Помоги проекту - поделись книгой:
Е. Теодор Бирман
НЕНУМЕРОВАННЫЕ ПИСЬМА МАРКИЗА КЮСТИНА
(Отчет о путешествии к русским евреям на Ближний восток)
По прошествии едва ли не двухсот лет (ста семидесяти трех – к удовлетворению педантов) мне захотелось вновь посетить Россию, но тамошнее общество категорически отказалось выдать мне въездную визу, объявив меня неисправимым клеветником, а мой честный и непредвзятый отчет о предыдущем путешествии – Библией русофобов. «Собака Кюстин» – не самый громкий из титулов, пожалованных мне русской публикой того времени после выхода в свет моих путевых заметок «Россия, 1839».
Однако, уступая моей настойчивости, Отец небесный, высоко оценивший былую мою несгибаемую земную веру в него, нашел для удовлетворения моей прихоти подходящую по его мнению замену, позволив мне спуститься на Землю Обетованную, с которой Небеса издревле поддерживают режим особых отношений, сходный с тем, что принят в Британском Содружестве наций, и в которой вот уже двадцать с лишним лет как обосновались выходцы из России в количестве более миллиона. «Столь пытливому уму как ваш, дорогой маркиз, – сказал он, – даже любопытней будет исследовать интересующий вас предмет, имея дело не с ним самим, а знакомясь лишь со слепком ладони, вдавленной в незастывший бетон. Вы почувствуете себя охотником, не видящим объекта охоты, но преследующим его по отпечаткам, оставляемым на нильском песке, занесенном морскими течениями в любезные мне края. Если повезет, найдете, может быть, длинный след зада его, соскользнувшего по зыбкому склону бархана».
Несколько слов о Небесах смертным жителям Земли. Как давнишнее посещение России и знакомство с деспотическим управлением ею, с тиранией, пропитавшей все поры ее общественного устройства, открыло для меня странное тождество: аристократ и роялист во Франции – равен русскому революционеру и республиканцу, – так вознесение на небеса едва не обратило меня в агностика, уж больно отлично оказалось устройство горнего мира от земных представлений о нем. Не будучи в силах, да и не желая нарушить внешнеполитические принципы Повелителя Вселенной, я не стану вопреки воле его сообщать вам подробности о том, что каждому из вас предстоит узнать рано или поздно о мире, лежащем за пределами земной жизни. С величайшего дозволения упомяну только о поразившем меня до глубины души теплом и непринужденном рукопожатии, которым встретил меня Предвечный, о простоте в обращении, особенно в отношениях его с вновь прибывшими, ибо ему крайне неприятно все еще имеющее хождение на Земле представление о нем как о неограниченном деспоте, способном одарять людей незаслуженными благами и наказывать несправедливыми казнями. Однажды мне случилось напомнить ему ужасную речь его, обращенную к Йову. Нужно было видеть, как он смутился. «Другие были времена, – сказал он, – и я тогда был другим». Гораздо позже, перед Второй Мировой войной, он ответно уколол меня, сказав, что моя «Россия, 1839» по количеству необоснованных и предвзятых обобщений ближе к «Протоколам сионских мудрецов», чем к объективным запискам, каковые должны выходить из-под пера путешественника, твердо стоящего на почве реальных фактов и по живой почве передвигающегося. Свидетельствую: земной поединок двух предположений – о принципиальной неизменяемости совершенного Бога и о развитии, как одном из атрибутов божественного совершенства, – более неуместен. Истина заключается во втором утверждении.
В свете сказанного (тончайшей полоски света из чуть приоткрытой двери) пусть не удивляет вас мое простое и сердечное обращение к Всевышнему, оно не амикошонство хама, не наглость розничного торговца. Быть с Вседержителем на короткой ноге – ныне обычная привилегия всякого смертного, если в земной своей жизни он был достаточно честен и не слишком зол. «Мне выказывайте ровно столько почтения, сколько друг к другу имеете», – говорит Предвечный.
Mon ami, Вседержитель!
Мой спуск на Святую Землю был легок и быстр, он был похож более всего на скольжение по водяному желобу, хотя случались и неровности. Вижу твою лукавую усмешку из-за того, что я не назвал контактировавшие с моим седалищем неровности досадными. Но кому как не тебе обязан я всем, всем, всем... и этим тоже... В своих давнишних записках я многократно уверял читателя в своей честности, что по ироничному твоему замечанию – верное свидетельство: этому человеку есть, что скрывать от других. Я счастлив, что ныне на Земле гомофобия в приличном обществе не в чести, а ведь когда-то это было негативное чувство, по интенсивности превышавшее пренебрежение белого человека к чернокожему африканцу или благородное презрение христианина к еврею. Мой дорогой, мой любезный друг Господь, не милостью твоей движется ныне вперед человечество, но поощряемое излучаемым тобою теплом и бесконечной благожелательностью!
Знаю, используй я для письма привычные перо и чернила, рука моя помимо воли взмывала бы, чтобы повыше вознести верхнюю планку в словах «Ты» и «Тебе», будто стремясь приблизиться к горней выси, в которой обитаешь. Уж такую власть над нами имеют культурные наши привычки! Но эта кнопка-клавиша «SHIFT», забавно напоминающая скамеечку для ног моей старящейся матушки! Я несколько раз отщелкал: «Ты, Тебе, Ты, Тебя, Ты, Тобою» – нет, машинная эта почтительность пришлась мне не по вкусу. Как беззаконно вылезшие (еще с зеленой краскою на голове) шляпки гвоздей, скрепляющие части садовой ножной скамеечки, торчали бы эти «Т», царапая внимание, смущая и отвлекая тебя от содержания писем. Из-за упражнений со славной игрушкой текущего земного времени, на которой печатаю (какое обязывающее слово!), я и задержался так основательно с первым своим посланием. Но теперь – обо всем по порядку.
В духе времени было бы не описывать словами предуготовленного мне твоей неизменной заботливостью провожатого, который, как было обещано тобою, уже поджидал меня в конце невидимой смертному глазу трубы, а поместить несколько его фотографий в Picasso. На этих фотоснимках он был бы запечатлен как в мгновения нечаянные и в позах непринужденных, так и прямо позирующим для объектива цифрового фотоаппарата. Но так же, как в своих прижизненных записках я не рискнул воспользоваться новым языковым стилем Бальзака и Стендаля, так и сейчас не возьму в руки этот изумительный по совершенству предмет, дабы не выглядеть глупо и неестественно. Довольно с меня компьютера. Да, я все еще чуждаюсь русской страсти жадно хвататься за новейшие произведения цивилизации и употреблять их неподходящим образом при несоответствующих их духу и назначению обстоятельствах. Иными словами, я боюсь, впав в грех дурного вкуса, построить свой собственный Петербург, греко-римский призрак на финских болотах, город-фантом – искусственный бриллиант холодной империи, каким он увиделся мне в столь далеком ныне 1839-м году.
Итак, провожатый мой был, разумеется, еврей, об этом без труда можно было бы догадаться, помести я все же его фотографии в Picasso, но в соответствии с декларируемой мною задачей нынешнего путешествия, я буду встречаться исключительно с выходцами из России и условно стану называть их «русскими», в дальнейшем уже не прибегая даже к кавычкам.
Позже я попросил моего спутника рассказать о фамильной истории его семейства. Не так уж интересовали меня предки его самого и его жены (если я правильно запомнил: Хая, Гитл, Блюма, Ривка – женщины и Аврум, Хаим, 2*Иоселе – мужчины), сколько хотелось мне удостовериться в отсутствии в его родовом древе славянских корней, которые обложили бы данью неизбежной апологетики его личное отношение к русским. Из вышеприведенного перечисления я мог заключить, что я могу быть совершенно спокоен относительно независимости его суждений в отношении русских и французов, хотя последний аспект не представляет интереса с точки зрения целей и замысла моего путешествия.
Итак, увидев перед собою внезапно материализовавшегося маркиза, мой Вергилий рефлексивно почесал седой нимб своих волос сначала позади уха, потом еще и пониже лысины (которую я обнаружил позже, так как ее геометрический центр приходится на макушку), смутился непроизвольными этими жестами, но вместо того, чтобы обуздать суетливость, еще и чиркнул рукой по брюкам, устраняя возможную влажность ладони, и наконец приветливо протянул мне руку. Презрение к антисемитизму, русская версия которого (презрения, конечно, а не антисемитизма) столь убедительно представлена писателем Набоковым в воспоминаниях о своих родителях, было, понятно, не новостью и для образованного, получившего хорошее воспитание француза уже и в мои земные времена, поэтому я ответил сердечным пожатием. Помня давнее обидное высказывание моей французской современницы о том, что рука моя не столько пожимает, сколько липнет, я старался, чтобы сей первый знак расположения был искренен и энергичен.
После: «Parlez-vous français? Good morning, sir! Как поживаете, уважаемый маркиз?» – стало ясно, что единственным выходом для нас является использование языка Туманного Альбиона.
– Вам не пришло в голову выучить русский, воспользовавшись, например, переводом вашей собственной книги? – поинтересовался Вергилий. – У вас было достаточно времени...
Да, узнаю русского, – первым делом он атакует иностранца обидой на скупость восторгов, выказываемых им в отношении русской культуры и недостаток прилежания в ее изучении. Русская культурность, признаю, существует, но она бывает довольно утомительна, а порою и несколько назойлива.
– Мы не склонны изучать языки, носителей которых почитаем людьми, лишь недавно отошедшими от варварства. Многие ли из вас выучили арабский? – я и в прошлое свое путешествие к русским заметил, как быстро от тесного общения с ними я теряю европейскую учтивость и европейские приемы общения.
– Почти никто, только Ксения Светлова, – сознался он и пояснил, что г-жа Светлова – ведущий арабист здешней русскоязычной прессы.
Английский его был чуть лучше автоматического перевода Google, то есть, понять его можно было, усладиться его изысканностью – сложно. Он не сдавался.
– Русская литература – не беднее французской, – буркнул он.
– И так же первична, как архитектура Петербурга.
Об этом я мог бы догадаться заранее, это мне знакомо – первый же встреченный мной русский станет разглагольствовать по поводу великой русской литературной традиции и выведет из равновесия даже столь сдержанного человека, как я.
– Даже Пушкин ваш с точки зрения стиля и тем неоригинален, – прибавил я в сердцах. Это было неопасное, но опрометчивое высказывание. Так однажды я попытался поймать падающий с верхней полки кухонный нож, прижав его животом к буфету. Почему не ловил рукою? Руки заняты были бокалами, прислуга отослана. Тогда обошлось, обошлось и сейчас.
– Вы не можете почувствовать волшебства языка Пушкина, – снисходительно повел плечами русский.
– Эту тему мы уже обсудили, – бокалы поставлены на стол, нож, не повредивший одежду и брюшную полость, водворен на исходное место, следовало в свое время попенять прислуге – ножи не должны храниться так высоко, а мне сейчас в беседах с русскими не стоит задевать ни Пушкина, ни Гоголя, ни Тургенева, ни Толстого, ни Чехова, ни многих других.
Кстати, когда имя Гоголя мой ныне вступивший в должность уполномоченного по связям с русской общиной проводник упомянул в беседе со мною, я заподозрил, что он уже в курсе относительно моей сексуальной ориентации. Мне показалось даже, что он при этом взглянул на меня испытующе, ожидая сочувственного моего отношения к судьбе писателя. Легким поклоном я подтвердил свое участливое и сострадательное отношение к личной трагедии Гоголя, которое в сочетании с почитанием моим спутником слога и юмора сего титана русского слова, по моим расчетам должно было послужить укреплению чисто человеческой симпатии между нами. Но я ошибся тогда в своей догадке.
– Каким образом вы здесь оказались? – поинтересовался я.
– Мне приснился Бог, он поджег простыню на моей постели с четырех сторон и прогремел с потолка: «Поди туда-то, встреть того-то. Будешь ему Вергилием, Данте читал? Не выполнишь – голубым сделаю!»
Вот это – новость для меня! Оказывается, являясь к земному стаду своему во снах, ты, о Великий Пастырь, не брезгуешь пользоваться их языком и стимулировать их будущие поступки близкими их пониманию посулами и острастками.
Новому своему знакомцу я сказал лишь:
– Голубой – главный цвет вашего флага, белый – всего лишь служит ему фоном.
Он неопределенно хмыкнул. Позднее я ознакомился с последними спорами русских в блогосфере по данному вопросу. Их, оказывается, очень занимают ныне так называемые «парады гордости». Диапазон мнений весьма широк: от по-детски непосредственного «облить бензином и сжечь» до весьма просвещенного подхода, мирящегося с самим явлением, но требующим сделать его невидимым, вернее, более удаленным от общественных мест, чем, скажем, процесс дефекации или конвенциональный половой акт.
Хотя по прошествии некоторого времени и по мере углубляющегося знакомства со здешним своим фельдъегерем (в духе времени – переименую его в офицера связи) меня стало тянуть порою провоцировать последнего на почве нетрадиционной сексуальной ориентации, я легко справляюсь с соблазном, ибо ты, Господи, подобрал мне не слишком благообразного спутника. К тому же свирепость русских законов советского времени в отношении гомосексуализма (а тогда именно возмужал мой провожатый и сформировались его жизненные установки), породила у обитателей российских пространств ощущение, что гомосексуалист в их среде – такая же редкость, как, скажем, убийца, и мой новый друг, видя перед собой ежедневно обыкновенного временно ожившего французского маркиза, не в состоянии был поверить всерьез, что я могу представлять собою экземпляр из сонма этих чудовищ. Захоти я его соблазнить, думаю, мне пришлось бы немало потрудиться, чтобы дать ему понять со всей определенностью, о чем идет речь. Может быть, мне пришлось бы прибегнуть и к откровенно пошлым или псевдолитературным приемам, или и то, и другое вместе. Например, когда он утром постучался бы в мою спальню, я крикнул бы ему из постели: «Входите!» – и не слишком полагаясь на русскую его догадливость, построил бы фразу следующим образом: «Мой Алексей уж поднялся ото сна, но сам я, как видите, еще в лежачем положении». Представляю, как на лице моего друга после небольшой заминки отразилась бы смесь двух чувств – желания угодить новому приятелю, покровительствуемому самим Всевышним, и нескрываемого отвращения. Увы! Все, что оставалось бы моему Алексею, не видящему удаляющейся спины оскорбленного квартирохозяина, отправившегося завтракать в одиночестве, если уж придерживаться до конца русского образного ряда, – либо искупаться в ледяной проруби, либо докрасна растереться после жаркой бани.
Любопытно, откуда этот «Алексей» прыгнул мне на язык? От Вронского и Каренина, что ли? Ведь оба они – Алексеи, не так ли?
Но, Господи! Когда же цивилизация коснется хотя бы краешка русской души, подарив ей умение ретушировать эмоции и не допускать их столь явного отражения лицевыми мускулами, какое привиделось мне в этой гипотетической реакции моего русского знакомца? Между прочим, я заметил, что и женщины их таковы. Никогда не обнаружите вы разницы во взгляде француженки, которым посмотрит она на безобразного старца и прекрасного юношу. Лицо же женщины русской, скорее всего, для первого окаменеет холодной маской гордости, при виде второго – может вспыхнуть и даже порозоветь до мочек ушей. Правдивость и искренность всегда почитались мною как лучшие из человеческих качеств, но как глубоко способны они при данных обстоятельствах ранить душу европейца! Какой долгий процесс развития предстоит еще русским понятиям о светской учтивости!
Ты помнишь, наверно, ma chérie, первые наши по прибытии моем на небеса беседы на столь животрепещущую для меня тему нетрадиционной сексуальной ориентации. «Зачем? – спрашивал я тебя. – Почему? Ну, не для того же, чтобы потешаться над земными неудобствами и незадачами нашими с небесных высот? Что тут забавного?» Помнишь ли, Господи, мое недоумение, как если бы ты предложил мне побриться приспособлением для обрезки ногтей, когда ты развел руками и поднял очи горе? Ты улыбался, читая мои «крамольные» мысли. Тебе знакомы давным-давно дурацкая ухмылка и глупый вопрос атеиста: «Кто создал Бога?» И вот ты беспомощно поднимаешь глаза и не отвечаешь на вопрос, терпеливо и сочувственно наблюдая ужас мой и каменеющее мое лицо, на котором начертан немой вопрос: если всемогущий Господь не знает этого, то может быть, он действительно не осведомлен и относительно своей родословной? Иными словами: наш Бог и Отец – сын неизвестного родителя, «мамзер»?
Я смиренно удовлетворяюсь лишь тем, что дано мне знать, и радуюсь небесной, а теперь уже и земной реабилитации мне подобных. Это обстоятельство вдохновило меня на единственное, пожалуй, новшество в построении книги, которым позволю себе отметить произошедшую революцию нравов: отныне набранное курсивом резюме письма будет не предварять оное, но размещаться позади него.
Дорогой друг, Господь!
Ну, вот встретились мы с Инженером (так я буду его впредь называть по роду его деятельности), поговорили, поспорили, но теперь нужно ведь было куда-то идти, что-то делать. Ни чемоданов, ни багажа, ни местных денег, ни кредитной карточки при мне не было. В отсутствие поклажи Инженер мог удостовериться собственными глазами, о счете в банке и вообще о моем материальном положении он осведомился, признаю, с максимальной деликатностью, в которой никогда нельзя было отказать русским, когда дело касается денег. Он даже не пробурчал, что о возмещении расходов на мое содержание во сне ничего не было сказано. Видимо, практический этот человек сообразил, что неживой французский маркиз все же отличается от прочих его друзей и родственников, и принимать его следует как-то иначе.
Подумав и решившись, он предложил мне жить у него. Когда мы прибыли на место, я понял, почему именно на нем, Отец Небесный, ты остановил свой выбор: Инженер разведен, дети его уже давно живут отдельно со своими супругами и потомством. Двухэтажный домик Инженера невелик, но конечно, достаточно поместителен, чтобы я мог разместиться в нем с минимальными удобствами, к коим можно причислить и маленький глухой садик, запущенный до такой степени, что в нем рано или поздно заведется семейство медведей с обвалянной шерстью и прилипшими к ней опавшими лепестками бугенвилий, обвивающих лимонные кедры (для кукольной их природы довольно высокие, не ниже десяти метров).
В относительном порядке в доме содержится только кабинет Инженера, над рабочим столом которого висит большой фотопортрет политического лидера русскоязычных обитателей страны – Авигдора Либермана. В углу столика имеется небольшой фотомонтаж, – популярная имитация картины «Тайная вечеря» Да Винчи: в центре восседает все тот же господин Либерман, вокруг него сгрудились еще четырнадцать его ближайших соратников, по числу членов Кнессета его партии. Я заметил Инженеру, что у Иисуса учеников было меньше по Леонардо. Гостеприимный хозяин не заметил моей иронии, он выглядел весьма удовлетворенным политической успешностью своего кумира и выразил надежду, что рано или поздно господин Либерман станет премьер-министром его страны.
Имелись в этом кабинете еще диван и коньячного цвета книжные стеллажи. На дверцах их, ближних к письменному столу, видны светлые пятна (Инженера, как я узнал позже, порой донимает аллергический насморк, бурные проявления которого он, видимо, не всегда успевает уловить и канализовать в бумажную салфетку или носовой платок). Насекомые в доме не водятся, хозяин, немного смутившись, признался, что в этом нет его заслуги – паразитов регулярно травит его сосед по дому и эффект от производимой им дезинсекции распространяется и на его обиталище.
По стенам гостиной, в спальне, вдоль лестницы развешаны картины, по большей части, изображающие животных. Среди них – две овечки знаменитого местного художника Кадишмана. Стоят они недорого, как признался Инженер, и художник производит их сотнями.
На кухне у него оказалась только одна маленькая кастрюлька с бугристыми желтоватыми наростами внутри до двух третей высоты ее стенок. Что других нет – я понял, когда он за одну минуту сварил нам обоим овсянку на одной воде с солью в глубокой с керамическим покрытием сковороде, которую тут же легко отмыл.
– А эта не отмывается, – кивнул он с отвращением в направлении замызганной кастрюльки, – я в ней только яйца варю, больше ничего. Мне диетолог прописала по утрам съедать одно яйцо и овощной салат с нежирным творогом, – добавил он.
Впрочем, откровенной свалки в доме не было, это скорее можно было назвать минималистским мужским порядком с легко ощутимой неприязнью к уборке пыли (бытовой серой, обыкновенной), до удаления которой хозяин дома либо не снисходил вообще, либо исполнял досадную эту домашнюю обязанность крайне редко и неохотно, в ожидании чьего-нибудь визита, посещения кого-нибудь из родственников или детей своих с малолетними внуками (с бывшей женою, как я понял, общение было оборвано раз и навсегда).
Он отвел мне пустующую комнату сына на втором этаже. В ней оставалась тяжелая мебель, то есть шкаф и диван, пара картин на стенах, стереоустановка. Ощущавшиеся логикой домашнего обустройства пустоты в углах и на белых стенах свидетельствовали, видимо, о том, что какие-то мелочи обстановки отправились вслед за прежним владельцем комнаты в его новую жизнь.
Каких-либо признаков религиозной принадлежности Инженера в доме не наблюдалось. Я спросил его об этом, он неопределенно пожал плечами в ответ, видимо полагая, что мы недостаточно еще с ним знакомы, чтобы углубляться в данную тему.
После того, как мы уладили бытовые вопросы (Инженер приобрел для меня в ближайшем магазине две зубные щетки по цене одной, все остальное имелось в избытке, достаточном для двоих), мы принялись обсуждать, каким образом я буду знакомиться с «русской» жизнью здесь (кавычки я в дальнейшем буду опускать не только в отношении персонажей, как уже оговорено мною, но и в отношении среды их обитания). Разъезжать по стране не было особого смысла. Кроме посещения русских Интернет-сайтов ничего не приходило в голову моему Инженеру, но тут он вспомнил, что приглашен на 85-летие своей родственницы, и без промедления договорился с виновницей торжества о моем участии в последнем.
Он предположил, что присутствие на юбилее французского маркиза польстит пожилой женщине, и не ошибся – на меня порой косились присутствующие так, будто я был прямым словно шест в стриптиз-баре самим генералом де Голлем в военном мундире с высоченной фуражкой. Собрание это оказалось милым и трогательным. По глуповато-размягченному взгляду, каким после нескольких рюмок водки стал наблюдать за происходящим в актовом зале пансиона для пожилых людей мой Инженер, я догадался, что пение вышедших на середину, выстроившихся в небольшую живую дугу нескольких младших товарок именинницы, чтение приветственных адресов, лицо аккомпаниатора (окаменевшее от почтенного возраста и сознания значительности возложенной на него миссии), одобрительные возгласы едящих и пьющих, – все это будто вернуло его в уютную и родную атмосферу русских застолий.
Соседкой моей с другой стороны оказалась довольно прилично говорящая на английском весьма крупная, но хранящая правильные пропорции дама, вся в черном и очень начитанная. Уже обжегшись на Пушкине, я с учетом страны, в которой находимся, заговорил о Пастернаке, позволив себе критически отозваться даже не о поэзии его – только о жизненных воззрениях, как поэзия прихотливых, но лишенных строгого смысла, которого от поэзии никто и не требует. Надо было видеть, как вспыхнула она, какая лавина (вполне вежливого, впрочем) негодования покатилась на меня откуда-то сверху, я даже не могу сказать откуда, так как наверняка свернул бы себе шею, если бы попытался разглядеть источник обрушившегося на меня гнева. Я даже слов не запомнил, так ошпарили они мой слух религиозной страстностью, начавшись с: «Вам не понять, как...» Нет, никак не могу вспомнить, какие именно непостижимые для меня, по ее мнению, свойства души поэта были упомянуты, ибо я уже только разглядывал ее голову и пытался представить наполняющий ее мозг, порождающий столь величественно выражаемые эмоции, в которых как муравей в плевке должен был утонуть интеллект моей действительно скромной особы.
– О! М-м-м... – только и смог произнести я в ответ, стараясь, чтобы в голосе моем не отразились сомнения, а только смирение, требуемое правилами хорошего тона.
– И у нас, – все же возразил я, имея в виду не Небеса, а Францию, – есть немало людей, способных влюбляться в холсты и тексты, но мы полагаем абсурдным поклонение личностям писателей и художников.
Про себя же я в очередной раз подивился готовности русских выстраивать свои мысли и чувства строго по вертикали и подумал, что случись завладеть идейной и духовной властью в России, например, харизматическому зубному технику, – и через какое-то время русские широко открывали бы рты при встрече, показывая друг другу золотые, стальные и керамические коронки, многословно и самозабвенно восхищались бы гениальностью мастеров бормашины, а соединись сия идейная и духовная власть с политической и государственной (что в России не новость), и они будут доводить себя до полуобморочного состояния медитациями на тему величия зубодерных щипцов и потрясающей остроты и колючести полукругом завернутой на конце стальной ковырялки.
График количества выпитых крепких напитков (колеблющегося вдоль оси вертикальной, когда по горизонтальной – выстроены в ряд имена и фамилии приглашенных) тем временем обретал достаточно высоко воспарившие пики. Послышались патриотические песни, воспевающие подвиги города-героя в России, из которого прибыла сюда именинница. Содержание песен и их мелодии, отличающиеся суровостью и величием, распрямили главного солиста, заставив его сначала вскочить со стула и размахивать руками, а затем вытаскивать по очереди из-за стола особенно хорошо сохранившихся старушек и кружить их в танцах, которым затрудняюсь найти точное место на древе хореографии.
Тот же солист чуть позднее ухватил моего Инженера за локоть и стал рассказывать ему, как он жалеет о том, что покинул тот славный город. Мой спутник, несомненный патриот вновь обретенного Отечества, кажется, не очень был рад излияниям солиста и танцора и позднее пробурчал, склонившись к самому моему уху, что уже не первый год выслушивает эти речи, но не наблюдает практических попыток ностальгирующего гражданина вернуться в город-герой – то ли цена такого гражданского подвига оказывается слишком высока для солиста, то ли порыв его угасает с понижением содержания алкогольного напитка с русским названием в еврейской крови.
В общем, этот вечер напомнил мне, какими славными и милыми людьми умеют быть русские, пока они едят и пьют, не касаясь вопросов политики и власти или пока не затронете вы чести и славы пестуемых ими светочей культуры.
Всемогущий Боже!
Ранним утром следующего дня я проснулся из-за шелеста – это был звук поливаемой травы в садике Инженера. Полюбовавшись зеленью и красно-розовыми гроздьями цветов бугенвилий, вдохнув фонтанной свежести полива, я оделся и перешел в кабинет хозяина дома, чтобы внимательнее разглядеть портрет г-на Либермана на стене. Легкий наклон головы при таком разглядывании (влево-вправо или наоборот) – странный человеческий инстинкт. Не прибавляя никакой информации, это качание позволяет все же каким-то образом размять мускулы и шеи, и ума, особенно, как в данном случае, – после беспокойного сна, какой бывает обычно после чревоугодия и возлияний. И вот, когда я уже приблизил голову к правому плечу, в кабинет вошел Инженер. Лишь быстро оглянувшись на него для короткого утреннего приветствия и продолжая изучать портрет, я сказал, что изображение любого политика в фас малоинформативно, поскольку на такой фотографии он во всеоружии и напоминает конную статую рыцаря с опущенным забралом на вздыбленном коне. Стоя перед таким монументом, видишь прежде всего угрожающе нацеленные на тебя медные копыта, а на фотографии политика глаз притягивает прежде всего его галстук.
– Официальный портрет политического деятеля в демократическом государстве должен представлять народу последнего прежде всего со спины, – сказал я Инженеру. – Спина человека с необычайной точностью отражает его характер, подделать выражение спины несравненно тяжелее, чем напялить на лицо маску, которая понравится избирателю.
Спохватившись, я обернулся к Инженеру, ожидая увидеть скабрезную улыбку, но таковой на лице его не обнаружил, так как, по-видимому, он еще не догадался ознакомиться с моей биографией в Интернете. Ведь судя по тому, с помощью какой угрозы ты, Господи, побудил его определиться ко мне в проводники, он вряд ли отличается от других русских, которые в большинстве своем сохраняют представление о гомосексуалистах как о существах зачумленных и если позволено так выразиться (оттолкнувшись от наименования индийской касты), – «прикасаемых», но лучше – посредством палки, желательно, увесистой и суковатой. Поэтому гораздо лучше будет для меня, если окажется в распоряжении нашем довольно времени, чтобы Инженеру постепенно обвыкнуться в моем обществе, дабы обнаружившееся, в конце концов, мое «уродство» не перевесило накопленного им к тому времени человеческого расположения ко мне.
Огромной удачей путешественника, с которой началось мое знакомство с Россией в далеком 1839-м году, было общение с ее императором – Николаем Первым. В духе новых времен первоначальное ознакомление с местными русскими мне показалось уместным начать с чтения биографии г-на Либермана в Интернете. Меня смущало опасение, как бы Инженер следом, тут же при мне, не вознамерился отыскать сведения о моей жизни, но я решил, что в этом случае сумею отвлечь его и попросил Инженера набрать в строке поиска нужное имя.
Текст статьи в Википедии сообщал, что юный Либерман после окончания школы поступил на гидромелиоративный факультет Кишинёвского сельскохозяйственного института. Я спросил Инженера, говорит ли что-нибудь ему, выросшему в той же стране, этот факт. Подумав, прибавив к дате рождения г-на Либермана семнадцать лет, Инженер сказал, что речь идет, видимо о примерно 1975-м годе. Немного помявшись, прибавил он, что если молодой человек в этом возрасте в то время выбирал научную или техническую карьеру, он прежде всего должен был загореться желанием быть принятым в одно из московских элитных высших учебных заведений. Если амбиции его или способности были скромнее, и он готов был удовлетвориться местным техническим заведением, то наиболее престижными по тому времени считались факультеты электроники и вычислительной техники. Изучать механику шли преимущественно ребята из деревни, представить себе городского еврейского юношу, желающего посвятить себя вопросам гидромелиорации, Инженер затруднился, но стараясь найти выгодное для своего кумира объяснение и, найдя и просияв, сказал, что раз семья собиралась в Израиль, то юный Авигдор, возможно, мечтал о карьере, повторяющей жизненный путь героев новейшей еврейской истории – Моше Даяна и Ицхака Рабина, например, закончивших сельскохозяйственные школы и ставших впоследствии прославленными полководцами.
Инженер продолжил чтение и перевод. В 1978-м году, говорилось в статье, Авигдор с родителями репатриировался в Израиль. Он прошел службу в армии, дослужившись до звания младшего сержанта, а затем поступил на отделение обществоведения и политических наук Иерусалимского университета. Инженер признал, что предположение его не подтвердилось, и был этим, похоже, немного расстроен, но меня очаровали и его искренний энтузиазм и его честность, которую он явно ставил выше своих политических пристрастий. Признаюсь, он показался мне очень мил в эту минуту и вообще – нравился все больше и больше.
В приложенной к статье ссылке на публикацию о студенческих годах Либермана сообщалось о его причастности к столкновениям еврейских и арабских студентов, при этом свидетели евреи утверждали, что видели Либермана в гуще потасовок, арабский очевидец утверждал, что сам Либерман от драк увиливал. В глазах Инженера я прочел, как мне показалось, двухходовую мыслительную комбинацию:
а) араб всегда врет;
б) значит, имеется два свидетельства о героизме и мужестве нашего лидера.
Начало общественной карьере г-на Либермана положила жалоба еврейских студенток на приставания их арабских сокурсников в молодежном клубе. Молодой Авигдор был принят в него охранником-селектором и вскоре стал управляющим этого заведения. Далее в течение нескольких лет начинающий обществовед и политик руководил отделением больничной кассы.
Я уловил волны неловкости, излучаемые душой Инженера, в глубине которой плескалось близкое к пренебрежительному отношение ко всякому, кто не есть представитель полезной профессии, то есть, к примеру, – не инженер, и не врач, и желание, несмотря ни на что, выстроить вокруг образа г-на Либермана некую словесную ограду апологетического характера. Я уловил его затруднения в поиске подступов к разрешению поставленной перед собой задачи, и не колеблясь, пришел на помощь своему новому другу, заявив, что не нахожу тут ничего странного и тем более предосудительного – всякий человек вправе вольно избирать свою стезю.
Далее следовало описание головокружительной политической карьеры г-на Либермана – от его ведущей роли в победе на выборах кандидата от Национальной партии и последовавшего занятия им должности генерального директора канцелярии главы правительства до нескольких значительных министерских постов и не оспариваемого никем единоличного лидерства в созданной им же партии. Инженер счел нужным сделать от себя добавление, смысл которого заключался в том, что в коллективном сознании народа навечно сохранится благодарная память о выдающемся достижении г-на Либермана на посту министра инфраструктуры, который он занимал в течение целого года, – о судьбоносном для жизни страны решении, имеющем, между прочим, заметил Инженер, отношение к вопросам мелиорации, в соответствии с которым была принята многолетняя программа строительства опреснительных установок. В голосе его слышались явственно интонации упрека и порицания, хотя заслуживал их по-настоящему – его инженерный снобизм, а вовсе не я.
Я понимаю, почему еще было важно для Инженера подчеркнуть это деяние г-на Либермана: карьера партийного функционера, комсомольского вожака, в глазах русского человека – занятие, относящееся скорее к числу подлых, нежели достойных. В этой связи и я Инженеру, и он мне, должно быть, не затруднились бы процитировать чеканно сформулированное Ерофеевым русское кредо: «Я остаюсь внизу, и снизу плюю на всю вашу общественную лестницу. Да. На каждую ступеньку лестницы – по плевку. Чтобы по ней подниматься, надо быть жидовской мордой без страха и упрека, пидором, выкованным из чистой стали с головы до пят. А я – не такой». Но слова эти хоть и по-разному, но задевали и меня, и Инженера, и потому, должно быть, оба мы промолчали и не стали хвалиться друг перед другом знакомством с поздней русской литературной классикой. Совсем другое дело – организаторские способности и хозяйственная сметливость. И Иван Грозный, и Петр Первый, и Иосиф Сталин снискали в глазах многих и многих русских если не полное прощение своей жестокости, то уж во всяком случае заслужили того, чтобы отворачиваться с презрением от их поношения или оскорбления памяти о них иностранцем или хотя бы даже отечественным инородцем.
В статье отмечалось далее, что двухлетний перерыв в политике Либерман использовал для занятия бизнесом, связанным с торговыми операциями в Восточной Европе. Его фирма, утверждали авторы статьи, некоторое время была одной из крупнейших в своей сфере.
Оказалось очень непростым делом отыскать в русскоязычном Интернете информацию о характере бизнеса господина Либермана. Попалось известие о проведенной им в начале своей короткой предпринимательской карьеры операции по спасению от банкротства некоего австрийского банка, за что он был якобы вознагражден тремя миллионами долларов. Сообщалось и о других напоминающих работу миксера процессах, в которых перемешиваются деньги и воздух, и в результате которых как в коктейле «Кровавая Мэри» в одном слое остаются деньги, а в другом воздух, так как эти два ингредиента не вступают в реакцию между собой. Наиболее внятные сведения удалось почерпнуть из журналистского расследования, проведенного сотрудниками газеты «Гаарец», из которых следовало, что г-н Либерман создал компанию, чье название по всеобщей моде таких предприятий было похоже на «Черный супрематический квадрат» Малевича – минимум информации в битах, максимум всеохватного значения: «Натив эль Мизрах Исраэль». Совместным с Инженером усилием мы перевели это название на русско-немецкий лад: «Дранг нах Остен Исраэль». Компания должна была работать в Восточной Европе и республиках бывшего СССР. По свидетельству работников компании, вначале Либерман и сам не знал, чем будет заниматься его компания. Была предпринята попытка экспорта хлопка из среднеазиатских республик, потом последовала проба приобретения крупной плантации в Кении, однако в итоге в 1999 году компания Либермана занялась поставкой древесины и стройматериалов из Румынии, Украины и России. Тогда же, по утверждению авторов, на Кипре была создана еще одна компания, «Натив эль Мизрах Кафрисин» («Дранг нах Остен Кипр»), позднее переименованная в «Терсимано». В последнем названии, наверно, тоже заключен совершенно определенный смысл, но нам, несведущим в делах международного бизнеса Инженеру и маркизу, оно виделось схлопыванием супрематического «Черного квадрата» в простую «черную дыру».
– Отлично, – сказал я Инженеру, – положим, интерес его к среднеазиатскому хлопку и кенийским плантациям объясняется юношеским увлечением гидромелиорацией, но где учат спасать от банкротства австрийские банки и, тем более, торговать древесиной? В больничной кассе?
Мне хотелось бы использовать здесь избитый литературный штамп: «Инженер хитро усмехнулся в густые усы», – но никаких усов (ни густых, ни редких) у Инженера не было. Он просто хитро улыбнулся.
Поделиться книгой: