Помоги проекту - поделись книгой:
— Да, это я! — засмеялась женщина. — Поправились, отдохнули, теперь едем в город Ленина.
Расстались две женщины-матери, когда тронулся с громким свистом поезд — зеленый, веселый, как май. На прощанье ленинградка подарила Анне цветы, взяла ее адрес и, уже стоя в дверях вагона, смеясь, звонко крикнула:
— Ничего, все обошлось. Будем жить! Ведь мы — русские, нас не сломишь! — и в ее карих глазах Анна видела непобедимый блеск жизни и силы. Обе встречи врезались Анне в сердце и теперь пришли на память.
…В полночь, когда месяц высоко поднялся в небо, мать вышла на улицу, прислонилась к углу саманной избы и долго смотрела на запад, будто хотела увидеть багровое зарево войны. Губы ее шептали:
— Не́люди… Не́люди окаянные! Вы хотите отнять жизнь, если ее дала мать?! Народ что скажет? Народ не даст матерей в обиду… Нет, не даст! И пусть все дети матерей живут с миром — на веки вечные. Пусть живут!
МАРФА
(Рассказ)
Молодой писатель Николай Воронов — выпускник Литературного института Союза советских писателей, сейчас руководит Магнитогорским литературным объединением. В этом году Н. Воронов закончил работу над книгой рассказов, которая должна выйти в Челябинском книжном издательстве.
Картошка уродилась хорошая: что ни куст, то четверть ведра. Прихваченная утренником поверхность земли похрустывала и пружинила. Марфа Логинова наклонила свое сильное, стройное тело, и лопата резко погружалась в почву.
Позади Марфы двигались с корзинкой из ракиты ее дети — Лена и Гора.
Лена в коротком платьице, перехваченном крест-накрест шленковым платком, на ногах, черных от загара, — старательно смазанные коровьим маслом потрескавшиеся ботинки. Лицом девочка — вылитая мать: такой же высокий лоб, на который клинышком вдаются коричневые волосы, такой же широкий нос, такие же серые грустно-ласковые глаза. Расторопно собирала она увесистые клубни.
Гора недовольно косился на сестру, тяжело дышал в воротник пальто, которое, когда он нагибался, топорщилось во все стороны, путалось в коленках. Гора был ниже сестры на голову, шире в плечах, справней. Из-под кепки торчали вихры цвета спелых колосьев овсюга.
Относя с Леной картошку на расстеленную рогожину, Гора показывал ей кулак:
— Не торопись, а то схватишь плеуху.
— Ой уж, схватишь! Своими боками. Оделся, как медведь, и кричит. Застудиться боишься. Мужчинка.
— Конечно, мужчинка: дам одну — растянешься.
Лена весело смеялась. Кто-кто, а она-то знала брата: дерзкий на слово, он робок и неуклюж в драке. Поэтому девочка, едва они опрокидывали корзинку, толкала Гору на картофельную кучу. Под каблуками мальчика хрустело, он растерянно пятился и падал.
— Ленка, не задирайся, нос на ухо сворочу.
— Ой! — вскрикивала Лена и убегала, прыгая то на одной, то на другой ноге. Гора косолапил за ней, угрожающе шипел:
— Погоди, поймаю на улице, отколочу.
Марфа не видела и не слышала, что происходило за ее спиной. Временами, погружаясь в раздумье, она даже не сознавала, что копает картошку: механически вгоняла лопату в землю и механически выворачивала розовые картофелины.
…Под утро, когда начали пробовать голоса молодые петушки, она вспомнила, сажая в печку хлеб, что именно в этот день, восемь лет назад, погиб под Ригой ее муж Алексей.
Взошло солнце, подоили на ферме коров, позавтракали, убрали часть огорода, а она все думает об Алексее и представляет его то щупленьким пареньком, который целое лето проводил на берегу реки возле тальниковых удилищ, то высоким жилистым подростком, поднимающим тяжелые навильники сена, то застенчивым юношей, который в свободное время пропадал в избе-читальне.
Останавливаясь передохнуть, Марфа опиралась о черенок лопаты, смотрела на латунные скирды соломы, на озеро, наливающееся осенней чернотой, на лес, щедро красочный, как девичий хоровод.
Пополудни Лена и Гора ушли в школу. Марфа покопала немного и направилась тропкой к колку, спускающемуся в овраг.
Было безветрие. В просеки врывалась ненадоедающая синева неба. Стайки дроздов склевывали ягоды рябины. Жестяной шелест листвы навеивал грусть. Раскатисто стрекотали сороки.
Вскоре Марфа вышла на поляну, на которой пышно лежали желтые листья папоротника и росли чахлые березки. В дальнем углу поляны стояла высокая ель. Дергая от волнения бахрому кашемирового платка, Марфа поспешила туда. Откинув подточенную ржавчиной лапу ели, она взглянула вниз и увидела то, чего боялась не увидеть: родник. Он сочился из-под угольно-оранжевых корней, распространяя студеный запах воды. Его дно было усыпано коричневыми иглами. Вода на дне казалась плотной и светлой, точно ртуть, а на поверхности — невесомой и синеватой. Комочек перегноя прытко скатился в источник, вздрогнуло и рассыпалось в волнах печальное лицо Марфы. Она круто повернулась и медленно побрела обратно.
…Марфа и Алексей нашли Елкин Ключ, когда только-только начинали сближаться. Была середина мая. Полевая бригада, в которой они работали, находилась на покосе. Алексей целыми днями трясся на сенокосилке, Марфа копнила. Часто выпадали короткие грозовые дожди, и снова парило солнце. Буйно подымались над землей травы. Воздух был пропитан вкусными запахами клевера и черемухи. По ночам неумолчно бормотали и чуфыкали косачи и слышалось с отмели реки, как лоси, пришедшие на водопой, с наслаждением разбивают копытами холодную воду.
Алексея Марфа видела редко, потому что он не спал на «таборе» в плетеных, обложенных свежим сеном шалашах, а уходил куда-нибудь в сторону и заваливался в копне. Ел Алексей, по словам сварливой поварихи Ивановны, в неурочное время: когда на «таборе» пустело. И Марфа недоумевала, почему Алексей, любящий послушать людские толки, вдруг стал угрюмым и диковатым. И не только недоумевала: было обидно, что он не обращает на нее внимания и что пропадают зазря душистые сумеречные вечера. Однажды он проезжал, покачиваясь на вырезанном сиденье сенокосилки, мимо Марфы, она окликнула его:
— Алеш, покопни чуток за меня. Устала.
Алексей спрыгнул, молча взял вилы из рук Марфы.
— Недоволен? — спросила она.
— Не нахожу особого удовольствия.
— Тогда бросай вилы да с глаз долой.
— Раз взялся, помогу.
— Вот это другой разговор. — Марфа улыбнулась, легонько толкнула парня в бок. — Послушай, Алеш. Что с тобой творится? Ты словно крот прячешься от людей.
— Не прячусь! Стараюсь быть подальше от таких, как ты.
— Боишься?
— Нет, неприятно смотреть… Хлопцы увиваются за тобой, а тебе хоть трава не расти.
— Я же не виновата, что ни к кому из них сердце не лежит.
— Говори… А зачем людей путаешь? И меня остановила, чтобы тоже…
— Дурачок ты, Алеша. К тебе у меня особое настроение, — Марфа покраснела, что проговорилась и сердито крикнула: — Уходи! Без твоей помощи обойдусь!
Алексей сунул вилы в боковину копны, гордо зашагал к лошадям.
Закатывалось солнце. Зеленые и золотые тона все отчетливей проступали над сиреневой линией горизонта. Удаляющаяся, широкоспинная фигура Алексея, глянцевые, уныло помахивающие головами кони, монотонный крик дергача, напоминающий скрип кожи, — сколько грустного степного одиночества ощутила во всем этом Марфа! Она сорвалась с места, но пробежала всего несколько шагов: ни догнать, ни крикнуть не посмела.
Ночью девушка долго не спала, думала, как бы помириться с Алексеем. У нее возник дерзкий план: пойти к скирде, где спал Алексей, и сказать ему:
— Бросай, парень, серчать. Давай лучше поговорим или погуляем. Ночь-то какая! Грешно спать.
Она поспешно оделась. Выскользнула из шалаша. Кругом тишина, лишь докатывается звук бронзового колокола, висящего на шее у одного из пасущихся волов. «Бон-бон-гон-клинг» — рокочет колокол. Марфа посмотрела по сторонам: стеклянеют листья берез, серебряным кажется поросший мятликом берег реки, вдалеке качается, как бы лижет темноту, огонь костра. Могучее спокойствие ночи передалось Марфе. Ненужной, даже вредной представилась затея идти к Алеше.
«Бон-бон-гон-клинг» — проговорил колокол, когда Марфа, прижимая к груди одежду, пробиралась на свою постель. «По кап-ле пью», — добавила перепелка.
«Ну и пей по капле, раз ты такая скромная, — весело подумала девушка. — А я до жизни очень жадная: ненавижу крохоборство».
На другой день подкатил к «табору» младший брат Алексея. Он лихо спрыгнул с велосипеда, зачесал рыжие волосы, за которые ему дали прозвище «Пламенный», и приблизился к поварихе Ивановне, хлопотавшей возле огромного казана.
— Чего припорол? — спросила она Сеньку.
— Братка нужен. Где он?
— Известно где — косит. Он — не ты. Дурака не станет валять.
— Я учусь. И ты не напускайся на меня.
— Видно, плохо учишься, старому человеку слова не дашь молвить.
Достигнув сенокосилки брата, Сенька снова причесался и тогда уже сказал:
— Алеха, айда в колхоз. Объезжать Огня. Это того, игреневого, с белыми ушами, что в прошлом году косячного жеребца убил.
— Почему я? — недовольно спросил Алексей. — Там другие борейторы есть: Васька Леших и Григорий Федотыч Мельников.
— Посбрасывал их Огонь. Тоже наезднички! И все это видел директор конезавода. Стоял он и приговаривал: «Товарищ председатель, прости великодушно. Но тебе не обойтись без моего борейтора Мигунова». А Яков Александрович обрезал директора: «Ничего, своими силами обойдемся. У меня есть такой наездник, клещами с лошади не сорвешь», — и послал меня за тобой. Садись верхом и гони, а я — следом.
— Ну нет, скотина устала, пусть кормится, а мы на велосипеде поедем.
Алексей отвез на «табор» сенокосилку, отпустил лошадей и одел чистую майку.
— Теперь можно трогаться, — сказал он Сеньке и услышал ласковый голос Марфы:
— Куда трогаться-то?
— Домой.
— И я домой. Бригадир за граблями послал. Вместе пойдем. Веселей будет.
— Вместе? Что ты! Ты же знаешь, Алеха не выносит женского общества, — многозначительно заметил «Пламенный». — И правильно. Подальше от искушения.
— Хватит злословить. Отправляйся, пока я не треснул тебя по загривку, — рассердился Алексей.
— Наши ряды дрогнули. Враг у ворот, — вздохнул Сенька и отъехал.
— Умный парнишка, — похвалила его Марфа.
— Весь в брата, — лукаво взглянул на нее Алексей.
— Хвались. Подождал бы, когда люди похвалят.
— Долгая песня. Люди скупы на похвалу. Правда, если уж они возьмутся хвалить, то хвалят до потери сознания. А ругать? Ругают тоже до потери сознания.
— Ты прав, но не совсем, — рассеянно проговорила Марфа и добавила, указав в сторону леска, за которым вдали маячили заводские трубы: — Пойдем через этот колок. Здесь ближе.
Не сказав больше друг другу ни слова, они пошли к лесу. Марфа крутила в зубах стебелек кисловатой травинки, Алексей постоянно наклонялся: то подымал степную гальку, то срывал желто-фиолетовый цветок ивана-да-марьи, то узорчатое, пушистое облачко заячьего горошка.
Молчание не угнетало Марфу, потому что ей казалось, что ее чувства передаются Алексею, но несмотря на это, она сказала, нежно посмеиваясь:
— Молчит, будто язык проглотил, — и пригрозила: — Ох, и растормошу ж я тебя, Леша, ох, и растормошу!..
— Верно, меня нужно растормошить.
Наивное признание Алексея умилило Марфу, и она восторженно заглянула в разноцветные его глаза: один из них был серый, другой — зеленовато-коричневый. Придерживая ветку калины, она промолвила:
— Какой ты открытый, Алеша! Все в тебе видно. Недоволен ли, раздражен ли, обрадован ли — ты не скрываешь и не пытаешься скрыть. Знаешь, Алеш, я до сих пор радуюсь, как ты на колхозном собрании председателя райисполкома отбрил. Все знали, что он за счет колхоза любит маслом и сливками поживиться, и молчали. А ты отбрил его. Очень хорошо! Правда ведь, Алеш?
— А что ж, конечно, — скромно согласился Алексей и пригнулся. На руку, которой он заслонял от веток лицо, упали пряди цвета спелых колосьев овсюга.
— Говори, говори, Алеша.
— Нечего больше. А переливать из пустого в порожнее не умею.
Вдруг впереди затрещал валежник, и прямо из-под ног Марфы с хлопаньем и шумом вырвалась круглая птица. От неожиданности Марфа вздрогнула и остановилась. Алексей взял ее за плечи.
— Испугалась?
— Еще бы.
— Ну и рябчик, ну и чертяка.
— Смейся. Нет, чтобы посочувствовать девушке, — обиженным тоном промолвила Марфа, а глазами сказала, что обида ее поддельная, и что она даже рада случившемуся. Не успело эхо разнести голос Марфы, как он снова зазвучал:
— Алеш, ключ из-под елки течет!
— И правда. Давай напьемся.
— Сначала ты пей, потом — я.
— Нет, ты.
— Нет, ты.
— Ладно, не люблю рядиться. — Алексей прилег на руки, начал жадно глотать воду. Студеной свежестью до ломоты охватило зубы, по мускулам разлился холодок. Напившись, Алексей смачно чмокнул и хотел встать, но увидел в роднике отраженье Марфы. Ее черные глаза лучились, смеялись, и такое было в них бесшабашное озорство и такая нескрываемая нежность — не оторвешься. Алексей откинул на затылок ниспавший чуб, точно собирался сделать что-то решительное, и поцеловал поверхность родника там, где покачивалось лицо Марфы. Когда он вскочил и вытер ладонью губы, Марфа спешно уходила через поляну. В застенчивом наклоне головы, в том, как она ступала и взмахивала березовой веткой, угадывались сдержанность и затаенный, будоражащий трепет.
«Любит» — подумал Алексей.
Подходя к деревне, они увидели белого иноходца, запряженного в плетеную бричку. Он вихрем мчался навстречу, из-за крупа выглядывала разъяренная физиономия председателя колхоза Якова Александровича Семивола.
— Ту, халява! — грозно крикнул на иноходца Яков Александрович и спрыгнул с брички. — Я жду их, а они прохлаждаются.
Яков Александрович встряхивал кулаком, в котором был зажат кнут, шевелил усами, почесывал затылок и топал сапогами, густо смазанными дегтем. Алексей и Марфа пересмеивались, губы их дрожали — нехватало сил сдерживать приступы смеха. Но вот жесты председателя стали широкими, ленивыми. Это означало, что гнев его проходит. Наконец Яков Александрович добродушно сплюнул и скомандовал:
— А ну, молодежь, садись в бричку. Время не ждет. Не обижайтесь, что пошумел. В детстве меня сестренка кипятком ошпарила, потому горячий такой. Развоююсь, развоююсь, не остановишь! — он вздохнул, обнял Алексея.
— Огонь, Алеха, — конек серьезный. Лев — одним словом. Оберегайся, поддержи марку колхоза. Сделаешь?
Поделиться книгой: