Ричард Длинные Руки – монарх

— В самом деле?

— Оба видят во мне завоевателя, — огрызнулся я. — Не забывайте, они до мозга костей прирожден­ные вояки. Гиллеберд умел подбирать людей. И оба уважали Гиллеберда за его замашки завоевателя, а не за сидение на троне.

Альбрехт промолчал, взгляд остается встревожен­ным. В самом деле, начиная очень рискованный рейд отдельной ударной армии в земли самого Мунтвига, я всем послам, дружественным и недружественным ко­ролям говорил о неисчислимых полчищах, которые якобы прут за мной следом, но на самом деле армии Меганвэйла и Шварцкопфа оставил на границе Варт Генца и Скарляндии встречать полчища Мунтвига, а наиболее закаленные в боях и хорошо укомплек­тованные армии стальграфа и рейнграфа оставил в Сен-Мари, поручив им охранять любой ценой наи­более стратегически ценное для меня: бухту и строя­щийся флот.

А сейчас это можно использовать как мою му­дрость и предусмотрительность, дескать, предвидел, знал, чувствовал. Интуиция велела не брать с собой в поход, а оставить в стратегическом резерве, и вот те­перь все видят мою гениальность. Это же практически половина моих сил для начала операции «Возвраще­ние Сен-Мари»! Или, может быть, назвать «Возвра­щение короля»?.. Хотя королем тогда еще не был...

Однако хорошо помню, что в последнем нашем разговоре с Кейданом, больше похожем на поединок с оружием в руках, он сразу же указал мне, сволочь, на очень уязвимые места моей расстановки сил. Ар­мия стальграфа по моему поручению прикована к месту, охраняя порт и флот, а рейнграф растянул во­йско вдоль всего побережья Сен-Мари, оберегая от вторжения пиратов.

— Допустим, — сказал Альбрехт, — оба устояли перед посулами Вирланда Зальского принести ему присягу, как единственному властелину Сен-Мари...

— Не допустим, — сказал я, возвысив голос, — а наверняка!

— Допустим, — сказал он невозмутимо, — что на­верняка. Но обе армии в очень невыгодном месте.

— Я что, не знаю?

Норберт напомнил Альбрехту:

— Армия сэра Филиппа собрана в один могучий кулак.

— Зато, — возразил Альбрехт, — лишена возмож­ности маневра из-за приказа охранять бухту. Про рас­тянутую в тонкую линию армию сэра Чарльза и гово­рить нечего: за спиной только океанские волны, не отступить.

— Все равно предпочтут сражаться, — сказал я, но сам чувствовал, что голос мой прозвучал не слишком уверенно.

Он посмотрел на меня с сочувствием.

— Вирланд Зальский, у которого в руках вся вер-

ховная власть в Сен-Мари, слывет не только опытным полководцем. Ваше Величество, вы сами убедились, что политик он еще тот, когда он сумел отыскать наи­более выгодную для себя тактику.

— И остался единственным в Сен-Мари, — согла­сился я, — кто так и не принес мне присягу.

— Наверняка, — сказал Альбрехт, — он выберет стратегию, что приведет к победе. Сам он один из богатейших людей королевства, владеет огромными землями на севере страны, через которые предстоит пройти, если прояснится ситуация с Тоннелем.

— Погоди, — сказал я, — он остался единственным непобежденным потому лишь, что ушел от сражений и заперся в крепости Аманье, что блокирует дорогу в земли его сторонников. Он сам как-то говорил мне, что устал воевать и жаждет покоя, тем более что за­получил наконец-то женщину своей мечты.

— Полагаете...

— Да, — сказал я. — Он будет действовать уговора­ми и угрозами. Мягким, но непрекращающимся дав­лением. Вступить в битву с этими двумя прекрасно обученными и закаленными армиями... такая победа обойдется ему разорением половины Сен-Мари. Или хотя бы трети.

— Но победит.

— Он предпочел бы почетную сдачу, — сказал я. — И дал бы обоим графам, скажем, титулы герцогов и огромные земли.

— Откуда их возьмет?

— В Гандерсгейме, — напомнил я. — Там ведь все мое, помните? Еще император пожаловал его мне вместе с титулом маркграфа. Так что Вирланд мудер и осторожен. Думаю, он и с нами начнет долгие и за­нудные переговоры. А это проигрыш.

Альбрехт спросил с интересом:

— Перемудрите?

Я покачал головой.

— Нет, время работает на нас. Подойдет вся огром­ная армия. Сломившая хребет Мунтвигу. Потому ино­гда оперативность в принятии решений лучше мудрой осторожности.

Норберт пробормотал:

— Вирланд может с вами воевать, но... отнять ваши личные владения? Пожалованные, как мы помним, императором лично?

— Вы же знаете, барон, — напомнил я, — на им­ператора здесь всем чихать. В летописях да, пугающие записи, что он однажды присылал некие корабли с такой армией, перед которой ничто и никто не мог устоять. Но это когда было!

Он кивнул.

— Все верно, Ваше Величество. За это время то ли император смирился с потерей заокеанских вла­дений, то ли на юге у него проблемы такие, что не до нас...

— Но особо дразнить его не стоит, — предостерег Альбрехт. — Кто знает, вдруг да император там уже разобрался?

Я сказал нетерпеливо:

— Не будем терять время, его у нас почти нет. Граф, вы к Тоннелю!.. Узнать и доложить. Дело серьезное, могут понадобиться ваши дипломатические способ­ности. Барон, выберите лучших, вы тоже к Тоннелю, а дальше на ту сторону. Возможно, я вас догоню.

Норберт сказал хмуро:

— Ваше Величество, не вляпайтесь в неприятно­сти. Вы теперь король, а не какое-то его высочество.

— Встретимся у Тоннеля, — сказал я.

Издали долина Отца Миелиса кажется идеально ровной, только в самой середине небольшой пупы­рышек, именно там я и посадил на вершине зерныш­ко скардера, который я упрощенно называю маяком, хотя это вряд ли маяк или только маяк.

По обе стороны крупные и быстро развивающие­ся города Штайнфурт и Воссу, отец Дитрих из обоих призвал половину священников, теперь те постоянно ходят крестным ходом вокруг холма, а другие тво­рят молитвы перед группами любопытствующих или встревоженных горожан, прибывших посмотреть, что здесь творится.

Сердце затрепетало, я задержал дыхание. На вер­шине холма, больше похожего на огромный каравай хлеба, грозно и страшно поднимается уже высокая, ярдов в пять, абсолютно белая глыба, грозно побле­скивающая острыми гранями, по форме похожая на сильно удлиненную сосновую шишку из металла.

Охрана рассредоточена редкой цепью вокруг хол­ма, но, к счастью, никто не ломится взглянуть на страшную вешь вблизи.

Священники медленно идут по кругу вокруг холма, все в темных плащах с надвинутыми на лица капю­шонами.

Я подъехал ближе, поинтересовался с высоты седла:

— Святые отцы, я король Ричард, если еще не уз­нали. Мне нужно повидаться с отцом Дитрихом.

Священники меня проигнорировали, продолжая читать молитву, церковь выше любых королей, только один, помоложе, поднял голову, явно еще не проник­ся клановым духом.

— Ваше Величество, — ответил он почтительно и совсем юным голосом, — архиепископ Сен-Мари, прелат Его Святейшества, верховный инквизитор,

примас всей Армландии, Турнедо, Варт Генца и Скар- ляндии, святой отец Дитрих сейчас в часовне...

Он указал взглядом на деревянную часовню, све­женькую, собранную наверняка воинами за пару часов.

«Молодец», — сказал я ему взглядом. И мне от­ветил, заслужив мой одобрительный и теперь уже ко­ролевский взгляд, и священникам показал, что он с ними, вон как щелкнул по носу этого королька, по­смевшего назвать великого инквизитора всего лишь отцом Дитрихом.

Бобик ринулся к часовне, как только услышал сметливого священника, все понимает, толстомордик. Но вбежать туда не посмел, быстро запоминает наши тонкости этикета. А когда мы прибыли с арбогастром, уже сидит на широкой заднице и делает вид, что и живет здесь, а мы с конем какие-то понаехавшие.

Из часовни вышел худой священник со строгим лицом, вздрогнул, увидев огромного Бобика, что на­чал рассматривать его с интересом, увидел меня, я уже покинул седло, степенно поклонился.

— Сэр Ричард...

Большинство духовных лиц продолжают называть меня по имени, подчеркивая, что для церкви неважны титулы, все люди от Адама, и только добавляют «сэр» для учтивости.

— Святой отец, — ответил я так же вежливо, это проще, чем сперва выяснять его церковный титул, — верховный инквизитор сейчас там внутри?

Его суровое лицо чуть-чуть, совершенно неулови­мо, потеплело, я понял, что он тоже инквизитор, а доволен потому, что я из всех званий отца Дитриха упомянул именно его должность дознавателя, все- таки само слово «инквизитор» означает «следователь».

— Он там, — ответил он сухо, но я понял, что это

не сухость в отношении со мной, а просто за годы ра­боты следователем такого насмотрелся и наслушался, что теперь и вид у него инквизиторский, и голос, и манеры. — Беседует с Господом.

— У него хороший собеседник, — согласился я. — У Господа, кстати, тоже.

Губы священника чуть дрогнули, что могло оз­начать улыбку, он поклонился и прошел мимо. Бо­бик проводил его обвиняющим взглядом и горестно вздохнул, так безумно давно никто не бросал ему бревнышка.

В часовне прохладно, я переступил порог. В не­большом тесном зале отец Дитрих сидит спиной ко мне, я остановился и прислушался, хотя это, конечно, нехорошо, но как много интересного можно узнать, а главное, полезного!

Похоже, отец Дитрих говорит не с Господом, голос хотя и вежливый, но без особого почтения, обычный деловой разговор, вот только зря я напрягал свой му­зыкальный и прочий слух, общение идет на латыни, а здесь я не силен, хотя пару слов узнал, но узнал в том смысле, что как-то слышал в крылатых фразах, а то и сам произносил, не вдаваясь в то, какое из них что значит.

Отец Дитрих услышал мои нарочито громкие ша­ги, быстро свернул разговор, обернулся, глаза очень живые, явно разговор шел неплохо.

Я преклонил колено.

— Отец Дитрих...

Он перекрестил мою склоненную голову, я поцело­вал его руку и поднялся.

— Отец Дитрих, у меня такой камень с души! Прям с грохотом. Даже земля дрогнула.

Он кивнул.

— Понимаю. Я тоже радуюсь и надеюсь, что хотя бы эта часть пойдет по плану. Твой маяк растет...

— Наш маяк, — уточнил я. — Я только отыскал зернышко, а выращиваете вы, отец Дитрих. Эх, знать бы, сколько оно еще расти будет!

— И успеем ли, — добавил он трезво. — Как я по­нимаю, не начнет сообщать о себе, пока не... созреет. Бабочки и пчелы не летят на цветок, который еще не распустился, а только когда раскроет лепестки и со­общит всем о себе.

— Хорошая аналогия, — поддержал я. — Но будем надеяться. Ничего другого не остается. Теперь узнать бы, что из себя представляет сам Маркус... и чем с ним бороться! Вряд ли лобовая атака рыцарской кон­ницы что-то даст... Охрана холма не слишком жидкая?

— Я уже запросил еще две тысячи человек, — со­общил он, голос сразу стал суше. — А тех, что были, пришлось отдать в помощь инквизиторам.

— Много работы? — спросил я.

— Больше, — ответил он, — чем хотелось бы. Очень много выступающих за карающую длань Госпо­да. Дескать, наступает Страшный суд, все погибнут, праведных сразу в рай, неправедных в ад. И не нужно терпеть все тяготы земной жизни.

— Да, — согласился я, — таких надо в застенки.

Он поморщился, покачал головой.

— Таких не трогаем. Я велел брать тех, кто под­бивает народ идти на холм и повалить это железное дерево дьявола. Дескать, здесь пытаются помешать свершиться Божьему Суду, потому нужно казнить этих еретиков народным судом.

— Народным, — уточнил я, — это без суда?

Он посмотрел с иронией.

— Еще не запомнил? Любой закон лучше беззако­ния. В общем, вчера пришли два отряда по пятьсот человек, я сразу велел схватить наиболее фанатичных.

— Они в застенке?

Он вздохнул, но взгляд оставался прям и строг.

— Нет. Ты же знаешь, что такое застенки инквизи­ции. Схваченных просто не сумели довести до тюрь­мы. Те пытались совершить побег, их перебили.

Я сказал поспешно:

— Сейчас везде чрезвычайное положение. А при чрезвычайном и меры чрезвычайные.

— Ты все еще один? — спросил он. — Без свиты?

— Скажу правду, — заявил я. — В целях собствен­ной безопасности я взял за правило нигде особенно долго не задерживаться. Убийцы заморятся бегать за мной по всем королевствам!

Он улыбнулся, оба знаем, что это не совсем прав­да, но народу и лордам нужно правдоподобное объ­яснение, а это годится больше всего, так как покуше­ния на жизнь царствующих лиц — профессиональный риск, и защищаться можно разными способами.

— Мы стараемся вовремя нейтрализовать этих про­поведников апокалипсиса, — сказал он. — Человек — странное существо. На хорошие новости не обращает внимания, а плохим как будто рад и начинает рас­пространять их с огромным удовольствием.

— А если тем же концом в то же место? — спросил я.

— Это главное, — пояснил он. — О Маркусе мож­но говорить разное. Они свое, мы — свое.

— Отец Дитрих, — сказал я, — как-то заспорили знатоки по какому-то моменту в Библии. Наконец старший взмолился: «Господи, покажи, что они не правы, яви чудо, заставь реки течь вспять!» Прогремел гром, реки потекли вспять, но толкователи лишь по­жали плечами, дескать, а при чем тут реки, это не доказательство. Снова спорили, доказывали, нашли еще варианты, наконец старший снова вскричал: «Господи, покажи и что они ошибаются, заставь дождь пойти из земли»! Блеснула молния, прогремел гром, прямо из земли ударили струи дождя и пошли падать в небо.

Отец Дитрих спросил с интересом:

— И тогда не поверили?

— И это не убедило толкователей Библии, — ска­зал я, — дескать, и такое возможно, подумаешь! Ста­рейшина вскричал в отчаянии: «Господи, ну скажи же им, что ты сказал именно так, как записано, а совсем не то, что они тут твердят!»

Отец Дитрих хмыкнул.

— И что?