Современный психоанализ. Теория и практика

Обогатило психоаналитическую теорию развития также и выдвинутое Мелани Кляйн положение о том, что стадии психосексуального развития (по Фрейду, оральная, анальная, фаллическая/генитальная) не являются последовательно сменяющимися этапами, но присутствуют у каждого ребенка с самого рождения в качестве тенденций, а ранние проявления эдипова конфликта начинают переживаться младенцем еще при кормлении грудью.

Одновременно со всем сказанным выше ряд положений кляйнианской теории носит дискуссионный характер [84, 105, 164]. Утверждение, что фантазия доступна ребенку от рождения, не соответствует данным когнитивной психологии и нейрофизиологии. Вызывает критику и центральное положение теории Кляйн, что основной конфликт разворачивается между двумя врожденными влечениями, а не между разными психическими структурами. Большинство аналитиков считает, что Кляйн минимизирует роль внешних объектов, среды и индивидуального опыта, практически утверждая, что фантазии продуцируются изнутри с помощью активности импульсов. Наконец, хотя концепцию Кляйн нередко относят к теориям объектных отношений, для нее значимость объекта вторична по сравнению со значимостью влечений. Проявлению реальных качеств объекта и его роли в развитии ребенка уделяется явно недостаточное внимание.

С точки зрения практики психоанализа наиболее важным достижением Кляйн было создание собственной техники работы с детьми [164]. Кляйн обладала особым талантом раскрывать с помощью игровых техник бессознательные фантазии маленького ребенка. Вместо свободных ассоциаций «маленькая фрау», как ее называла одна из пациенток, применила метод свободной игры, инициатором которой является ребенок и которая, так же как вербальные ассоциации взрослого человека, становится способом выражения его желаний, фантазий и жизненного опыта. Кляйн определила, каково должно быть расписание психоаналитических сеансов при работе с детьми и как должна быть устроена игровая комната. Каждый ребенок, в частности, имел свой отдельный ящик с игрушками, причем особый акцент делался на том, чтобы игрушки были небольшими, что позволяло им выступать непосредственно в качестве символов внутреннего мира ребенка .

Для аналитической техники Кляйн характерны смелые и глубокие интерпретации с самого начала лечения, большое внимание к анализу негативных чувств вообще и негативного переноса в частности, использование в интерпретациях языка частичных объектов (груди, пениса, вагины, фекалий, «хорошей» и «плохой» матери и т. п.) и телесных функций (еды, выделений, сексуальности). Кляйнианская терапия в целом направлена на овладение страхом преследования и депрессивной тревогой через интеграцию отдельных частей раннего психического опыта индивида. « Только в процессе анализа как негативного, так и позитивного переноса, в результате которого аналитик выступает попеременно то в роли хорошего, то в роли плохого объекта, то вызывая восторг пациента, то рождая в нем страх, пациенту удается проработать, а следовательно, и модифицировать ранние стадии тревог; уменьшается расщепление между плохими и хорошими фигурами, они становятся более интегрированными, то есть агрессия смягчается благодаря либидо » [46. С. 337].

Благодаря своему оригинальному подходу Кляйн оказалась в числе тех психоаналитиков, которые существенно расширили спектр клинического применения психоанализа, включив в него аналитическую работу с тяжело нарушенными (психотическими) пациентами.

Мелани Кляйн была не только выдающимся теоретиком и клиницистом, она основала собственную научную школу , которая по праву занимает отдельное положение в психоанализе. Ее учениками стали такие известные психоаналитики, как Джоан Райвери, Сюзн Айзексе, Паула Хайманн, Вильфред Бион, Герберт Розенфельд, Ханна Сигал. Именно их усилиями были созданы работы, придавшие конкретные очертания концепциям депрессивной позиции, бессознательной фантазии, внутренних объектов [48].

М. Кляйн, С. Айзекс, П. Хайманн и Дж. Райвери организовали «Дискуссию о противоречиях» (с января 1943 до мая 1944), одним из результатов которой стал их совместный труд «Развитие в психоанализе» (1952 год).

Сюзн Айзекс (1885–1948) оказала неоценимую помощь М. Кляйн на ранних этапах ее деятельности и в период научных дискуссий с венскими психоаналитиками. Работы С. Айзекс пользуются большим авторитетом у специалистов в сфере аналитической терапии и педагогики (как и Кляйн, она не разграничивала эти области). Ее статьи представляют собой наиболее точное и строгое изложение базовых идей кляйнианской школы и прекрасно иллюстрированы клиническим материалом. Важнейшим научным вкладом Айзекс принято считать детальное изложение концепции бессознательной фантазии.

Паула Хайманн (1899–1982) занималась изучением медицины, а потом и психоанализа в Берлине. После эмиграции в Англию Хайманн продолжила психоаналитическую подготовку под руководством М. Кляйн. Вместе с Сюзн Айзекс Хайманн активно отстаивала позиции Кляйн в 1940-е годы, когда кляйнианская группа подверглась массированным атакам со стороны «венских» психоаналитиков.

Джоан Райвери (1883–1962) была членом Британского психоаналитического общества со времени его основания в 1919 году. Она проходила личный психоанализ вначале у Э. Джонса, а с 1922 года – у З. Фрейда. Выступление в защиту работы М. Кляйн резко обострило отношения Райвери с Фрейдом. В 1936 году в Венском психоаналитическом обществе она выступила с докладом о психическом конфликте в раннем младенчестве, который в переработанном виде вошел в книгу «Психоанализ в развитии». Райвери глубоко восприняла открытия Кляйн, и ее безусловной заслугой следует признать усилия по их систематизации и последовательному осмыслению.

Впоследствии научные пути Кляйн, Айзекс, Хайманн и Райвери разошлись. Вышедшие в начале 1930-х годов работы Кляйн, которые представляли собой новаторский подход к проблемам психотических пациентов, привлекли на ее сторону группу врачей, имеющих не только высокий профессиональный уровень, но и безупречную научную репутацию. Многие из них стали проходить обучающий анализ у Кляйн. Среди них были У. К. М. Скотт, Дж. Боулби, Д. В. Винникотт. В ходе общения и сотрудничества с этими людьми Кляйн приобрела новые знания, необходимые для понимания шизоидных механизмов – расщепления, проекции, интроекции и проективной идентификации. Тем не менее большинство из этих новых последователей покинуло ее группу вскоре после прибытия в Лондон А. Фрейд.

После войны вокруг Кляйн собралась новая группа, состоявшая из недавно прибывших в Британию молодых врачей, практикующих психоанализ. Эту группу принято считать вторым поколением кляйнианских аналитиков, среди которых особенно ярко выделялись Ханна Сигал (р. 1919), Герберт Розенфельд (1910–1986) и Вильфред Бион (1897–1979). Именно они дали новый толчок развитию кляйнианской мысли, почти полностью базировавшийся на расширении и углублении концепции проективной идентификации.

Ближайшие последователи Кляйн продолжили разработку понятия проективной идентификации и придали ему позитивное значение. В. Бион предложил свое описание протекающего между матерью и ребенком процесса контейнирования, в котором проецируемые ребенком негативные аспекты самости превращаются в позитивные и приемлемые. X . Сигал провела четкое различие между данным процессом и самой проективной идентификацией, происходящей при неудаче контейнирования. Можно сказать, что в целом данная линия исследований развивалась в направлении все большего учета влияния внешних объектных отношений на развитие ребенка.

Кляйнианский психоанализ оказал значительное влияние на психологию развития, психоаналитическую терапию, психодинамическую теорию групповых процессов. Со временем образ «кляйнианского психоаналитика» стал пользоваться широким и устойчивым авторитетом. В настоящее время находится все больше психоаналитиков, именующих себя «кляйнианцами», и еще больше тех, кто испытал влияние этого подхода. Но наиболее обнадеживающе, с нашей точки зрения, выглядит наметившаяся тенденция к интеграции идей Кляйн с другими направлениями психоаналитической мысли. Поскольку теория Мелани Кляйн располагается на границе между классической теорией влечений, эго-психологией и концепцией объектных отношений, она чрезвычайно актуальна в свете современной тенденции, проявляющейся в интеграции расщепленных аспектов единого психоаналитического знания.

Теория объектных отношений

Первыми объектами любви ребенка выступают его родители.

З. Фрейд

Идеи, предложенные Мелани Кляйн, способствовали формированию целого направления в психоанализе, которое получило название теории объектных отношений . Поскольку большинство представителей нового подхода проживали в Великобритании, данная группа также обозначается как Британская школа. Другие, менее точные названия – «теории развития» и «детский психоанализ» – связаны с фокусом на процессе развития ребенка. Среди выдающихся представителей данного направления: Винникотт, Спитц, Боулби, Балинт, Фейрбейрн, Гантрип и др.

Акцентируя внимание на ранних объектных отношениях, эти аналитики в отличие от кляйнианцев и фрейдистов не считали, что влечения играют ведущую роль в формировании психических структур. В качестве главного фактора развития личности они рассматривали характер отношений ребенка с матерью и другими фигурами как главный фактор развития личности.

Концепция внутренней реальности Д. Винникотта

Меня интересует первичное обладание и промежуточная зона между субъективным и тем, что объективно постигается.

Д. Винникотт

Дональд Вудс Винникотт (1896–1971) считается одним из наиболее известных представителей теории объектных отношений. Изначально Винникотт был детским врачом, однако под влиянием идей Мелани Кляйн и других представителей Британского психологического общества, переживавшего бурный подъем в 1930-е го ды, он оставил педиатрию и целиком сосредоточился на психоанализе. В течение длительного времени он проходил собственный анализ – сначала у Джеймса Стрейчи, а затем у Джоан Райвери.

Винникотт впервые выразил свои представления о личности в статье «Маниакальная защита», представленной им 4 декабря 1935 года на научном заседании Британского психоаналитического общества. Уже в этой работе Винникотт использовал ставшее ключевым для всего его творчества понятие внутренней реальности , противопоставив его фантазированию. Позднее Винникотт пояснял: « Понятие “психическая реальность” не оставляет места для фантазий; понятие “внутренняя реальность” предполагает существование и внутреннего, и внешнего мира, а следовательно, также существование ограничивающей мембраны, которая относится к тому, что я сегодня называл бы психосомой » [164. С. 226].

Винникотт выделил три процесса формирования внутренней реальности: интеграция, персонализация и реализация (восприятие времени, пространства и других качеств реальности). Он считал, что в самом начале личность является неинтегрированной. При неблагоприятных условиях индивид может возвратиться к данному состоянию первичной неинтегрированности . Если же интеграция является неполной или частичной, то во внутренней реальности возникают состояния диссоциации. Нормальное развитие, напротив, сопровождается усилением интеграции психических феноменов, достижением истиной самости и формированием чувства реальности.

В отличие от Ранка, Фрейда и Мелани Кляйн Винникотт считал, что травма рождения в большинстве случаев не имеет значения. Утверждения о врожденном характере фантазий и интрапсихических структур младенца также вызывали у него большие сомнения. Отношения с реальным миром в лице матери – вот что действительно важно для того, чтобы новорожденный приобрел качество личности. В то время как Фрейд рассматривал Эго, борющееся с двумя тиранами – с влечениями, с одной стороны, и с внешней реальностью – с другой, Винникотт считал последнюю союзницей процессов созревания у младенца и исследовал то, каким образом внешний мир (мать) способствует преобразованию физиологического и психического потенциала ребенка в самость.

Отношения между матерью и ребенком стали центральной темой творчества Винникотта. Широко известно парадоксальное заявление, сделанное Винникоттом в ходе дискуссии на научном заседании Британского психоаналитического общества в 1940 году: « Младенцы вообще не существуют. Под этим, разумеется, я имею в виду, что всякий раз, когда речь заходит о младенце, надо говорить и о материнской заботе – без материнской заботы не было бы и младенца » [164. С. 245].

Роль матери, по утверждению Винникотта, начинается с первичной материнской озабоченности. Это особое психическое состояние, возникающее до рождения ребенка и сохраняющееся вплоть до нескольких первых недель его жизни. Настраиваясь на ребенка, мать реагирует на потребности плода и обеспечивает ему оптимальные условия для «вхождения в мир». Напротив, если же она в силу объективных или субъективных причин не желает ребенка или не может настроиться на него, это является первым серьезным негативным фактором на пути нормального развития младенца.

После родов функция матери заключается в обеспечении заботы о ребенке. Забота проявляется в конкретных действиях и способностях матери, а именно в постоянном присутствии, понимании желаний ребенка и обеспечении его потребностей, умении успокоить младенца, стабильности собственных реакций, организации и регуляции внешних воздействий, позже – в свободной игре с использованием игрушек.

Способность матери войти в положение младенца и вместе с тем удовлетворить его потребности Винникотт назвал первичной материнской заботой . Сначала это телесные потребности, которые постепенно превращаются в потребности Я, в то время как в результате развития воображения формируются психологические потребности. Затем устанавливается контакт между Я матери и Я ребенка, от которого мать в конечном счете снова освобождается, а ребенок в надлежащий момент приходит к позитивному представлению о матери как человеке [17].

В связи с этим Винникотт ввел понятие достаточно хорошей матери как матери, понимающей потребности ребенка и обеспечивающей ему оптимальный комфорт. Такая мать первоначально отзывается на каждый призыв младенца, поддерживая его инфантильное чувство всемогущества. По мере роста ребенка и его возрастающих психических возможностей мать допускает все больше и больше фрустраций, с которыми здоровый ребенок учится справляться. Постепенно чувство всемогущества сменяется чувством реальности и здоровой самости, а потребность в матери снижается естественным образом. При этом мать не должна быть «идеальной» – исполняющей все желания взрослеющего чада, она должна исполнять только наиболее важные и истинные его потребности. Для психического развития ребенка оказываются одинаково опасными обе ситуации – и полное игнорирование потребностей ребенка матерью, и чрезмерное потакание им. « Достаточно хорошая мать – это такая мать, которая активно приспособляется к потребностям младенца и активное приспособление которой уменьшается по мере роста способности младенца переносить фрустрацию » [19. С. 385].

Таким образом, согласно Винникотту, младенец не может начать существовать , пока не наступят определенные условия. Материнская забота составляет суть этих условий. Она состоит в обеспечении потребностей зависимого ребенка, а также организации влияний внешнего мира. Забота (она же – поддержка) основывается не на интеллектуальном понимании, а на способности матери вчувствоваться в состояние ребенка. Такая забота формирует у ребенка ощущение безопасности. Ориентируясь на потребности ребенка, «отзеркаливая» его эмоциональные состояния, мать способствует развитию его истинной самости.

Для младенца является важным переживание его зависимости от заботы матери (внешнего мира). Винникотт разделяет зависимость младенца в фазе поддержки на три стадии:

1)  абсолютная зависимость — в этом состоянии у младенца нет возможности что-либо знать о материнской заботе, которая в значительной мере является делом профилактики; он не может контролировать, что делается хорошо, а что плохо, – он лишь способен извлекать пользу или страдать от нарушений;

2)  относительная зависимость — младенец может выражать потребность в проявлениях материнской заботы и устанавливать более четкую связь между заботой и своими импульсами (позднее, в ходе психоаналитического лечения, данный человек может репродуцировать такую зависимость при переносе);

3)  путь к независимости — у младенца появляется возможность обходиться без реальной заботы, что достигается благодаря накоплению воспоминаний о заботе, проекции личных потребностей и интроекции конкретных проявлений заботы наряду с развитием доверия к внешнему миру, игры и творчества.

В процессе сепарации от первичного объекта (матери) ребенок находит ее заменители, которые Винникотт рассматривал как переходные объекты . Это может быть мягкая игрушка или уголок одеяла, которые используются ребенком при стрессе или засыпании когда мать недоступна. Возраст появления переходного объекта четыре – шесть – восемь – двенадцать месяцев. Переходный объект создает иллюзию комфорта, сравнимого с успокаивающей матерью. Он также означает первоначальный опыт обладания объектом – не-Я-обладание. С помощью переходного объекта младенец эволюционирует от тотального контроля к манипулятивному. В случае недостаточно хорошей матери переходные объекты не теряют своего значения и после трехлетнего возраста и могут принимать качество фетиша [19]. « Переходные объекты и переходные явления относятся к области иллюзий, которая является основой для последующего опыта » [19. С. 391].

Сам Винникотт отмечает, что переходный объект не является в строгом смысле вещью (платком или плюшевым мишкой), с которой обращается ребенок; он является не столько использованным объектом, сколько использованием объекта. Данный объект находится в переходной области — между психической реальностью и внешним миром. В соответствии с данной теорией и произведения искусства имеют все качества переходного объекта, поскольку продолжают внутреннюю реальность индивида вовне. Таким образом, использование переходного объекта тесно связано с функцией символизации. «Верно, что кусочек одеяла (или любой другой объект) является символом некоторого частичного объекта, такого как грудь. Однако главное при этом не его символическая ценность, а реальность. То, что это не грудь (и не мать), так же важно, как и то, что он заменяет грудь (или мать)» [19. С. 380].

Винникотт описал особенности отношения ребенка к переходному объекту в книге «Игра и реальность» [16]. В определенном смысле ребенок отказывается по отношению к объекту от собственного всемогущества. К объекту проявляются нежные чувства. Он не должен изменяться, если только сам ребенок не пожелает этого. Он должен сносить страстную любовь точно так же, как ненависть и агрессию. В то же время переходный объект должен обеспечивать ребенка ощущением теплоты и создавать впечатление, что он является живым и обладает собственной реальностью. В то время как для взрослых объект относится к окружающему миру, для ребенка он не относится ни к внешнему, ни к внутреннему миру и не является галлюцинацией. Он служит цели постепенного ослабления либидного катексиса. С течением времени переходный объект теряет свое значение, поскольку ребенок выходит за пределы переходной области.

За сорок лет своей работы в детской больнице Педдингтон-грин и в Детском королевском госпитале Винникотту пришлось иметь дело почти с шестьюдесятью тысячами младенцев, детей, матерей, отцов, бабушек и дедушек. Это позволило ему оценить роль силы воображения и игры в переходной сфере, из которой черпают свои импульсы все подлинные, спонтанные проявления самореализации личности, – то, что Винникотт обозначил как истинную самость [235].

Истинная самость (true self) представляет собой одновременно психическую структуру и врожденный потенциал, составляющий суть ребенка [84]. Винникотт не формулирует конкретных признаков истиной самости, называя в качестве ведущего ее проявления спонтанную экспрессию. Первоначально влечения Оно являются внешними для Я, «как звук или удар грома». Постепенно Я младенца становится более сильным и вследствие этого достигает состояния, в котором требования Оно воспринимаются как часть самости, а не как нечто приходящее из внешнего мира. Когда начинается это развитие, удовлетворение Оно становится очень важным фактором усиления Я или истинной самости; однако импульсы Оно могут быть травматическими, если Я не способно еще их ассимилировать.

Ложная самость (fals self), также представляет собой стабильную обратимую структуру, но при этом выражается в ложном восприятии себя и реактивных проявлениях.

Вводя понятие ложной самости, Винникотт поставил под сомнение традиционную технику анализа защит, поскольку при этом ложная самость пациента может бесконечно долго сотрудничать с терапевтом, принимая его сторону. Эту «малопродуктивную работу», по мнению Винникотта, можно сократить, если аналитик укажет на отсутствие какой-либо важной черты или неискренность пациента перед самим собой для освобождения пути коммуникации с истинной самостью.

В связи с этим Винникотт предположил, что фантазирование может стать постоянным способом сохранения структуры ложной самости у человека. Кроме того, он считал, что классическая психоаналитическая техника с ее увлечением интерпретациями бессознательных фантазий также может стать компаньоном ложной самости пациента и превратить его симптомы в хроническое состояние. Благодаря данной позиции Винникотту нередко удавалось изменить внутреннюю реальность пациента посредством осознания того, каким образом в нем проявлялась специфическая диссоциация (расщепление) истинной и ложной самости.

В своей работе с так называемыми делинквентными детьми Винникотт показал, что антисоциальные поступки были способом выражения их потребностей и предъявления требований к окружающей среде. Как известно, проявления антисоциальной тенденции включают в себя воровство и ложь, импульсивность и неспособность следовать правилам. Винникотт подчеркивал, что антисоциальная тенденция не является диагностическим термином. Ее нельзя непосредственно сопоставлять с другими диагностическими категориями, такими как невроз или психоз. Антисоциальная тенденция может быть присуща нормальному индивиду, как, впрочем, и тем, кто является невротиком или психотиком.

По мнению Винникотта, антисоциальности предшествует настоящая депривация (а не просто дефицит), когда происходит потеря чего-то позитивного и важного. Депривация включает в себя и ранние события, и более поздние, как относящуюся к определенному моменту травму, так и хроническое травматическое состояние. В антисоциальной тенденции детей всегда имеются два основных направления (что-то может быть более выражено) – воровство и деструктивность. В первом случае ребенок ищет чего-то где-то (поиск объекта), и если он не может этого найти, то ищет в другом месте, пока сохраняется надежда. Во втором варианте индивид стремится к той степени стабильности окружения, когда оно будет способно выносить его импульсивное поведение. И первое и второе являются поиском исчезнувших условий во внешней среде – человеческого отношения, на которое можно положиться и которое, следовательно, предоставляет индивиду свободу действий и эмоциональных проявлений.

Винникотт сравнивал клиническую ситуацию и свое отношение к регрессировавшему пациенту с тем, как «обычная способная к самоотдаче мать» заботится о своем младенце и маленьком ребенке. Мать благодаря своему пониманию потребностей маленького ребенка помогает ему творческим образом находить объекты. Она способствует творческому использованию мира. Если это не удается, ребенок теряет контакт с объектами; он теряет способность находить что-либо творческим образом.

Винникотт неоднократно подчеркивал важность парадокса и игры для успеха терапевтического вмешательства. Игра у Винникотта приравнивается к творческому процессу. Свободная игра расширяет возможности диалога между матерью и ребенком, воплощаясь в средство выражения его истиной самости. Винникотт установил, что оказавшийся в трудной ситуации пациент не способен формулировать то, в чем он нуждается , – не из-за своего сопротивления, а из-за неспособности включаться в игру , которую мы называем свободным ассоциированием. Поэтому аналитик должен это понять, пойти навстречу пациенту, осознав его потребности и ответив на них.

По свидетельствам современников, Винникотт виртуозно использовал эти идеи в аналитической ситуации. Он создавал атмосферу «особого рода интимной близости», с ее спонтанностью слов и действий во время игры с ребенком (например, в каракули) или в ходе терапевтического сеанса со взрослым пациентом, когда поддерживал его регресс на ступень детской зависимости. « Психотерапия осуществляется там, где пересекаются две сферы игры: сфера игры пациента и сфера игры терапевта. Из этого следует, что работа терапевта там, где игра невозможна, направлена на то, чтобы из состояния, в котором пациент не может играть, привести его в состояние, в котором он играть может » [164. С. 238].

Таким образом, Винникотт постепенно пришел к пониманию связей, существующих между материнской заботой, способностью младенца пользоваться воображением и переходными феноменами, истиной самостью, а также способностью взрослого человека творчески использовать культурные завоевания.

Клинико-экспериментальные исследования Рене Спитца

Дети, лишенные любви, превращаются во взрослых, исполненных ненависти.

Р. Спитц

Рене Спитц (1887–1974), австро-американский психоаналитик, был пионером в экспериментальных исследованиях значения ранних отношений (в русскоязычной литературе фамилия Спитц часто пишется как Шпиц). Вскоре после Второй мировой войны он провел ряд наблюдений за младенцами в детских домах и приютах, где малыши получали достаточно много физической заботы от постоянного персонала, но мало внимания и любви (1947 год). Спитц документально (с помощью видеозаписи и экспериментальных протоколов) зафиксировал разнообразные эмоциональные расстройства у младенцев, лишенных общения с матерью. Наряду с этим он выявил нарушения в инстинктивной жизни, Эго, в когнитивном и моторном развитии детей и показал, что в экстремальных случаях лишение матери приводит к смерти ребенка [105, 158].

Признавая важную роль наследственных особенностей (предрасположенности, созревания) и условий жизни, Спитц выделял в качестве ведущего фактора развития ребенка объектные отношения , нарушения которых рассматривались им как причина психогенных расстройств: « Я считаю, что ранние психогенные расстройства у младенцев порождают предрасположенность к дальнейшему развитию патологии » [158. С. 287].

Спитц не соглашался с тем, что рождение носит травматический характер и влияет на последующее развитие из-за его биологической предопределенности.

Разрабатывая концепцию взаимности матери и младенца (1962 год), Спитц пришел к выводу, что аффективная взаимность матери и младенца стимулирует младенца и позволяет ему исследовать окружающий мир, способствуя развитию моторной активности, когнитивных процессов и мышления, интеграции Эго и формированию навыков. Он понимал взаимность матери и младенца как сложный многозначный невербальный процесс, оказывающий влияние на обоих и включающий эмоциональный диалог, который является чем-то большим, чем простая привязанность: « Взаимная обратная связь между матерью и ребенком представляет непрерывный поток. Тем не менее в основе своей диада остается асимметричной – вклад матери в эти отношения совершенно отличается от вклада ребенка. Каждый дополняет другого: если мать предоставляет ребенку то, в чем нуждается он, то ребенок, в свою очередь, дает матери то, в чем нуждается она » [158. С. 103].

Доминирующий характер чувств матери к ребенку Спитц называет эмоциональным климатом , создающим благоприятные или неблагоприятные условия для развития младенца. Хороший эмоциональный контакт делает возможной идентификацию ребенка с матерью, которая, в свою очередь, вызывает подражание, обеспечивающее научение и развитие. В результате экспериментальных исследований Спитц выявил патогенные паттерны материнского поведения :

1) первичное открытое отвержение ребенка;

2) первичное тревожное попустительство;

3) враждебность под маской тревоги;

4) колебания между баловством и враждебностью;

5) циклическая смена настроения матери;

6) сознательно компенсированная враждебность [168].

Спитц предпринял попытку раскрыть связь между качеством нарушений объектных отношений и типом расстройств у ребенка. Так, первичное открытое отвержение коррелирует с комой новорожденных; тревожное попустительство – с коликой; тревожная враждебность – с экземой; колебания баловства и враждебности – с гиперподвижностью (раскачиванием); циклическая смена настроения – с игрой с фекалиями; сознательно компенсированная враждебность – с агрессивной тенденцией. Например: « Экспериментальное исследование выявило, что матери детей с экземой были инфантильными личностями, скрывавшими враждебность под маской тревоги за ребенка; они не любили прикасаться к своему малышу или о нем заботиться, систематически лишая ребенка кожного контакта. У таких детей отмечалась врожденная предрасположенность к повышенной кожной реакции, приводящая к повышенному катексису психических репрезентаций кожной перцепции » [158. С. 228].

Количественный фактор, по мнению Спитца, проявляется в том, что при частичной эмоциональной депривации, связанной с утратой матери, развивается анаклитическая («зависимая от другого») депрессия младенца , а при полной эмоциональной депривации – « маразм ».

Спитц ставил перед собой задачу описания генезиса и стадий объектных отношений как в норме, так и при расстройствах, возникающих на первом году жизни. Он выделил три стадии формирования либидного объекта (объекта любви), в роли которого первоначально выступает мать:

1) дообъектная, или безобъектная, стадия, предшествующая психологическим отношениям (первичного нарциссического состояния);

2) стадия предтечи объектов, начинающаяся с социальной улыбки в два или три месяца и связанная с началом психологических отношений;

3) стадия собственно либидинозного объекта [158].

Спитц отмечал, что в возрасте шести – восьми месяцев в поведении ребенка по отношению к другим людям происходят кардинальные изменения благодаря изменившимся перцептивным способностям. Теперь ребенок отличает «своих» и «других». Он реагирует выраженным страхом (тревогой) на незнакомых людей. Первоначально ребенок располагает двумя объектами: «плохим» (на который направлена его агрессия) и «хорошим», к которому обращено его либидо. Но примерно на шестом месяце происходит их синтез – «появляется единая мать, то есть либидинозный объект в собственном смысле этого слова» [158. С. 170]. Это также стадия достижения ребенком первого уровня организации Я, первой его интегрированной структуры.

Для развития ребенка важно, чтобы мать удовлетворяла в равной степени разные влечения ребенка и одновременно с этим развивала у ребенка способность откладывать удовлетворение влечений, терпеть отсрочку, чтобы получить удовлетворение позже.

Спитц тщательно исследовал особенности нормального и отклоняющегося развития объектных отношений на каждой из выделенных им стадий. В отличие от Мелани Кляйн он придерживался мнения о первоначальной недифференцированности ментальной жизни младенца с постепенным формированием психических структур и функций. В качестве главной причины психотических расстройств ребенка Спитц рассматривал специфические эмоциональные расстройства матери. В то время как большинство психоаналитических теорий носят умозрительный характер, отличительной особенностью подхода Спитца явилось широкое использование методов экспериментальной психологии для обоснования собственных идей.

В отношении психотерапии Спитц считал, что терапевт должен предоставить пациенту то, чего ему не хватало в его объектных отношениях [158. С. 288], при этом он предлагал диагносцировать проблемы пациента на основе определения его точек фиксации.

Теория эмоциональной привязанности Джона Боулби

Начиная с того времени, как я впервые изучал психиатрию в госпитале Модсли, мои интересы были сосредоточены на том вкладе, который вносит окружающая человека обстановка в его психическое развитие.

Д. Боулби

Джон Боулби (1907–1990) начал свою работу в Военном детском доме Анны Фрейд под одновременным влиянием идей Мелани Кляйн и этологических исследований. В настоящее время он известен как автор теории привязанности и утраты .

В отличие от предшествующих психоаналитиков, которые считали еду и сексуальное удовлетворение первичными влечениями, Боулби усомнился в ведущей роли кормления младенца, сделав акцент на эмоциональной привязанности (связи) как главной потребности индивида. В качестве основных аргументов Боулби использовал собственные наблюдения за детьми, а также этологические исследования Лоренца и эксперименты Харлоу. В частности, Конрад Лоренц установил, что у некоторых птиц развивается привязанность к матери в первые дни жизни без какой-либо связи с пищей, а просто потому, что птенец знакомится с данной фигурой. Данный феномен был обозначен как импритинг – врожденное запечатление. Одновременно с этим Гарри Харлоу (1958 год) опубликовал результаты своих исследований детенышей обезъян-резусов, которых растили «суррогатные матери» (манекены, обтянутые шкурой). Харлоу обнаружил, что молодая обезьяна будет оставаться привязанной к суррогатной матери, которая ее не кормит, при условии, что эта мать мягкая и с ней уютно [13].

На основе полученных данных Боулби пришел к выводу, что привязанность – это врожденная инстинктивная система реакций и главный мотиватор поведения людей. К возрасту семи или восьми месяцев на основе обратной связи младенец развивает сильную эмоционально окрашенную привязанность к матери. При этом « привязанность понимается как любая форма поведения, которая приводит в результате к тому, что человек добивается или сохраняет близость к каким-либо выделенным и предпочитаемым им индивидам » [13. С. 61].

Ненарушенная привязанность младенца к матери – главное условие нормального развития индивида. Нормальная привязанность предполагает нежную заботу, любовь и поддержку в развитии. Нарушенная привязанность сопровождается высокой тревогой и может проявляться в таких наиболее типичных формах, как «удушающая любовь» или эмоциональное отчуждение.

Младенцы крайне чувствительны к тому, кто и как за ними ухаживает, но в еще большей степени они нуждаются в сохранении сформировавшейся привязанности. Длительная разлука с матерью в раннем детстве сопровождается трудно переносимой сепарационной тревогой. Реальная утрата матери, например вследствие отказа от ребенка или ее смерти, переживается младенцем как острое горе с типичными для него фазами: протеста, отчаяния и отчуждения [183].

Близкие к этому реакции наблюдаются в случае сохранения объекта привязанности, но утраты его любви. « Отвержение, потеря любви (возможно, по причине рождения нового ребенка или депрессии матери), отчуждение одного родителя от другого и сходные ситуации, все они имеют в качестве общего фактора утрату ребенком родителя для любви и привязанности » [13. С. 94].

Таким образом, стабильная нежная привязанность в детстве является главным условием нормального развития личности.

Боулби подчеркивает наличие тесной связи между утратой материнской заботы в ранние годы жизни и нарушенным развитием личности. У разлученных с родителями детей он выявил две формы нарушения эмоциональной привязанности. Первой формой расстройства являлось эмоциональное отчуждение; вторая форма нарушения заключалась в непреклонном требовании ребенка находиться рядом с матерью. « Оказывается, продуктивно рассматривать многие психоневротические и личностные расстройства людей как отражение нарушенной способности формирования привязанностей » [13. С. 81].

Разрушение эмоциональных связей в детстве наиболее ярко проявляется при таких расстройствах, как социопатия со склонностью к правонарушениям и депрессия с тенденцией к суицидам.

Цель оказания помощи пациенту с нарушенной привязанностью заключается в том, чтобы восстановить скрытое страстное желание близости и печаль по утраченной матери, а также гнев из-за ее ухода. Для этого необходимо вернуться к первой фазе траура со всей ее амбивалентностью чувств, которые во время утраты были либо исключены, либо слишком быстротечны. Для психоаналитика важно установить с пациентом безопасные, надежные и доверительные взаимоотношения. По большей части аналитики были согласны с результатами наблюдений Боулби о способности младенцев к привязанности, однако его возражения против теории инстинктов, его концептуализация связи с матерью и утверждение, что младенец переживает горе и страдание так же, как взрослый, вызвали значительную критику [105].

Теория сепарации-индивидуации Маргарет Малер

Разделение – это процесс, в ходе которого младенец постепенно формирует внутрипсихическую репрезентацию себя, отличную и отдельную от репрезентации матери.

М. Малер

В то время как другие аналитики исследовали привязанность к матери, Маргарет Малер (1897–1985) – венский педиатр и детский психоаналитик – сосредоточилась на процессах развития диадных отношений, и прежде всего отделения ребенка и формирования его индивидуальности. Профессиональные воззрения Малер формировались в 1950-е годы в ходе работы с маленькими детьми с психотическими расстройствами и аутизмом. Ее метод непосредственного наблюдения за общением матери и ребенка в естественной обстановке, несмотря на критику современников, внес весомый вклад в психоанализ.

Малер сфокусировала свое внимание на том, что именно влияет на формирование интрапсихических структур ребенка, которые в одних случаях позволяют ему нормально функционировать независимо от объекта, в других вызывают патологические изменения. Под влиянием работ Хартманна и Якобсон Малер считала, что психические репрезентации Я и объекта являются базовыми для психического развития индивида . Она полагала, что, хотя младенец и может распознавать различные аспекты внешнего мира, лишь постепенно он формирует целостную психическую репрезентацию матери, а также уникальный, стабильный образ самого себя, отличный от своего первичного объекта любви [216].

Изучая эмоциональные связи между младенцем и матерью, Малер рассматривала диадные отношения как динамическое единство противоположных стремлений. С одной стороны, ребенок испытывает тесную (в том числе и телесную) привязанность к матери, но с другой – прилагает усилия по установлению четких разделений и границ своего Я. Этот интерактивный процесс, разворачивающийся как более или менее удачное преодоление конфликта разнонаправленных тенденций развития, получил название процесса сепарации-индивидуации [219].

Термином сепарация , или разделение , Малер обозначает процесс, в ходе которого младенец постепенно формирует внутрипсихическую репрезентацию самого себя, отличную и отделенную от репрезентации его матери. Речь идет не о физическом, пространственном отделении от родителей или о разрыве межличностных отношений, а о развитии внутреннего чувства возможности нормального и полноценного психического функционирования независимо от матери. Индивидуация означает усилия маленького ребенка по построению собственной уникальной идентичности, восприятию своих индивидуальных характеристик, восприятию самого себя как отличающегося от всех других людей. В оптимальном варианте отношения сепарации и индивидуации разворачиваются одновременно, но могут и расходиться в силу задержки или ускорения развития какого-либо его аспекта.

В контексте теории сепарации-индивидуации Маргарет Малер выделила конкретные фазы развития объектных отношений [219].

1.  Аутистическая фаза начинается с биологического рождения и длится приблизительно три-четыре недели. В это время, по мнению Малер, младенец представляет собой закрытую систему, не осознает наличия внешнего мира и других людей вокруг себя, не дифференцирует Я и не-Я. Поскольку «другой» (мать) для него безличен, ребенок не испытывает в нем нужды и в этом смысле аутистичен . «Другой» функционален, поскольку необходим для снижения внутреннего напряжения. Предназначение матери на данном этапе состоит в том, чтобы создать для него полностью комфортную и безопасную среду, избегая фрустрации и сверхстимуляции. Для этого мать должна быть всегда доступной и заботливой, она обязана прислушиваться к нуждам младенца, проявляя бесконечное терпение и не навязывая себя. Одновременно с этим мать и ребенок на фазе аутизма пребывают в глубоком психофизическом единении друг с другом.

Если период аутизма проходит достаточно спокойно, мать создает положительный образец отношений для интернализации объекта и дифференциации репрезентаций Я и объекта.

2. Приблизительно со второго по шестой месяц и мать и ребенок переходят на стадию нормального симбиоза . «Другой» (мать) пока еще не отделим от младенческих ощущений телесного тепла, комфорта и физиологического удовлетворения. Малер считает, что на данной преобъектной фазе, когда целостный и конкретно-индивидуальный образ матери отсутствует, он соединен с чувственностью обоих. Постепенно у младенца начинает активизироваться потребность в интерактивном общении, когда он начинает эмоционально реагировать на материнскую улыбку, звук материнского голоса, прикосновения и различные манипуляции с его телом. Это, в свою очередь, содействует развитию дифференцированной и целостной схемы тела младенца и целостного телесного ощущения единства с матерью. Таким образом, интерпсихические коммуникативные структуры переходят в интрапсихические репрезентации Я и значимых других. Напротив, в случае разрушения тесных эмоциональных связей между матерью и ребенком возникает риск развития психотических и психосоматических расстройств.

Малер описывала нормальный симбиоз как «иллюзорное переживание общих границ», в патологии доходящее до «галлюцинаторного, соматопсихического, основанного на всемогуществе, слиянии без границ». Улыбка в ответ на появление материнского лица или плач при ее исчезновении знаменуют собой начало процесса сепарации, хотя, по мнению Малер, последняя выступает скорее как цель будущего, поскольку на данном этапе образ матери составляет всего лишь часть общего интерперсонального пространства «мать – дитя».

Отмечая значение фазы нормального симбиоза Малер пишет: « Специфическая бессознательная потребность матери состоит в том, чтобы из многообразия потенциальных возможностей ребенка выбрать такие, которые отражают ее собственные уникальные и индивидуальные потребности <…> Материнские послания, передающиеся всевозможными неисчислимыми способами, создают что-то вроде “зеркальной системы эталонов”, к которой примитивное Я ребенка автоматически подстраивается » [219. С. 410].

В начале развития, когда младенец еще не созрел для отдельного существования, симбиоз необходим для выживания. В то же время «продлевающийся» симбиоз, отвечающий уже не столько нуждам младенца, сколько личностной незрелости самой матери, способен превратиться в «злокачественный» и насильственный, фиксирующий зависимость и препятствующий психологическому рождению человеческой индивидуальности.

Описанные фазы подготавливают диаду к процессу сепарации-дифференциации, который в полной мере разворачивается только на втором полугодии жизни ребенка.

3.  Фаза сепарации-индивидуации знаменует собой шаг на пути достижения независимости в диаде. Малер считала, что процесс сепарации-индивидуации начинается в возрасте четырех – шести месяцев и включает в себя четыре фазы развития: 1) дифференциация; 2) практика; 3) воссоединение; 4) постоянство объекта.

Подфаза дифференциации (4–6 – 10 месяцев) связана с ростом способности к сенсорному различению и перцептивному восприятию, благодаря чему ребенок начинает выделять материнское лицо, реагируя на него чередованием улыбки и плача. Еще одно открытие ребенка – различие между миром, доступным ему и недосягаемым для него.

Подфаза практики (10–11 месяцев – 18 месяцев) сопровождается открытиями, совершаемыми благодаря активному освоению пространства посредством ползания и первых шагов. Этот период М. Малер называет началом «психологического рождения» ребенка. Впервые ребенок способен по собственному желанию отдаляться и возвращаться к матери, за счет этого пространство их взаимодействия существенно расширяется. Переживая яркие чувства, ребенок экспериментирует с физической дистанцией, а мать, в свою очередь, получает бо́льшую свободу перемещения. Малыш начинает также более активно вовлекаться в игры с другими детьми, однако поглядывая в сторону мамы или периодически возвращаясь к ней.