Дариус Дорван, наёмник

К деревне шли открыто, не сторожась, удивляясь беспечности ее жителей.

Непонятно же, кто они такие, а если какие-нибудь тати лесные? Уже перед самым входом в деревню их встретил ленивый брех собак.

Дариус переглянулся с Торианом:

'Да уж, и что это? Жизнь еще не научила их относиться к чужакам с осторожностью, или здесь так уверены в своих силах?'

С другой стороны, если судить по количеству домов, жителей должно быть не меньше сотни человек, а их всего четверо, если не считать почти не приходящего в сознание Тацира. Ну а если они только часть большой банды?

'Ага, а Тацира специально положили на носилки, чтобы ввести всех в заблуждение', - улыбнулся своим мыслям Дариус.

Внутри деревня выглядела вымершей, и лишь старый как сам мир дед, сидевший на колоде возле открытых настежь ворот в частоколе, проводил их нелюбопытным взглядом.

Они пошли к центру селения, где улица раздавалась вширь, создавая подобие небольшой площади с колодцем посреди. К нему они и направились. Пристроив носилки с Тациром под расположенный рядом с колодцем крытый дранкой навес, сами уселись там же.

Деятельный Ториан, поскрипев колодезным журавлем, наполнил деревянное ведерко.

Вода оказалась на редкость вкусной, а холодной настолько, что после пары глотков начинало ломить зубы. Вокруг по-прежнему не было видно ни одной живой души, и даже седобородый дедок у ворот, одетый не по погоде в меховую шапку, куда-то исчез. Ожидая, когда на них хоть кто-нибудь обратит внимание, Дариус принялся рассматривать селение, куда волей случая им пришлось угодить.

Дома смотрели на площадь входными дверями, без всяких палисадников перед ними. Это-то как раз понятно, не так уж и много земли в огороженном частоколом пространстве, но сквозь окна, затянутых бычьими пузырями, не было видно даже теней любопытствующих. Ладно окна, сквозь них ничего кроме мутного света и не увидишь, но почему не видно детских глаз сквозь щели между прутьями плетней? Нет оценивающих женских взглядов, а женщины всегда любопытнее мужчин. Нет и самих мужчин, которые должны показать своими взорами, что у каждой женщины есть свой хозяин? Почему вообще никого нет?

Все тот же Ториан подошел к дому, выглядевшему самым большим, чьи окна единственные имели стекла, и постучал кулаком в дверь.

— Хозяева! — окликнул он гулким басом. Послушав тишину, стукнул еще раз, пожал плечами и вернулся под навес, усевшись рядом с Дариусом.

— Странно как-то все это, — обращаясь к нему, произнес Ториан.

Теперь плечами пожал Дариус.

— Подождем, — зевнув, сказал он. — Уходить отсюда на ночь глупо.

— А вдруг здесь какой-нибудь мор случился? — предположил Галуг, баюкая раненную руку и встревоженно поглядывая по сторонам.

На этот раз плечами пожал снова Ториан.

— Похоже на то. То-то мне запах мертвечины мерещится, — сказал он с самым серьезным выражением лица.

И расхохотался, взглянув на вмиг побледневшего Галуга.

— Или это не мертвечина? — Ториан, повернувшись в сторону Галуга, сделал вид, что тщательно принюхивается, затем разогнал ладонью воздух перед носом и деланно поморщился.

— Точно не мертвечина, — уверенно добавил он, как будто бы ему действительно удалось что-то унюхать.

'Вот всем Галуг хорош, — подумал Дариус. — И следопыт непревзойдённый, и отважен в меру, без безрассудства, что тоже достоинство, и стрелок отличный. Но чего это ему везде мор мерещится? И ведь нет ничего у него связанного с мором? Мора если уж кому и бояться, так это Ториану. Именно у него двух братьев и отца Варис к себе забрал, когда в Табалорне чуть ли не все переболели ветряной оспой. Хотя, если разобраться, у каждого из нас свой собственный страх имеется. Взять того же Ториана. Никак не скажешь по нему, что он высоты до ужаса боится. Ему проще на медведя с голыми руками выйти, чем на крышу дома забраться. Как ему переход через горы дался, только он сам один и знает. Или тот же Бист'.

Дариус однажды видел, как стремительно потерял цвет лица Бист, в ситуации, явно к тому не располагающей. Не имелось ничего в ней такого, чтобы чего-то забояться. Имелась лишь внезапно повстречавшийся им отряд всадников, явно куда-то спешащих, с пропыленными, темными от загара лицами. Он видел, как дернулась рука Биста к тулу с луком, висевшему у него на бедре. И как расслабился сверд, когда всадники приблизились, а затем и проскакали мимо. Видел, но спрашивать ничего не стал. Посчитает нужным — расскажет. Нет, так нет. Да, и сам он, тоже ведь свой страх имеет. И тянется его страх с самого детства, когда руки Сторна вырвали его из пекла.

Дариус бросил осуждающий взгляд на друга, и Ториан, крякнув, дружески хлопнул Галуга по плечу, успокоив его по-своему:

— Да ладно тебе, Луга, не бойся, откуда в таких глухих местах мор возьмётся?

Если, конечно, мы сами его сюда не принесли, — и хохотнул своей же шутке.

В том, что Ториан назвал его Луга, тоже имелась легкая насмешка. Луга — это прозвище, тянувшееся за Галугом с самого раннего детства, когда тот не мог выговорить свое имя. В те времена самого Ториана еще и в помине не было, он младше его почти на шесть лет.

Дариус неодобрительно покосился на Ториана еще раз. Дела у них и так обстоят далеко не самым лучшим образом, не хватало еще грызню устроить.

Затем извлек из заплечного мешка оселок, и в очередной раз начал править лезвия топора, и без того таким острым, что им впору бриться. Но это занятие отвлекало его от грустных мыслей. И кто дернул тогда его за язык, заставив дать согласие взять этот контракт? Все пошло не так. Потеря клинка, исчезновение Бора с Сегуром, встреча с варисургами, и наконец, ранение Тацира. Неизвестно еще, выживет ли он.

Где-то далеко за спиной послышался едва различимые голоса многих людей.

Они ему не послышались: вслед за ним вскочили на ноги и Бист с Торианом.

А затем, кряхтя и опираясь на здоровую руку, поднялся Галуг. И лишь ненадолго пришедший в себя Тацир остался лежать, глядя в небо безучастным взором.

Голоса все приближались, пока, наконец, из-за крайней избы, стоявшей почти у самого частокола, показались люди, много людей. Создавалось такое впечатление, как будто бы откуда-то возвращаются все жители деревни. По улице шли старики и дети, мужчины и женщины всех возрастов, а впереди шагал бородатый пожилой мужик, все еще крепкий на вид, заметно припадавший на правую ногу.

Рядом с ним шел мужик того же возраста, не в пример более худой, лысый и с всклокоченной редкой бороденкой, махая руками и явно что-то ему доказывая.

Увидев чужаков, оба они замолчали.

Подойдя вплотную, бородач посмотрел на Дариуса, сразу определив в нем среди чужаков старшего.

Дариус поприветствовал его кивком:

— Есть разговор.

Мужик указал подбородком на деревянную, заменявшую лавку колоду, с отполированной до блеска поверхностью одеждой сидевших на ней до этого людей: присядем, мол, и мы — в ногах правды нет.

Присели. Мужик сделал это неловко, отставив в сторону негнущуюся в колене ногу, после чего плюхнулся на колоду.

'То-то он хромал', - подумал Дариус, настраиваясь на разговор. Помолчали.

Староста деревни, а, судя по всему, это был именно он, углубился в свои думы, первым разговора не начинал.

— Мы здесь оказались случайно, — сказал Дариус, для того, чтобы что-то сказать. — Направляемся в Фагос. Я так понимаю, что мы на территории Эзеля?

Староста как-то неопределенно мотнул головой, то ли подтверждая, то ли опровергая слова Дариуса.

— У нас раненный, — продолжил Дариус. — Рана у него серьезная, дело у нас срочное, надолго задержаться мы здесь не можем, а дороги ему не перенести.

Мне хотелось бы договориться оставить его здесь.

— Мы заплатим, — добавил он глядя на все еще молчавшего старосту.

— В Лоринте есть хороший лекарь, — заговорил, наконец, староста. — По-настоящему хороший. Он больных чуть ли не из могилы вытаскивает. Что же касается платы… Понимаешь ли в чем дело…

— Как тебя зовут? — Неожиданно спросил он.

Дариус выпрямил спину и с легким кивком произнес:

— Дариус Дорван, гонорт, — посчитав, что вставать и расшаркиваться нет необходимости.

— Лиден, можешь называть меня просто Лиденом, — ответно представился староста. — Так вот, Дариус Дорван, если бы ты смог помочь нам решить одну проблему, платить за твоего раненого товарища было бы не нужно. Мы даже сами тебе заплатили бы. Немного конечно.

'Проблемы — это всегда плохо, — подумал Дариус. — Особенно, когда приходится их решать. А если уж из-за них придется еще и задержаться…'

— И что за проблема, Лиден? — осторожно поинтересовался он.

— Понимаешь, — теперь Лиден смотрел на него взглядом человека, обрётшего новую надежду, — тебя с твоими людьми как будто бы сама богиня судьбы Лиона сюда прислала.

Затем умолк на мгновение, после чего продолжил:

— В общем, нужно убить человека, — Лиден испытующе посмотрел на Дариуса.

— Ну и в чем тут проблема? — спокойно спросил Дариус. — У вас в Лоринте достаточно мужчин. Не сомневаюсь, некоторым из них приходилось убивать людей, причем не один раз.

Он поднял руку с раскрытой ладонью, призывая умолкнуть уже раскрывшего рот, и собирающегося что-то произнести старосту:

— Лиден, — начал Дорван. — Я убивал людей, иногда защищая свою собственную жизнь, чаще чужие. Но никогда я не делал этого за деньги. Поверьте, есть разница в том, чтобы убить кого-то, защищая жизнь заплатившего мне человека и сделать это только лишь за плату. Ты можешь заключить со мной контракт, и будь уверен — я и мои люди отдадут жизни, защищая тебя и твое добро, но просто за деньги мы убивать никого не будем. Теперь можешь продолжать.

Дариус приготовился услышать все, что угодно: просьбу, предложение о щедром вознаграждении, быть может, даже угрозы. Но услышал совсем другое.

— Сегодня третий человек за неделю в озере утонул, — с тяжелым вздохом произнес Лиден. — Раньше никогда такого не было. Одно только хорошо, у всех троих никаких родственников. Хотя чего тут хорошего, люди то утонули.

А лекарь живет у частокола возле северных ворот, его Солом кличут.

Снова помолчали, и Дариус понял слова о лекаре, как знак об окончании разговора. Он встал, поблагодарил Лидена и уже в спину услышал:

— Ты это, парень, забудь о нашем разговоре.

Дариус, не оборачиваясь, кивнул, и пошел под навес, где продолжали находиться его люди.

Он шел, размышляя, что каким бы не оказался лекарем Сол, придется оставить Тацира в этом забытом всеми богами селении, потому что выбора то и нет. И еще о том, что забыл сообщить старосте о варисургах, нашедших себе убежище в горной долине всего в нескольких днях пути отсюда. Лоринт никак не мог может быть связан с культом Вариса: вон она, часовня Гитура с блестящим металлическим шаром, венчающим невысокий шпиль.

— Какой серьезный воин! Сразу видно — герой! — услышал он вдруг звонкий как колокольчик насмешливый девичий голосок.

Глава 5

Голос девушки не стал для Дариуса неожиданностью, он видел ее, вернее их, потому что девушек было трое. Рассматривать не рассматривал, просто обратил внимание на то, что они находятся неподалеку, слишком уж был занят своими мыслями. Никакой опасности они представлять не могли, и потому он держал их краем зрения на всякий случай, чтобы успеть отреагировать на резкое движение. Привычка, въевшаяся в кровь, и обзавелся он ею благодаря все тому же Сторну. В свое время Дариус успел получить от него немало затрещин, пусть и не сильных, за что когда-то на него очень обижался.

Поначалу не помогали даже объяснения Сторна, что быть воином — это совсем не значить уметь крутить вокруг себя мечом так быстро, что самого меча и не видно и кажется — вокруг тебя дрожит воздух. Или разваливать врага от плеча до пояса. Или попадать стрелой несущемуся на полном скаку всаднику, на выбор в любой из глаз.

' Нет, — учил Сторн, быть воином — это, прежде всего, постоянно быть настороже.

— Если воина можно застать врасплох, это уже не воин, — поучал Сторн Дариуса после очередной внезапной затрещины. — Может, к мельнику Сирею лучше в ученики пойдешь? Всегда с куском хлеба будешь и опасности никакой.

Дариус отрицательно качал головой, изо всех удерживаясь, чтобы из глаз не брызнули слезы — воины не плачут. Еще как плачут, плачут навзрыд, убедился он позже, причем не пьяной мутной слезой.

Матушка Грейсиль ворчала на своего сына и, качая тяжелой скалкой в руке, обещала с ее помощью проверить самого Сторна — настоящий он воин или нет, когда тот в очередной раз вернется из корчмы на заплетающихся ногах после встречи с однополчанами.

Потом время затрещин закончились, им на смену пришли другие испытания, привычка постоянно быть настороже навсегда въелась в кровь, чтобы спасти ему жизнь, причем не единожды.

Последний раз она спасла его в Тогсине, портовом городе на юге Фаронга, когда Дариус со своими людьми сидел в корчме. Купец, чей караван они сопровождали, поблагодарив, рассчитался с ними, и теперь им предстояло решить, как поступить дальше: дождаться нового контракта или возвращаться домой, в Табалорн, потому что его появление ничего не предвещало — слишком уж велика оказалась конкуренция со стороны других котерий.

И получить бы Дариусу нож в подреберье, если бы не привычка контролировать пространство вокруг себя, буквальным образом вбитая в него Сторном. Защиты на нем не имелось — так приятно чувствовать себя в одной рубахе после двух недель, проведенных в кирасе в самый разгар летней жары.

Запоздалый, полный отчаяния крик Ториана, пытавшегося предупредить его об опасности, Дариус услышал тогда, когда уже успел отвести руку с ножом в сторону. Дальше он ударил коленом в живот внезапно напавшего на него человека, заставив согнуться пополам. И едва удержал себя от того, чтобы не убить его за этот подлый удар сзади.

Потом были извинения чужого гонорта, клятвенно обещавшего самому наказать своего человека, подкрепленные кувшинами с вином и медом. Извинения самого наемника, оправдывающегося тем, что на него нашло затмение, и не иначе как сам бог безумия Маригер приложил к этому руку. И весьма неплохой контракт на сопровождение торгового каравана от присутствующего в корчме купца, впечатленного увиденным зрелищем.

По дороге в столицу королевства, Батингос, куда они направлялись, купец несколько раз пытался выведать у Дариуса: как ему удалось уцелеть, ведь нет же у него глаз на затылке? И Дорван едва удерживался от соблазна отвесить купцу затрещину всякий раз, едва тот на миг отвлекался в сторону, чтобы затем заявить: это часть той науки, что спасла ему жизнь.

* * *

Дариус замедлил шаг, повернулся в сторону девушек, и посмотрел на каждую из них, пытаясь найти назвавшую его героем.

Слева стояла высокая статная девушка с васильковыми глазами и толстой косой, перекинутой на грудь, теребившая вплетённую в косу под цвет глаз голубую ленту. Ториану, самому редкостному верзиле, всегда нравились именно такие. Лавена, его жена, умершая при рождении первенца, чем-то эту девушку напоминала. Смерть жены и новорождённого сына, изменили Ториана до неузнаваемости, некстати вспомнил Дариус.

Весельчак и балагур, никогда не лезший в карман за словом, первые полгода после смерти Лавены Ториан настолько изменился, что Грильда, его мать, всерьез опасалась того, что сын начнет заговариваться.

Однажды она пришла к Дариусу с просьбой, чтобы тот взял ее сына на очередной контракт. Буквально за несколько дней до ее прихода Дариус и сам пытался уговорить Ториана пойти с ним, но когда Тор посмотрел на него абсолютно пустыми глазами, в которых не было и признаков жизни, понял, что уговаривать бесполезно.

И все же вдвоем с Грильдой убедить Ториана им удалось. Контракт выдался на редкость трудным, им едва удалось вырваться живыми после нападения шайки разбойников, потеряв в том бою сразу троих своих людей, но Ториан начал приходить в себя. С той поры прошло почти два года, и теперь он выглядел почти таким же, каким был прежде, до смерти жены и ребенка, но только почти. Иногда на Ториана нападало какое-то оцепенение, когда он, уставившись взглядом в пустоту, надолго мог замереть, и хорошо одно лишь то, что приходило оно очень редко и всегда на отдыхе.

Семье Чаувер вообще не везет в последние несколько лет. То оспа, забравшая сразу троих, и чуть ли не следом, и года не прошло, смерть Лавены.

Бруатон, жрец храма Гитура в Табалорне, заявил о том, что кто-то наложил на семью проклятие.

Эх, узнать бы кто именно, и Дариус непременно сделал так, что человек, наложивший проклятие, сам его бы и снял, желал бы он того или нет. Ведь для этого необходимо всего лишь сжечь живьем наложившего проклятие человека.

'У меня рука не дрогнула бы, когда я подносил бы факел к дровам у его ног', - подумал Дариус, переведя взгляд на следующую девушку, стоявшую посередине. Круглое миловидное лицо с любопытными темными глазами и волосами цвета воронова крыла.

И фигура как будто бы хороша: все на месте и даже с избытком. Но пройдет несколько лет, и от очарования девушки не останется и следа: она станет похожа на квашню, из которой прет через край перестоявшее тесто. Как стала ею соседка Дариуса Наира. Как, совсем еще юнцом, он на нее заглядывался, прячась за плетнем и провожая тоскливым взглядом изгибы ее тела. Старше его на несколько лет, выйдя замуж, Наира пришла жить к мужу на другой конец Табалорна. Ну и сколько Дариус ее не видел? Всего-то ничего! А когда увидел вновь, то едва признал, настольно она изменилась. И эту девушку ждет такая же участь.

'Нет, только не она. Ну не может быть у нее такой голос', - почему-то решил Дариус, переводя взгляд на оставшуюся девушку. Лучше бы он этого не делал.

Третья девушка оказалось такой, что Дариус вдруг показалось: из него полностью выбили воздух одним точным, мощным ударом, и нет никаких сил вдохнуть его обратно.

Стройная, с тонкой талией, перехваченной узким с вышивкой пояском, ростом, наверное, не выше его плеча, темно-русые волосы, прямой небольшой нос, как будто бы слегка припухшие губы, приоткрывавшие жемчужный блеск зубов в бесконечно милой улыбке, карие глаза с черным ободком и золотистыми искрами…

Девушка глядела на него немного насмешливо, а Дариус вдруг почувствовал, что его сердце начало биться часто-часто.

Он, не отрываясь, смотрел на девушку, отлично понимая, что так делать нельзя, но никак не мог оторвать взгляд от ее лица. Да уж, такого у него еще не было. Даже Миалла, первая красавица Табалорна, все ждавшая себе в мужья благородного, никогда не могла взволновать его так, а он почему-то считал, что любит ее.

И все слова, что Дариус приготовил для того, чтобы достойно ответить повстречавшимся на его пути девицам из забытой всеми богами деревни в самой лесной глуши, застряли где-то глубоко в горле.

Девушка первой смущенно отвела взгляд и обратилась к подругам.