Южный Урал № 13—14

— Постараюсь.

— Ты скажи твердо. Сделаешь?

— Чудной вы, Яков Александрович. Как же он может обещать? — вмешалась Марфа.

— Не встревай в мужское дело. Ну, Алеха?

— Сделаю.

— Порядок. Я знаю тебя. Сказал — крышка. Держись, Марфа, за Алеху. Парень он — прямо Петр Первый!

— Слыхала? — нарочито гордо спросил Алексей.

— Слыхала.

— То-то же.

Возле загона, обнесенного высоким заплотом, гоняли футбол ребятишки. Заметив белого иноходца, они бросились отпирать ворота.

— Жмите по домам, — командовал Яков Александрович, правя мимо них.

— Пусть посмотрят. Интересно, — заступился Алексей. — Нехай привыкают. Самим придется.

— Давай по домам, — артачился председатель. — Приказал, исполняйте.

Роя копытами землю, беспокойно косясь на людей, Огонь стоял в противоположной стороне загона. У Алексея, как только он увидел игреневого, захватило дыхание. Чтобы не выдать волнения, он с хрустом потянулся, легким движением вскочил на рослого поджарого вороного коня, которого подвел Сенька. Хлопая вороного Аполлона по холке, Алексей перехватил взгляд директора конезавода:

— Не выйдет. Мешковат.

Реплика явно адресовалась ему.

Аполлон заржал, ударил копытами в землю, встал на дыбы.

Алексей дернул повод. Приплясывая; кусая мундштук, жеребец тронулся с места. Огонь насторожился, едва Аполлон приблизился к нему, тревожно заржал и, распушив хвост, пошел свободной рысью вдоль забора.

Алексей наклонился к шее вороного.

— А ну, Аполлон, покажи работу! — и мигом почувствовал, что плотные струи воздуха взлохматили шевелюру, потекли между лопаток. Огонь перешел на галоп. Этого и ждал Алексей: галоп быстро уморит игреневого, а вороной, бегущий рысью, даже не успеет устать.

— Жарь, братка, жарь! — долетел ликующий Сенькин крик.

Алексей повернулся. Сплошным цветным пятном мелькнули стоявшие в клети, в которой взвешивают скот, Марфа, Пламенный, Яков Александрович и директор конезавода.

Около двадцати кругов неистового гона сказались: Аполлон поравнялся с игреневым, начал прижимать его к заплоту. Огонь сердито храпел, норовил укусить кого-нибудь из преследователей. Вскоре, одной рукой схватившись за трепещущую гриву, другой — опершись о загорбок, Алексей переметнулся на спину игреневого.

— Ворота, ворота откройте! — крикнул он и тут же ощутил, что летит через голову резко остановившегося Огня. Это была обычная лошадиная «хитрость». Алексей снова вскочил на спину коня, который с остервенением бросился вперед.

Через час Алексей возвратился из степи к загону, глядя в счастливые глаза Марфы, одел на игреневого уздечку, которую подал ему улыбающийся всем лицом Яков Александрович. Директор конезавода потрепал Алексея за плечо:

— Молодец! Мне бы такого хлопца.

3

Возвратясь из колка, Марфа увидела своего свекра на лавочке возле дома. Василий Федорович был в старенькой, табачного цвета шубейке, в мягких черных валенках. Приветствуя ее, он снял баранью шапку, и Марфа поразилась, какие у него прозрачные, дряблые и морщинистые уши. Умрет, наверно, скоро: солнце, теплынь, а он зябнет.

— Нездоровится, папаша?

— Нет, такой напасти со мной не случается.

— Это хорошо, что вы не жалуетесь.

— А чего жаловаться? Нытьем болезни из тела не выгонишь. — Василий Федорович провел ладонью по выбритому острому подбородку. — Куда ходила-то?

— В колок. Там мы с Алешей ключ когда-то нашли. Восемь лет ведь исполнилось нынче, как Алеша погиб.

— Знаю. — Свекор нахлобучил на брови шапку, грустно спросил: — Неужто собираешься одна век вековать? Алеша — жди не жди — не вернется. А земному — земное дело. Нечего понапрасну убиваться. Шла бы за Петра Аникеева. Сама знаешь, мужик он башковитый, смиренный, бережливый: рубля зря из руки не выпустит. И детишек успокоит. Вот он как своих-то лелеет, лучше другой матери! Конешно, какой он ни есть хороший, выходить замуж снова тяжело. Но ничего, не ты первая, не ты последняя. Я сам, когда первая жена умерла, думал: ни за что не женюсь. А потом смирился, взял Сенькину мать, и, слава богу, дожили до старости честно-благородно. Прямо скажу: не каюсь.

— Не пойду за Петра Аникеева. Хороший он человек. Не спорю. Да что поделаешь — душа не лежит.

— А ты переломись. Свыкнешься.

— Не нужно мне пока никого, папаша. Учиться буду, коль взялась. Вот и правление помогает — освободило меня от бригадирства. Почту возить хорошо: много свободного времени для занятий. И не говорите, папаша.

— Смотри, сама не маленькая. Природой назначено жить человеку парой, а ты против… близок будет локоток да не укусишь.

Старик ушел, взбивая валенками железистую уличную пыль. Марфа притулилась к белесым доскам сеней, долго наблюдала за парой дутышей, которые разгуливали по крыше каменной завозни. Голубь раскатисто ворковал, кланялся, смешно отдергивая от толя мохнатые ноги. Его белый зоб переливался розовыми искрами. Голубка кокетливо подергивала шеей, перебирала крошечным, не больше пшеничного зернышка носом сиреневые крылья. Марфа принесла из кладовки горсть конопли, высыпала в кормушку. Птицы слетели во двор, начали торопливо клевать.

— Ешьте, ласковые мои, не спешите. Эх, если бы вы знали, как трудно одной!..

4

Было уже далеко заполдень, когда Марфа перестала копать картошку и хватилась, что забыла съездить за почтой. Спешно она запрягла в одноколку постаревшего, но еще резвого в беге Аполлона, и скоро он вынес ее на столбовую дорогу.

Грустно глядеть на сжатое пшеничное поле. То тут, то там по стерне бродят тяжелые, нагуливающие последний жир гуси. Неприютна кочковатая пахотная чернота. Осенний холод в грачином грае. Стучат подковы, шуршат колеса, мягко пружинят рессоры. И снова на уме Алексей — незаменимый, мучительно незабываемый.

— Ты не сердишься, что запозднился? — спрашивает он, подходя к изголовью кровати, в которой лежит Марфа.

— Что ты, Алеша!

От него пахнет табаком и снегом. В щель между закрытыми ставнями просачивается с улицы свет электрической лампочки. Он лоснится в колечках мерлушковой шапки Алексея, стекает по щеке, плавно ложится в складки на рукаве фуфайки, белым кантиком скользит по боковине брюк и пропадает возле голенища чесанка, словно прячется в него.

— Приехал профессор Шумилин. Он нашим шефом будет, — говорит Алексей. — Показывал ему ферму. Понравилась. Ходил я по ферме и почему-то думал о нашем сыне, и знаешь, завидовал ему, а больше, понятно, радовался за него. Когда он подрастет, мы к этому времени получим высшее образование. И ему не придется вступать в жизнь вслепую, как вступали мы.. Спросит он тебя или меня, почему растения имеют зеленую окраску, или другое что-либо спросит, мы не выкрикнем: «Много будешь знать, скоро состаришься», — как отвечали нам отцы и матери, не зная, что ответить, а объясним сыну, почему, как и зачем…

Марфа выпростала из-под одеяла руки, притянула мужа:

— Сбылось бы, Алеша.

— Непременно сбудется.

— Хотя бы, — она поцеловала Алексея, устало упала на подушку и тут же, стесняясь, прошептала: — Алеш, ты говоришь — сын да сын, а вдруг родится девочка?

— Тоже хорошо. Но ты уж постарайся мальчугана. И такого, чтоб можно было с ним порыбачить, поохотиться, а где и поспорить, а где и поругаться. Чтоб страсть любознательный был и мужской норов имел.

А когда родилась Леночка, он не огорчился. Каждый день он приходил, косолапя и добродушно ухмыляясь, по талой дороге к родильному дому, присылал на имя дочери шутливые, ласковые писульки, как будто она могла понять их шутливость и ласковость.

Аполлон спотыкнулся. Звякнули трензеля. Чуть не вырвало вожжи. Марфа встрепенулась, но в первый момент все еще находилась во власти воспоминаний. То, что было явью: высоковольтные мачты, кукушка, покачивающаяся на ветке голой осины, кусты черемухи и река, — показалось ей призрачным, возникшим по странной прихоти мозга, а то, что она представила, показалось ей живым, действительным, но по какой-то непонятной причине вдруг исчезнувшим.

— Вот, Аполлон, мы и добрались до брода, — сказала Марфа.

Высоко подымая копыта, вороной вошел в прозрачный пенящийся поток. Он долго нюхал воду и, раздувая плюшевые ноздри, начал деликатно цедить ее сквозь зубы. Марфа наклонилась с одноколки, окунула в переливающиеся струи кончики пальцев. Холодная вода. Если прислушаться, красиво звучит в ней разноцветная галька. Пятнистые пескари заинтересовались колесом, тыкаются в спицы и ободок, пошевеливая усами, вопросительно смотрят друг на друга. Внезапно впереди Аполлона мелькнула крупная рыба. Щука! Пескари сгрудились, сиганули к берегу на самую отмель. Крошечные, а хитрущие! Теперь доберись-ка до них щука!

Марфу развеселила находчивость пескарей. Она озорно плеснула на круп вороного горсть воды и откинулась на спинку одноколки, обитую цветной вылинявшей кошмой.

Со странным ощущением, что она обязательно получит письмо Алексея, вбежала Марфа в пятистенный дом, где помещалась почта. Такое ощущение никогда не покидало ее, хотя горький смысл документов и времени неопровержимо приводил к одному: убит. Оно поддерживалось в Марфе чувством, в котором была огромная вера в чудо случайности: а вдруг он увезен бывшими союзниками куда-нибудь в Аргентину и еще сможет вырваться — и очень мало места вере в смерть самого дорогого человека на свете.

Начальник почты подал Марфе пачку писем, извещений и телеграмм.

— Видишь, все ушли. Задержался из-за тебя. Знал — приедешь, — проворчал он, морща изъеденный оспой лоб.

Начальник почты натянул на голову кепку, кивнул:

— Там тебе, Марфа Алексеевна, письмо с маркой «Девятый вал».

Марфа выскочила из почты, даже позабыв проститься с Андреем Герасимовичем. Едва коснувшись подножки одноколки, она приказала Аполлону:

— Пошел!

Тот слегка вздыбился, взял с места вихревой рысью. Тяжелая грива вороного полоскалась по ветру, шарахались с дороги куры.

Быстрей на простор, в степь, где тишина и одиночество, где коршуны режут небо неустающими крыльями, где колышутся серебряные волны осыпающегося ракитника.

Быстрей на простор, в степь. Надоело держать натянувшиеся вожжи. Хочется бросить их и разобрать письма. Одно из них к ней. От кого? Неужели от Алексея?!

Деревня осталась за бугром. Марфа пустила Аполлона шагом, раскрыла сумку. Ее пальцы дрожали, перебирая письма. Вот показался уголок марки «Девятый вал». Она зажмурилась, выдернула конверт из кипы, а когда открыла глаза, то увидела на нем знакомую вязь букв, наклоненных влево. Сенькин почерк. Красивый, свободный, но нежелаемый. Марфа равнодушно сунула письмо в карман бумажной кофты, и холодное безразличие нахлынуло на нее. Решительно все равно было ей, что вожжи упали на землю и путались в ногах вороного, что он рассердился и встал, недоуменно оглядываясь, что солнце спускалось к сизому краю горизонта.

Долго бы длилось бездумное оцепенение Марфы, если бы не грузовик с изображением буйвола на крышке мотора. Шофер притормозил возле одноколки, высунул из кабины курносое запыленное лицо:

— Эй, красавица, царство небесное проспишь. Не зевай, когда такие парни проезжают, как я, — и лихо сорвал с кудрей матросский чепчик без лент.

Исчез грузовик, улеглась пыль, но осталось бодрое чувство, которое вызвал водитель-весельчак.

Марфа подобрала вожжи, привязала их за кольцо, прикрепленное к передку одноколки, тронув Аполлона, распечатала письмо.

«Дорогая Марфа! Только сейчас я возвратился из университета. Был на встрече нашего биологического факультета с китайскими писателями. С одним из них — поэтом и редактором молодежного журнала — я разговорился на своем плохом английском языке. Я рассказал ему историю нашего колхоза и о судьбах отдельных колхозников. Вспомнил Алешу, вспомнил тебя. Я даже не утаил от поэта твои недостатки. Например, то, что после смерти Алеши ты замкнулась, заметно утратила интерес к жизни. Прости мою откровенность. Ты же знаешь, я ненавижу подавать предмет только с одной красивой стороны, то есть не подлинно естественным и правдивым. Как ни парадоксально, я считаю, что достоинство человека не только в положительных качествах, но и в его недостатках, разумеется, не крупных. Они делают человека живым, привлекательным, интересным. Наличие или отсутствие их показывает, развивается он или стоит на месте и наслаждается собственным совершенством.

После встречи с китайской делегацией я бродил по Александровскому саду. Цветочные клумбы завяли. Правда, ромашки еще держатся. Удивительно живучи. К основанию кремлевской стены намело всяких листьев: и кленовых, и тополиных, и дубовых. Приятно было ходить здесь и думать о том, что через три месяца, в каникулы, мы встретимся. Я помогу тебе овладеть математикой, и летом ты сдашь на аттестат зрелости. А там пединститут и осуществление Алешиной мечты. Скажешь: «Слова, слова, слова. Ты не учитываешь предстоящего экстерна и последующего пятилетнего заочного обучения». Учитываю, милая Марфа, потому что верю в твои силы.

Из Александровского сада я пошел через Красную площадь в свой угол на Степана Разина. Возле полуоткрытых дверей мавзолея стояли недвижно два солдата. Минуя Спасские ворота, я подумал, что, пожалуй, самая священная память о человеке — это осуществление его высоких замыслов.

Хотел было закругляться да вспомнил фразу, которую сказал мне на прощание китайский поэт. Она о тебе: «Я не верю, чтобы женщина с таким любящим сердцем могла остаться несчастливой». Я тоже не верю. Целуй Лену и Горушку. Сенька».

Марфа прижала к груди прочитанное письмо. Гнетущая мысль, годами зревшая в голове, что жизнь не удалась, показалась Марфе чужой, нелепой и обидной. Нет, рано отчаиваться. Рано зачеркивать себя. В сущности, еще все впереди. Кто знает, может наступит новая весна? Пусть не заменить ей коростелиных ночей, не заглушить прозрачный звон колокола, который выговаривал неповторимо «бон-бон-гон-клинг». Но навсегда поселилось в ее сердце прекрасное чувство, что есть у нее дети и заветные помыслы выучиться и воспитывать людей, подобных Алексею.

Упругий сиверко пел в телефонных проводах. Вдалеке, за лесами и озерами, звал куда-то гудок паровоза. И хотя по вечернему лимонному небу плыли серые тучи, чудилось — не скоро еще начнутся хмурые осенние дожди.

НОВЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

Марк Гроссман

ЛИРИКА

НЕМАЛО СЛОВ РЖАВЕЕТ НА ВЕКУ…

Немало слов ржавеет на веку Из тех, что подыскал ты для оправы. И проверяешь временем строку, Как проверяют кислотою сплавы. И счастлив ты, когда твоя строка, Одна строка, как будто долговечна, Хоть эта радость коротка — Проверка бесконечна.

В ТАКУЮ НОЧЬ НЕ СПАТЬ, А БРЕДИТЬ…

В такую ночь не спать, а бредить, Марать листы, курить подряд, Не слыша, как ворчат соседи И что соседи говорят. Устать, отчаяться и снова Писать и черкать вкривь и вкось, И вдруг понять, что  э т о  слово, Что слово нужное нашлось. И, позабыв и стыд и совесть, Будить родных и звать к огню, Узнав в десятый раз, что повесть Вконец измучила родню.

ДУБОК

Качается дубок в ненастье, Его, беснуясь, буря гнет, А он, прямой и коренастый, Упрямо к солнышку растет. Он вытянется к небосводу, И люди скажут про него: — Мальчишка выжил в непогоду, — Ему не страшно ничего.

СКАЗАЛИ МАЛЬЧИКУ В РАЙКОМЕ…

Сказали мальчику в райкоме: — Не можем, брат. Не обессудь… И вот он вновь в отцовском доме, Лежит и — нету сил уснуть. В его мешке, в порядке строгом: Тетрадка, книга, кружка, нож — Все, что хотел он взять в дорогу И что теперь уж не возьмешь. В тетрадке — вырезки и схемы Уже, выходит, ни к чему, — Нет, не ему пахать со всеми. Пшеницу сеять не ему. Печально дождик бьется в стекла Глядит малец из-под бровей: «Земля как следует намокла б, Для урожая нужно ей…» …Пускай мальчишке отказали — Годами вот не вышел он — Пусть на попутном самосвале Не он отправился в район, Не мок в палатке, не печатал В стенной газете слов: «Дадим!», Пусть не о нем грустят девчата, И нету подвигов за ним, — Но путь прожитый не напрасен: Пусть мальчик мал — он сын страны, Он своего дождется часа, Своей работы и весны. Наш путь вперед не прост, но ясен, И всем нам хватит целины.

Людмила Татьяничева

СТИХИ

В СТЕПИ

Степь как степь.                         Ни конца, ни начала. Мчится «газик», нещадно пыля. До чего же ты, степь, одичала, Поросла сединой ковыля! Обесцветил он краски живые, Иссушил и цветы и кусты, Но просторы твои ветровые Затаенной полны красоты. Я гляжу,           не могу оторваться, В твой широкий, как небо, простор. — Будет трактору, где разгуляться, — Говорит мне усталый шофер. Он, как я, на судьбу не в обиде, Потому что с ребяческих лет Довелось наяву нам увидеть Новых дней удивительный свет. Он из тех, кто своими руками Возводил, не жалея труда, Из железа и прочного камня На уральской земле города. Не попросят у жизни оторочки Те, кто сил и дерзаний полны… Лягут зерен бессмертные строчки На распаханный пласт целины.

ДЕВУШКЕ НЕ СПИТСЯ

Кричит сова — ночная птица. По-детски плачет козодой. Все спят в палатке,                              лишь не спится Одной девчонке молодой. Что за напасть?                       Какое горе? О чем тоскует до утра? Ночной степи глухое море Вброд переходят трактора. Лучами фар осеребренный Их путь похож на млечный путь. Быть может, говор их бессонный Мешает девушке уснуть? Иль песни отзвук отдаленный, Иль, может, звезд глубинный свет? К чему гадать?                     И я влюбленной Была в мои семнадцать лет. Какое счастье до рассвета Не спать мечтая,                        тосковать, Еще и в мыслях чувство это Любовью не посмев назвать!

ГУДКИ

Гудки, гудки,                   ваш голос зычный, Будивший в юности меня, Вошел подробностью привычной В порядок трудового дня. Уже на грани пробужденья, Еще не встретясь с новым днем, Как скорый поезд отправленья, Приказа вашего мы ждем. Когда я слышу на рассвете: — Готов к труду. — Готов к труду-у! Мне громко хочется ответить: — Уже иду.      — Уже иду! И я спешу друзьям навстречу, Навстречу дню больших работ. В пути едва ли я замечу Седого вечера приход. Но грянет час — его предвижу, Когда средь близких голосов, Быть может, далее не услышу Ваш удаляющийся зов. А мир труда, широк и светел, Услышит ваш призыв к труду, И за меня мой сын ответит Всей силой юности:                            — Иду!

ТВОЙ ДОМ

Ты часто говоришь:                            — Мой дом. А так ли это, друг? Ты создавал его трудом Своих горячих рук? Когда в родном твоем краю Кипел смертельный бой, Спасал ты Родину свою, Прикрыв свой дом собой? Готов ли все ты перенесть, Чтоб в доме счастью быть? Весьма сомнительная честь На всем готовом жить!

Елена Цугулиева

ХОРОШИЕ ЛЮДИ

(Рассказ)

В палате № 12 стоит семь коек. Крайнюю слева занимает Анна Андреевна, полная брюнетка лет тридцати пяти. Рядом с ней лежит молоденькая большеглазая девушка, Валя, болевшая плевритом. Два места занимают старухи — бабушка Мосина с пневмонией, и бабушка Сильченкова с инфарктом. Направо от двери лежат Мотя, недавно перенесшая операцию желчного пузыря, — лицо ее еще сохраняет неестественный лимонно-желтый оттенок, — и Марья Тарасовна, пожилая женщина, худая и высокая. По ее чуть выкаченным глазам можно угадать и недуг, приведший ее сюда, — базедову болезнь, или как ее тут коротко называют — базедку. Последняя, седьмая кровать у окна пустует.

Тяжело больных в палате нет. Одной только бабушке Сильченковой врачи еще не разрешают вставать. Остальные все выздоравливают и поэтому сейчас палата скорее напоминает комнату в доме отдыха или обычное женское общежитие, где старостой неофициально считается Марья Тарасовна, особа строгая и решительная. В депо, где она работает кастеляншей, ее уважают и постоянно выбирают в партбюро. Она любит дисциплину и точность, и здесь добровольно взяла на себя обязанность следить за порядком.

Женщины лежат тут уже давно и за это время успели сдружиться. Нередко на их оживленные беседы заглядывает палатная сестра и, улыбаясь, просит:

— Вы бы, девушки, потише. По всему коридору слышно.

И «девушки» послушно смолкают.