Интернете.

– Вот, пожалуйста! – воскликнул он. – Только Либерман и умеет решать проблемы.

Речь шла о том, что бывшему главе Мосада была сделана экстренная операция по пересадке печени в Минске. Она стала возможна благодаря прямому обращению министра иностранных дел Либермана к белорусским властям. «Батька Лукашенко», как называют его в русской прессе, лично распорядился поставить главу иностранной разведки на первое место в очереди на трансплантацию, и уже через пару дней донорский орган был в распоряжении врачей.

– Ему отказали у нас и везде на Западе, – Инженер едва сдерживал чувство гордости, такое знакомое мне, такое русское, такое родственное всеобщему ликованию, которое охватывает любой несчастливый народ, когда его футбольная команда выигрывает в блестящей европейской столице.

– Но почему же ему отказали здесь и в Америке, и в Европе?

– Там и здесь не делают такие операции после шестидесяти пяти... ну, и очередь, наверно, – неуверенно добавил Инженер.

– То есть белорусский диктатор, возможно, обрек на смерть кого-то из своих граждан, ожидающих пересадки?

Инженер замер, словно замерз на секунду, он, видимо, сопротивляясь, все же примерил на себя тяжесть такого решения, и она явно оказалась для него непосильной. Ему не хотелось, чтобы кто-то умирал из-за него в Белоруссии, но и цинизма для презрительного отношения к «чистоплюйству» тоже недоставало. Он задержал воздух в легких, боясь, что выдохнув, обнаружит облегчение от того, что не ему, а г-ну Либерману пришлось проявлять инициативу в этой ситуации.

– А завтра, – продолжил я, – белорусский президент обратится к господину Либерману, с просьбой, например, чтобы ваш посол в Минске заявил, что ему ничего неизвестно о политических репрессиях в стране.

– Мы не вправе брать на себя роль наставников белорусов в вопросах коллективной морали и общественного устройства, – мой вопрос будто снял наконец с плеч Инженера груз собственной его ответственности.

– Это лично вами выношенная мысль? – признаю, не самым вежливым образом спросил я моего гостеприимного хозяина.

– Так говорит Либерман, – оправдал Инженер мое предположение.

Стоило ли мне на таком болезненном примере предлагать Инженеру сравнение принципов власти закона с «телефонным правом» и жизнью «по понятиям»? А как я поступил бы в такой ситуации? А ты что скажешь, Господи?

Но уже через минуту я снова стал сердиться, заподозрив, что неприятие в душе Инженера (в строгом соответствии с русской традицией) рождает не привычное русскому человеку неравенство высокого государственного чиновника и рядового гражданина, а отвратительная западная публичность, выставившая на всеобщее обозрение, словно непристойный гомосексуализм, неизбежную изнанку жизни. «Оld habits die hard», думал я. Русские привезли сюда Россию, и скоро с традициями ее общественного устройства они не расстанутся. Вывернутое наизнанку печальное утверждение Дантона по-русски должно бы звучать так: куда ни двинемся, повсюду несем мы отечество на подошвах своих башмаков!

Меня так и подмывало спросить Инженера, уверен ли он, что будучи главой правительства, г-н Либерман не решит подобным же образом проблемы двух-трех нужных американских конгрессменов уже здесь и уже вполне по-русски, то есть без всякой огласки. Но опасение разрушить устанавливающееся между мною и Инженером доверие и даже начатки личной симпатии остановило меня. Я опасался, что он обидится, замкнется, станет подозрителен и осторожен со мной, и предпочел промолчать.

Я почувствовал, как развивающееся разочарование в Инженере невольно вырастает во мне в привычное недоверие к русским вообще, снова они стали казаться мне упрямыми доктринерами, топором вырубленными немцами. Сам Инженер представился мне в тот момент личностью без воображения, человеком ограниченным. В сад его, говорил я себе, залетают порой удивительно раскрашенные, прямо таки – райские птички, но он их как будто и не замечает. Исчезни из мира весь род птичий за исключением голубей и кур (мясо индейки, знаю, Инженер не любит) – думаю, вряд ли обратит он внимание на пропажу. А тут еще вышел из строя большой холодильник на кухне, и пока не приобретен новый, мы обходимся малым, стоящим в нише на втором этаже. Каждое утро теперь Инженер спускается по лестнице с неизменными двумя помидорами и огурцом в одной руке и банкой зернистого творога в другой. Если его окликнуть в этот момент, он наставляет на меня зеленый фаллос с двумя красными яйцами. Я бы принял это за издевку, если бы не был уверен в его младенческой невинности. Черт дернул меня не так давно, на Небесах еще, ознакомиться с иносказанием «Роман» писателя Сорокина, аллегорически описавшего переход России из XIX-го века в XX-й, и будучи натурой по-европейски впечатлительной, я стараюсь не смотреть, как кромсает Инженер овощи для салата и затем поливает их текучим творогом.

Я взял себя в руки – Дантон Дантоном, а я здесь, чтобы изучать Россию.

– Можем ли мы вместе взглянуть на ваши русские газеты? – попросил я Инженера.

– Я не покупаю газет.

– Отчего же?

– У меня и так массу времени отнимают телевидение и Интернет, на газеты уже духу не хватает, – оправдывался Инженер. – К тому же приятель мой, Е. Теодор, советует не читать до обеда русских газет, – добавил он, подождал моей реакции, а затем улыбнулся, будто процитировал сейчас Расина или Корнеля, а я этого не заметил, не угадал и не оценил.

– А ивритские газеты приятель ваш рекомендует читать хотя бы и после обеда?

– Их мне читать трудно, – сознался, совестясь, Инженер, – вот я никаких и не читаю! – воскликнул и рассмеялся неожиданно радостно.

Не думаю, чтобы Инженер экономил на газетах – вижу в этом веяние времени, печатный станок Гуттенберга обречен. Вчера на моих глазах Инженер за несколько минут скачал из Интернета двадцать два тома сочинений Льва Толстого в свою электронную книжку.

– А что вы смотрите по телевидению? – поинтересовался я.

– Новости, реалити, иногда – фильмы.

– Русские реалити? – оживился я.

– Нет, русское реалити здесь – это только Либерман. Я смотрю местные программы, там тоже всегда есть русские, но уже не нашего поколения, молодежь, а они уже – не совсем наши. Я, знаете ли, тоже принял однажды участие в реалити, нужен был сторонник Либермана моего возраста из русских. Меня взяли, но я вылетел первым.

– Из-за Либермана?

– Нет, видимо, из-за животных. Я разругался там с одним типом, который овечку (совсем как живая была!) брал с собой в постель из салона на ночь, наорал на продюсера за то, что они рыбке в аквариуме спать не дают, мучают ее ярким освещением. А за Либермана вступиться так и не успел, хотя было перед кем: был там актеришка, который читал стихи про капиталистического Молоха, про нефть вместо крови и умильную физиономию строил, когда открывал Коран. Я не уверен, не держал ли он его при этом вверх ногами, это я уже из дома по телевизору наблюдал. Еще была там женщина одна, которая за права палестинцев борется, и была арабка, так вот арабку-то она и терроризировала больше всех за якобы конформизм последней. А-а! – обреченно махнул рукой Инженер.

– И что русская молодежь, дети ваши, например, они, действительно – другие уже?

– Ну, в общем – да.

– Но они голосуют за Либермана?

– Вряд ли, но это пока не так уж существенно, их на данный момент не более процентов двадцати от общего количества наших здесь. Так что вы не опоздали, если вас интересуют настоящие русские.

Это не я не опоздал, это мудрость Господня никогда не опаздывает, хотел возразить я, но удержался.

– Что представляет собой здешний русский Интернет?

– Все, кого я знаю, начинают с портала Zahav.ru.

Инженер открыл список Favorits и щелкнул мышкой. Открылась страница в желтеньких тонах. Так, наверно, и полагается выглядеть солнцу русского Интернета. Справа под солнцем размещались небольшие, прямоугольной формы лоскутные участки пяти новостных сайтов, далее – за новости туризма и компаний был задвинут шестой – ностальгически, должно быть, действующий на русскую душу еврея призрак былого теперь уже диссидентства – Русская служба BBC.

– Что они собой представляют? – спросил я. – Придерживаются ли каждый из них определенной политической ориентации?

По поводу первых трех (NEWSru, MIGnews и Курсор) мнение Инженера было, что они, пожалуй, нейтральны, там сообщаются новости, имеется обзор большой прессы, приводятся переводные статьи.

– Честная бедность! – вдруг воскликнул Инженер и радостно заулыбался.

Я смотрел на него во все глаза, пытаясь понять, чем вызвано его внезапное веселье – удовольствием от собственного остроумия или снисхождением обладателя практической, прямо затребованной обществом и им вознаграждаемой профессии к вольной добродетели, чей неизменный удел – скромность и стесненность в средствах.

– Понимаю, – попытался я спровоцировать Инженера, – в бедности всегда есть что-то досадное, и она всегда немного скучна.

Но Инженер уже, кажется, устыдился своей бестактности, к тому же, проявленной им в присутствии иностранца. Однако! «Честная бедность!» А ведь и Инженеру, оказывается, не чужда афористичность в определениях. Это русское приобретение, сделанное ими во Франции два с лишним века назад, надо отметить, прижилось в их общественной жизни. Остроумие политических анекдотов сыграло, пожалуй, немалую роль в крушении русского коммунизма. И даже господин Либерман, как сообщил мне Инженер, несмотря на признанную скромность его лексикона во всех известных этому деятелю языках, удостоился в местной прессе титула «вербального пироманьяка» (кажется, когда с парламентской трибуны послал в преисподнюю главу Египта лишь за то, что тот отказывается посетить с официальным визитом еврейское государство). Грубость – тоже своего рода афоризм, особенно, в устах русских.