Корона Героев

Ударил очередной сноп огня, Талат присел на задние ноги, отчаянно повернулся вправо, и на сей раз слабая нога подвела. Конь вскрикнул, от страха или от стыда, и упал. И Аэрин рухнула вместе с ним, ее впавшее в ступор тело не успело рефлекторно высвободиться. В падении она оказалась чуть выше Талата, и драконье пламя краем задело ее.

Одна рука взметнулась, когда она падала, и огонь мгновенно спалил пропитанную кенетом кожу рукава дотла и обжег плоть внутри. Шлем на голове почернел и свалился, большая часть волос исчезла, а намазанное кенетом лицо горело. К счастью, она раскрыла рот в крике, лишь когда уже почти миновала полосу огня, а не то скончалась бы на месте. Но все же она успела глотнуть огня с краю драконьего пламени, не жарче того, в каком закаливали королевские мечи. Огонь проскользнул сквозь ее губы в горло и легкие, и кричать стало нечем.

В следующий миг она оказалась ниже полосы огня на земле, Талат упал сверху, придавив ей ногу. Боль в обожженном горле и легких была так велика, что почти заставила позабыть о боли в руке и голове. Но несмотря на туман в голове, Аэрин успела удивиться надвигающейся и нависающей над ними громадной тени. Она до сих пор видела, причем обоими глазами. «Я все еще жива», — подумала она и моргнула. Необожженная щека прижалась к земле, холодной как лед. «Это дракон над нами наклонился. На сей раз он нас точно убьет». Перед глазами повисла красная пелена — может, от боли, а может — от дыма и пепла. Но видеть ясно она не могла. Наверное, открывающиеся драконьи челюсти ей просто мерещатся. Иначе откуда взялось время подумать спокойно и ясно: «Это я убила Талата, он не мог бежать прочь без команды, он боевой конь. Что ж, наверное, я тоже могу побежать вперед, а не назад, раз все равно слишком поздно».

Некогда было соображать, насколько сильно она пострадала, поэтому, когда дракон наклонил голову понюхать их и, возможно, заглотнуть, Аэрин подобралась и запрыгнула ему на нос. И слишком поздно обнаружила, что лодыжка сломана, а обглоданная пламенем левая рука не слушается. Но каким-то образом ей удалось ухватиться за Мауровы ноздри, и когда дракон вздернул голову, она мрачно вцепилась ему в морду одной рукой и, кажется, зубами, помогая себе здоровой ногой. «Это за Талата, — смутно подумала она. — Еще есть кинжал в сапоге, но рука только одна. Как же держаться и доставать его одновременно?»

Но, вскидывая голову, Маур стал стремительно подниматься на дыбы, и потоком воздуха ее на мгновение расплющило по его носу. Аэрин едва не рассмеялась, нащупала здоровой рукой край голенища и вытащила кинжал. Дракон выпрямился полностью и махнул передней лапой по носу. Но поскольку глаза у него располагались слишком низко и далеко от носа, он не видел, где распластался враг, а слишком толстая шкура не позволяла точно почувствовать его местоположение, и он промахнулся. «Всего несколько шагов, — думала Аэрин, — совсем чуть-чуть, забудь про сломанную лодыжку». И она привстала, пригнувшись, пробежала по драконьей голове, снова бросилась плашмя и вонзила нож в правый глаз Маура.

В удар она вложила весь свой вес, поскольку сил оставалось всего ничего, и под ее тяжестью нож ушел дракону глубоко в глаз, а потом и в мозг. Судорожно сжатые на рукояти кинжала пальцы в перчатке не успели разжаться, и рука погрузилась туда по плечо. Огненная кровь дракона ударила фонтаном, заливая ее, и Аэрин потеряла сознание.

13

Она очнулась от собственного крика. Вернее, она кричала бы, будь на то способна сожженная глотка. Дышать было больно. Она лежала на земле, недалеко от того места, где к склону горы привалился неподвижный дракон. «Похоже, я его все-таки убила», — подумала Аэрин, но мысль не принесла особой радости. Было слишком больно. Следующая мысль — вода. Где-то есть ручей… При воспоминании о воде раны запылали с новой силой, и она опять провалилась во тьму.

Каким-то образом за этот бесконечный день ей удалось доползти до ручья. Только в сумерках она наконец вытянула руку — правую, покрытую запекшейся драконьей кровью, — и почувствовала, как ее омывают прохладные струи. Аэрин боялась, что звук и запах проточной воды ей только мерещатся с отчаяния. Периоды беспамятства были полны видениями, в которых она ползла не в ту сторону. По обугленному лицу скатилась пара-тройка слезинок. Упрямая сол оперлась на правый локоть, подтянулась вперед и во весь рост плюхнулась в ручей. Она очутилась на мелководье и из последних сил привалилась к средних размеров валуну так, чтобы вода могла свободно омывать левую руку и левую половину лица и при этом позволяла дышать.

Остаток ночи Аэрин провела в прохладном ручье, поворачивая голову, только чтобы попить, а затем снова прижимаясь лицом к валуну. Время от времени приходя в себя и снова уплывая, она гадала, зачем вообще это все. Пришел рассвет. Второй рассвет с тех пор, как она затащила себя в воду. Или двенадцатый. Аэрин смотрела, как восходит солнце. Тут до нее дошло, что она вроде бы проводит больше времени в сознании, и она пожалела об этом. Куда проще в безвременье ночи убрести прочь, оставив искалеченное тело в холодной проточной воде, и не вернуться. Но вместо этого она жмурилась на солнечный свет, а потом таращилась на смутно знакомую белую громаду на берегу ручья. Талат.

— Талат, — прохрипело горло.

Оказывается, она не до конца лишилась голоса.

Конь поднял голову и посмотрел на нее. Он не признал в мокнущей в ручье головешке свою любимую Аэрин и заржал охотно, но неуверенно.

— Если ты все еще здесь, — прошептала Аэрин, — тогда, наверное, и мне лучше задержаться. — И мучительно приняла сидячее положение.

Талат отступил на пару шагов от странной штуки в воде, когда та поднялась ему навстречу, но она снова прохрипела «Талат», и он остановился. Голос звучал не так, как полагалось звучать голосу Аэрин, но он не сомневался, что происходящее имеет какое-то отношение к хозяйке, поэтому ждал. Сидячее положение отнимало слишком много и без того скудных сил, поэтому Аэрин снова легла, перекатилась на живот и медленно, толчками вытащила себя на берег ручья. Талат встревоженно опустил голову и фыркнул, и прикосновение его дыхания к лицу заставило Аэрин застонать от боли. Она выпростала правую руку из промокшей перчатки и протянула ладонь коню, а он взял ее пальцы губами и испустил глубокий вздох — облегчения, подумалось ей. Но от его теплого дыхания снова пришлось отвернуться. «Много ты понимаешь», — прошептала она. И все же впервые с того мгновения, когда они с конем упали перед носом у дракона, ей пришло в голову, что она, наверное, не умрет.

Стоило выбраться из воды, ожоги и сломанная лодыжка заболели с удвоенной силой. Вот бы всю оставшуюся жизнь провести, лежа в ручьях! «И вполне может оказаться, что лежать придется не так уж долго, — добавилась крохотная мыслишка. — По крайней мере, надо найти способ встать и снять с Талата седло, пока ему не натерло волдыри. Ну, в запасе еще одна рука и одна нога».

Задача оказалась непростой, и Талату не нравилось, как Аэрин подтягивалась по его левой передней ноге, пока не исхитрилась ухватиться за подпругу, упереться плечами в седло и таким образом встать. Но он стоял недвижно, как мертвый дракон, и только напряжение в шее и спине сказало ей, как он встревожен.

— Мне тоже не по себе, дружок, — прошептала она.

Ей удалось расстегнуть подпругу и дать седлу соскользнуть на землю. За лопаткой оказалось ярко-розовое пятно кожи, стертой почти до мяса, где слишком долго елозила мокрая от пота подпруга. Имелось также два длинных воспаленных красных рубца, один поперек крупа и один вдоль бока. Драконово пламя.

Аэрин сползла обратно на землю, плюхнувшись на седло, и уставилась на застежки, удерживавшие седельные сумки. Еда. «Где я оставила снаряжение? Это было где-то возле ручья. За скалой». Она огляделась, но в глазах все плыло, и ей не удавалось разобрать, где камни поменьше, а где седельные сумки. Рот и горло болели. «Скорее всего, ничего, кроме пюре, в глотку не пролезет», — подумала она и скривилась, но морщить лицо оказалось так больно, что она несколько минут ни о чем думать не могла.

Сумки нашел Талат. Он убрел от хозяйки, обнюхивая землю по краю ручья, остановился возле небольших смутных бугров и поддел их носом. По звуку Аэрин поняла, что это не камни. Конь снова отошел от них, задев копытом, и звук повторился — слабый шелест вместо удара копыта по камню.

Вся вторая половина дня ушла на то, чтобы перебраться к седельным сумкам, поскольку пришлось снова залезть в воду, дабы успокоить ожоги и пульсирующую лодыжку. Аэрин лежала, положив одну руку на гладкую котомку, когда ее осенило: костер. Если удастся разварить что-нибудь в кашу, может, и получится проглотить… Повозившись, она откинула крышку одной из сумок: там обнаружился черствый хлеб. Она взяла его в руку и держала под водой, пока не почувствовала, как хлеб начал разваливаться, затем медленно его съела.

Костер Аэрин таки развела. Она нашла способ заклинить огниво между камнями так, чтобы ударить по нему здоровой рукой, а топлива по берегам ручья, к счастью, хватало. Там по-прежнему росли деревья, хоть немного защищенные от драконовой долины длинным каменным выступом, скрывшим Маура от лагеря Аэрин. Обнаружились остатки прежнего костра, старые и выветрившиеся. И она снова задумалась над тем, сколько пролежала в ручье. Плоский камень сгодился вместо крышки, и началась долгая процедура вываривания сушеного мяса в котелке, пока оно не сделалось достаточно мягким. Аэрин не осмелилась развести слишком большой костер. За дровами далеко не пойдешь, да и жар быстро становился невыносимым.

Она часто засыпала или опять проваливалась в беспамятство, дрейфуя туда и обратно через границу сознания. Теперь периоды забытья несли не только отдых от боли, но и начало выздоровления. Как — то, очнувшись, она стянула ботинок с правой ноги, осторожно ощупала лодыжку и обмотала ее полосами ткани, сделанными из запасной одежды. Она вязала узлы одной рукой и зубами, уповая на то, чтобы ее усилия не оказались бесполезны. Бинты, даже если не приносили иной пользы, напоминали ей, что ногу следует держать в покое, и вскоре боль в ней поутихла.

На левую руку Аэрин взглянула только однажды, и от увиденного ее так замутило, что больше она смотреть не решалась. Но зрелище напомнило ей о том же, о чем и перевязка ноги. Ожоги болели чуть меньше, и раненая часто заползала обратно в ручей и мокла в нем. «Интересно, как скоро я простужусь?» — думала Аэрин, дрожа. Поскольку теперь ее тело, возобновив борьбу, вспомнило, что подолгу лежать в холодной воде, как правило, не очень полезно, неповрежденные части принялись мерзнуть. Аэрин чихнула, потом еще раз. «Докупалась», — мрачно подумала она, и взгляд ее снова упал на седельные сумки. Боль мешала думать. «Кенет, — вспомнила она. — Кенет. Попробовать-то можно».

Проснувшаяся надежда стиснула больное горло. Аэрин подползла к седельным сумкам и раскатала длинную котомку, в которой возила кенет. Вытянула вперед левую руку и погрузила ее в густую желтую мазь. И закрыла глаза, не решаясь поверить в удачу. Она боялась в скором времени сойти с ума от боли и не могла тратить силы на слишком большое разочарование. Но пока она воевала сама с собой, боль в руке уменьшилась, отступила и наконец ушла, оставив неопределенную муторную маяту. «Это мне кажется», — подумала Аэрин, старательно сохраняя неподвижность. Только бы не вспугнуть этот прекрасный мираж покоя. Она открыла глаза. Рука по-прежнему была черная и жуткая на вид. Аэрин очень-очень медленно легла, погрузив левую щеку в мазь от драконьего пламени, и мало-помалу лицо тоже стало болеть все меньше и меньше, пока вовсе не утихло. И тут она провалилась в сон, настоящий сон, какого не знала с того вечера, когда прочла записку Тора.

Ей снилось, будто она проснулась и лежит, закинув левую руку за голову, левой щекой прижавшись к земле. Она приподнялась на обоих локтях и заметила, не найдя в этом ничего примечательного, что обе руки целы и здоровы. Села, небрежно и лениво уронив руки на колени. Потерла ладони друг о друга и с тоской подумала, какой ей приснился ужасно неприятный сон про очень большого дракона… Наклонила голову, на лицо ей упали волосы, и тут заметила две вещи: во-первых, волосы едва доходили до подбородка. Это встревожило ее, ибо она в жизни не собиралась стричься, на этот счет Тека была тверже алмаза, а Аэрин втайне немного гордилась тем, что кудри у нее даже длиннее, чем у Галанны, в распущенном виде — почти до лодыжек, а кольца под собственным весом превращались в волны. Теперь же они сделались почти прямыми, а в детстве не отросшие еще вихры беспощадно вились. Но больше всего ее смутил неправильный цвет — по-прежнему рыжий, но более темного тона, словно пылающие угли, а не бледного оттенка пляшущего пламени. Ее охватила паника: она перестала быть собой. Умерла! Или, хуже того, она, Аэрин, все еще существовала, и сон о драконе — вовсе не сон, но реальность, и настоящая Аэрин по-прежнему валяется где-то с обожженным лицом, обугленной рукой и сломанной лодыжкой… А это здоровое, не испытывающее боли тело, где она в настоящее время обитает, принадлежит кому-то еще, и остаться в нем нельзя.

— Я помогу тебе, если сумею, — произнес голос.

Но она грезила и не могла сказать, произнесены ли слова вслух или звучат у нее в голове. Она подняла глаза, съежившись на земле. Рядом стоял высокий светловолосый человек. Вот он опустился рядом с ней на колени. Глаза у него синие, добрые и встревоженные.

— Аэрин-сол, — произнес он. — Запомни меня. Ты нуждаешься во мне, и я помогу тебе, если сумею. — В синих глазах что-то мелькнуло и пропало. — И ты снова поможешь Дамару — я научу тебя, как это сделать.

— Нет, — возразила она, ибо помнила Маура и знала, что Маур был на самом деле, пусть даже то, что происходит сейчас, ей снится. — Нет, я не могу. Не могу. Позволь мне остаться здесь, — взмолилась она. — Не отсылай обратно.

Между синими глазами наметилась складка. Он протянул к ней руку. Но заколебался и не коснулся ее.

— Это не в моей власти. Я едва удерживаю тебя здесь, в пространстве сна. Тебя уже сейчас тянет назад.

И правда. Ноздри снова заполнил запах кенета, а уши — шум бегущей воды.

— Но как я найду тебя? — отчаянно воззвала Аэрин и проснулась.

Она медленно открыла глаза и долго лежала не шевелясь.

Вскоре она снова начала ходить, тяжело опираясь на толстую ветку, старательно обтесанную до нужной длины. Передвигаться следовало очень неторопливо, не только ради лодыжки, но и чтобы не слишком растрясти левую руку. Да и дышалось по-прежнему с трудом. Даже неглубокий и медленный вдох причинял боль, а когда она кашляла, то кашляла кровью. Но лицо и рука заживали.

Опалившая щеку струя огня также лишила ее волос на левой стороне головы. Поэтому Аэрин вытащила свой кинжал, тот же несчастный клинок, которым обтесывала клюку, и отпилила остатки гривы. Все пряди стали не длинней пальца. От внезапной невесомости шея словно размягчилась, и казалось, ветер свистит в ушах и непривычно забирается за воротник. Аэрин, может, и поплакала бы немного по своей гриве, но чувствовала себя слишком старой, мрачной и измученной.

Главное — не представлять, как выглядит ее лицо под обрезанными волосами. Втирая кенет в щеку, одеваясь и перевязывая руку, она старательно размышляла о других вещах. И совсем не думала, захочется ли ей когда-нибудь видеть других людей, только мысленно шарахалась от самой идеи. Чуждая Галанниного тщеславия, она никогда не любила привлекать внимание, однако всегда была на виду. Еще бы — единственная бледнокожая и рыжеволосая бестия в стране смуглых брюнетов. Мысль о том, что теперь раны превратят ее еще и в урода, была невыносима. Чтобы иметь дело с людьми, требовались силы: сила признавать себя первой сол, сила играть публичную роль, от чего не убежишь, — а у нее не осталось лишних сил. Аэрин пыталась рассказать себе, что ее раны заслужены с честью, даже что ими следует гордиться, что она успешно совершила нечто героическое, — но покой не приходил. Инстинкт велел прятаться.

Мелькнула ужасная картина: деревенские, пославшие гонца к королю в то давнее утро, посылают другого гонца с целью установить судьбу дракона и рыжей сол. Ужас сменился облегчением: ничего подобного они делать не станут. Если сол убила дракона (что маловероятно), она бы, несомненно, пришла и заявила им об этом. Раз не вернулась, значит дракон ее прикончил, а тогда лучше оставаться как можно дальше от него.

Наконец ею овладело беспокойство.

— Наверное, нам пора домой, — сказала она Талату.

Аэрин гадала, что сталось с Арлбетом, Тором и войском. Может, уже все кончилось, или, наоборот, в Дамаре война, или… да все, что угодно. Она не знала, сколько пробыла в драконьей долине, и в ней пробудилось острое желание узнать, что творится за ее пределами. Но пока не хватало храбрости выбраться из черной могилы Маура… туда, где снова придется иметь дело с людьми.

Тем временем прогулки ее становились с каждым днем чуть длиннее, и однажды наконец она оставила берег ручья и проковыляла вокруг высокой скалы, отделявшей ручей от черной долины, где лежал Маур. Журчание воды стихло, Аэрин сосредоточенно смотрела себе под ноги. Одна в сапоге, другая обмотана изрядно подранными и грязными тряпками, и шаг одной короче, чем другой. Она наблюдала их неровное продвижение, ковыляя мимо скалы. Налетел легкий ветерок, обдавший щеку запахом гари. Затем звук шагов сменился на шварк-хрусть, шварк-хрусть, когда идешь по пеплу и углям. Аэрин подняла глаза.

Падальщики не сильно продвинулись в освоении мертвого дракона. Глаз уже не было, но толстая шкура твари оказалась не под силу обычным когтям и зубам. Хотя Маур показался ей меньше — поблекшим и усохшим — и толстая шкура более сморщенной. Аэрин медленно подхромала ближе, легкий ветерок погладил ее по здоровой щеке. В маленькой долине не пахло разлагающейся плотью, хотя солнце палило, и лицо, несмотря на слой кенета, заныло от жары. В долине воняло, но дымом и пеплом, мелкие черные хлопья все еще висели в воздухе. Ветер подул прямо в лицо, зола попала в горло, и Аэрин закашлялась. Она кашляла, перегнувшись через клюку, хватала ртом воздух и кашляла снова. И тут Талат, который не хотел идти за ней в драконью долину, но и терять ее из виду тоже не хотел, подул ей на голую шею сзади и ткнулся носом в плечо. Аэрин повернулась к нему, закинула правую руку на холку и прижалась здоровой щекой к его шее, дыша через тонкие волосы его гривы, пока кашель не отступил и она не смогла снова выпрямиться.

Змеиная шея дракона вытянулась на земле, а длинное черное рыло напоминало гребень скалы. Возле туши пепел лежал более толстым слоем, чем в остальной части маленькой долины, несмотря на ветер. Но вокруг дракона стояло поднятое ветром облако. Оно клубилось, и разрасталось, и уменьшалось, и не разберешь, где кончается Маур и начинается земля, — в точности как в их с Талатом первую встречу с Черным Драконом. На глазах у нее свежий ветерок прошел по туше дракона, продувая его вдоль от бугристого плеча до тяжелого хвоста. Следом поднялась большая черная волна пепла, вздыбилась гребнем и начала заволакивать остальную долину. Аэрин снова спрятала лицо в Талатовой гриве.

Потом она подняла глаза и уставилась на Маура, ожидая какой-то мысли, чувства при виде твари, которую она убила и которая едва не прикончила ее саму. Но в голове царила пустота, а в сердце не осталось ни ненависти, ни горечи, ни какого-либо ощущения победы — все сожгла боль. Маур был теперь всего лишь громадной уродливой черной кучей. Пока Аэрин таращилась на него, новый порыв ветра взбил смерч, крохотный пепельный вихрь прямо под кончиком драконьего носа. И там на земле блеснуло что-то красное.

Аэрин моргнула. Вихрь стих, и пепел лег новыми узорами, но ей показалось, что она по-прежнему различает маленький холмик в пепле, едва заметно просвечивающий красным. Она похромала туда, и Талат, неодобрительно прядая ушами, последовал за ней.

Стоя на одной ноге, Аэрин ковыряла клюкой в пепле и задела маленькую красную штуку. Та от удара вылетела из черных углей, прочертила в воздухе огненную дугу и снова упала на землю. Пепел, поднятый в воздух ее падением, побежал от нее кругами, как от брошенного в воду камня.

Наклоняться было трудно, но Талат, приспособившийся к новым медлительным повадкам своей госпожи, подошел и встал рядом, позволяя ей цепляться одной рукой за его переднюю ногу. Аэрин нагнулась и подняла красную штуку. Добыча оказалась твердой и мерцала глубоким полупрозрачным красным светом.

— Что ж… На сей раз я не могу забрать с собой в качестве трофея драконью голову. Возьму это, чем бы он ни было.

Она сунула находку за пазуху и подтянулась по Талатовой ноге обратно в вертикальное положение. Конь так наловчился быть спутником и поводырем калеки, что Аэрин могла прислонить к нему свою клюку, чтобы потом не нагибаться за ней к земле, и он не шевелился, пока она снова не брала ее в руку.

Через несколько дней после того, как она нашла красный драконий камень, Аэрин огляделась в поисках предмета достаточно высокого, чтобы ей удалось с его помощью забраться на спину Талата, и при этом достаточно низкого, чтобы она могла залезть на него с земли. Тут потребовались некоторые усилия. Наконец она убедила коня — тот охотно давал себя убедить, стоило ему сообразить, чего хочет от него хозяйка на этот раз, — встать в ручей, пока сама она, опасно балансируя в сидячем положении и придерживаясь одной рукой, боком двигалась по нависающей над ручьем длинной толстой ветви дерева. Наконец она доползла и как можно медленнее опустилась на голую спину Талата. Конь легонько фыркнул от удовольствия снова чувствовать ее верхом, и шаги его были гладкими как шелк, когда он понес ее. Сидела Аэрин чуть увереннее, чем стояла на ногах, и чувствовала себя чуть ближе к королевской дочери, чем все последнее время.

В тот день она проехалась на нем туда и обратно вдоль ручья, просто ради удовольствия двигаться, не чувствуя боли в правой лодыжке. На следующий день Аэрин оседлала Талата, неуклюже привязала остатки своих пожитков к седлу, и они навсегда покинули ручей и долину Маура. Красный камень слегка постукивал ее по ребрам, когда тело ее покачивалось в ритме длинной мягкой поступи коня.

14

Три дня добирался бережно ступавший Талат до перекрестка, где они расстались с проводником и отправились навстречу дракону. Три дня Аэрин не решалась спешиваться, пока не находила возле предполагаемого лагеря возвышение, откуда могла бы снова забраться на коня на следующее утро.

К вечеру она смертельно уставала. Лодыжка пульсировала от долгого пребывания в вертикальном положении. Аэрин понимала, насколько она слабее, чем казалось ей самой. Приходилось заставлять себя есть. Голода она не испытывала, есть было больно, но Аэрин честно ела, потому что есть надо. Гораздо больше ей нравилось смотреть, как пасется Талат. Тот слопал все съедобное по берегам их ручья, включая кору с деревьев, и теперь с огромным воодушевлением набрасывался на свежую траву возле каждой стоянки.

Нередко в течение дня Аэрин приходила в себя, озиралась и понимала, что опять теряла сознание. Иногда ей требовалась минута-другая, чтобы опознать деревья вокруг — обычные дамарские деревья, чья форма и узор листвы были знакомы ей с детства. Порой она просыпалась, припав к шее Талата. Но опытный боевой конь не дал бы ей упасть, и она не падала. Он нес ее равномерно и неуклонно, насторожив чуткие уши, и, казалось, не сомневался в выбранном направлении.

— Ну, дружище, ты свое дело знаешь, — прошептала она Талату, когда они наконец добрались до перекрестка, и он повернул к ней ухо. — Это не я нас сюда привела.

На следующее утро они покинули перекресток, и перед ними открылась дорога. Аэрин не помнила, чтобы узкая тропа превращалась в проселок так скоро. Но тогда у нее еще имелись волосы и все конечности слушались, а открытые пространства не пугали. Слева круто вздымались горы, а справа тянулись живые изгороди, отделявшие дорогу от засаженных полей. Хлеба переливались зеленью и золотом на солнце. Аэрин пыталась утешиться тем, что, не прикончи она Маура — пусть это стоило ей лица, — от хлебов к этому времени остался бы только пепел, а крестьяне пошли бы на корм дракону. Но утешение было слабое, она его не чувствовала — слишком ужасало то, что ждало впереди.

В тот день она снова то выныривала в реальность, то снова уплывала, обмотав правое запястье Талатовой гривой, чтобы не валиться вперед и не задевать обожженную руку. Вдруг Талат остановился и напрягся… и заржал. Звук вытряхнул Аэрин из дремы. Конь снова заржал и задрожал и, поняла она, поднялся бы на дыбы, как учили дамарских лошадей приветствовать и бросать вызов, но не сдержался ради нее, и она зажмурилась, смаргивая слезы усталости и жалости к себе.

Она не видела, кто приближается. Судя по поведению Талата, это не просто люди, но кто-то знакомый, а значит, неизбежно кто-то из Города. Но после падения сквозь драконий огонь зрение у нее так и не прояснилось и левый глаз болел и слезился, пока она щурилась, вглядываясь в дорогу. От усилия закружилась голова, дорога запрыгала и пошла волнами перед ее взором. И тут Аэрин поняла, что это не дорога колышется, но всадники, галопом несущиеся в ее сторону. И когда Талат снова заржал, ему ответили. Передний конь вскинул голову и заржал, и наконец она узнала его: Кестас. И Торова кобыла, Дгет, скакала рядом.

Аэрин сама в панике задрала голову, струпья на лице протестующе натянулись. Правая рука зашарила по вороту туники и натянула полу плаща вместо капюшона. Пальцы торопливо ощупали левую часть головы, где росла упрямая щетина.

Отец и кузен и сопровождавшие их всадники очутились рядом с ней почти мгновенно. Арлбет окликнул ее, но она не ответила — ее хриплый голос не расслышали бы в грохоте копыт. А потом Тор подъехал к ней и спросил встревоженно:

— Аэрин, это ты?

Но она медлила с ответом, пока он не схватил ее за левую руку. Кричать она не могла, но издала такой ужасный хриплый звук, что Тор выронил ее руку и произнес что-то, но она не расслышала, потому что закашлялась от крика и никак не могла остановиться. У нее снова пошла кровь, брызги попали Талату на шею, ее трясло, и плащ свалился на землю, и Тор с Арлбетом застыли в седлах, беспомощно глядя на нее.

Остаток пути запомнился плохо. Ей попытались соорудить гамак, дабы облегчить путешествие. Аэрин послушно легла, но так оказалось еще хуже, и на первой же остановке она выбралась из носилок и мрачно побрела к Талату, кружившему поблизости в недоумении, чего он такого натворил, что у него забрали хозяйку. Она обняла его за шею и спрятала лицо в гриве, не обращая внимания на царапающие левую щеку волоски. Тор тут же оказался рядом.

— Аэрин. — Голос его звенел от непролитых слез, и она стиснула пальцы на Талатовой гриве.

Милый веселый Талат не сомневался: пока хозяйка едет на нем верхом, все не так страшно.

Она проговорила в его шею:

— В носилках не легче. Я лучше верхом.

И она ехала верхом, и весь отряд приноравливался к самой бережной поступи Талата, и еще не скоро достигли они Города.

Когда каменный Город наконец вырос перед ними из леса, Аэрин нашарила плащ и потянула его вперед, чтобы снова прикрыть лицо. Ехавший рядом отец наблюдал за ней. Она взглянула на него, позволила плащу соскользнуть обратно и выпрямилась в седле. Аэрин вспомнила описание смерти Гортольда в Аститетовой «Истории»: как его внесли, истекающего кровью от множества смертельных ран, в Город, где весь народ приветствовал его как спасителя, и как он умер в замке короля, приходившегося ему кузеном. И весь Дамар скорбел по его кончине.

Мрачноватая улыбка тронула губы Арлбета.

— Ты въезжаешь в Город как герой. Весть о твоей победе обогнала тебя, и гонец, первым рассказавший о пробуждении Черного Дракона, здесь с большей частью своих соседей, и они соперничают меж собой в описании размеров и коварства Маура.

— Откуда они знают?

Арлбет вздохнул:

— Я не спрашивал. Некоторые из них встретили нас по пути к Городу, и мы не стали дожидаться подробностей. Смотри между ушей Талата. Он все знает о подобных вещах, тебе остается только сидеть прямо. Мы — просто твоя почетная гвардия.

— Но… — начала Аэрин, однако отец уже отвернулся.

На подъезде к воротам они с Тором действительно приотстали, а Талат притворился, будто гарцует, но только притворился, чтобы не растрясти всадницу. Она сделала, как велел отец: застыла в седле прямо и неподвижно и смотрела не между ушами Талата, где могла что-нибудь увидеть, но прямо на них и на его затылок, где рос раздуваемый легким ветром вихор. На улицах было тихо, но множество людей вышли их встречать. И краем глаза Аэрин видела, что многие прикладывают ко лбу ладонь и делают движение пальцами в дамарском приветствии повелителю. Но Арлбет ехал следом за дочерью. Меж всадниками плутал ветер и ерошил остатки волос первой сол, и солнце безжалостно освещало ее покрытое шрамами лицо. Но люди молчали и не двигались, если не считать вскинутых рук и шевелящихся пальцев.

В замковом дворе их встретило королевское войско, выстроившееся в трехстороннее каре. Воины оставили достаточно места для почетной гвардии, последовавшей за королевской дочерью, когда Талат остановился. Перед ними на плитах двора лежала голова Маура, а вокруг нее сыпался пепел и собирался в лужицы. Аэрин, моргая, глядела на трофей, доставленный кем-то домой за нее. Вокруг глазниц череп был очищен и отполирован. Он был черный. Медленно скользя взглядом по длинным носовым хрящам и выступающей челюсти, Аэрин сообразила, что видна в основном кость, остались только ошметки самой толстой шкуры, и ветерок, обдувавший череп, срывал чешуйки, и они оседали на землю пеплом. Полураскрытые черные челюсти злорадно ухмылялись ей.

Аэрин уцепилась правой рукой за гриву Талата и медленно сползла по его боку, сначала коснувшись земли левой ногой. Тут подоспел Арлбет, провел ее мимо ощерившегося черепа Маура, и солдаты расступились, как по беззвучному взмаху бича, исполнив строевой маневр, и пропустили короля и первую сол к замковой двери. Тут отец повернулся к дочери, подхватил на руки и понес по длинным коридорам и вверх по лестнице в ее комнату. К Теке.

После ее во множестве навещали лекари, но ни один из них не предложил от ожогов средства лучше, чем кенет, а лодыжка заживала сама собой. Только вот ни с кашлем, ни с затруднением дыхания они ничего поделать не могли. Аэрин проводила время в постели или в глубокой оконной нише, выходившей на заднюю часть двора, к конюшням. Хорнмар время от времени приводил Талата к ней под окно, и хотя она не могла окликнуть любимца, сам вид его утешал. Ради Теки Аэрин пыталась есть. Попутно выяснилось, что она не чувствует вкуса еды с тех пор, как вдохнула драконье пламя, просто раньше не замечала этого. А еще она вынула драконий камень из кармана, сделанного из завязанной в узел ткани, и положила на столик возле кровати. Ей казалось, будто он становится ярче, когда она смотрит на него, и глубоко внутри у него шевелится красный огонь.

Наконец Аэрин одолело то же беспокойство, что и тогда в драконьей долине. Она начала ползать по замку и навещать Талата в конюшнях. Ему отвели прежний денник, а Арлбетова юного Кестаса переселили в соседний, дабы отдать его предшественнику почетное место. Талат прекрасно сознавал заново обретенную привилегию. Хозяйка тщательно обследовала пальцами его круп. Рубцы от драконьего пламени исчезли, хотя она по-прежнему различала их, ибо шерсть на их месте росла в направлении, противоположном остальной.

У нее самой волосы отрастали споро, хотя и неравномерно. Тека однажды расчесала их ровно от темечка во все стороны и подстригла аккуратным полукругом вокруг лица, благо виться они перестали окончательно. Аэрин взглянула на себя в зеркало и рассмеялась.

— Я похожа на мальчишку.

— Нет, — возразила Тека, сметая обрезки. — Ты выглядишь как девочка с мальчишеской стрижкой.

Аэрин разглядывала себя. Она избегала зеркал так же, как людей, — кроме Тора с Текой и отца и посланных ими лекарей, от которых нельзя было избавиться. И теперь, когда у нее наконец хватило духу взглянуть в зеркало, увиденное ее удивило. Лоснящиеся шрамы через всю левую щеку — и несколько пятнышек, словно веснушки, на другой стороне лица, где на нее брызнула горячая драконья кровь — были заметны, но не уродовали ее. Кожа на левой стороне головы сохраняла повышенную чувствительность, поэтому расческой приходилось пользоваться осторожно. Но волосы отрастали столь же густыми, что и раньше, хотя на несколько оттенков темнее и почти прямые. Вот только лицо было осунувшееся и бледное, кроме двух пятен румянца на высоких скулах, и появились новые линии, а глаза казались старыми, как у Арлбета.

— Теперь я больше похожа на маму, правда?

Тека приостановилась, держа в руках тряпку, в которую собирала обрезки волос.

— Да.

В первое утро, когда она снова пришла позавтракать с отцом, Тор тоже оказался там и, не сдержавшись, вскочил со стула и обнял ее. Он так радовался, видя ее на ногах, с отросшими и гладко уложенными волосами, что ему почти удавалось не думать, какой маленькой и хрупкой показалась она ему в объятиях, как содрогалась от каждого вдоха, словно юный побег на ветру. Она улыбнулась ему, и он видел красные пятна у нее на скулах, но смотрел только на ее улыбку.

Она спросила про Нирлола. По рассказу Арлбета, тот повел себя смиренно — нет, запуганно, — и это королю не понравилось даже больше, чем обычное для Нирлола надменное хвастовство. Словно западные бароны никогда не собирались выйти из-под руки короля. Нирлол явно нервничал, слишком часто оглядывался через плечо, пугаясь звуков, которых никто, кроме него, не слышал. Он извинялся и сетовал, что плохо спит, что на его границы слишком много набегов, а он, мол, ничего не может с этим поделать. Арлбет при поддержке войска произвел надлежащий шум и после самого краткого, насколько допускала вежливость, визита отправился домой, оставив на месте часть войска для помощи в охране Границы возле Нирлоловой земли. Нирлол казался искренне благодарным, и от этого Арлбету стало еще сильнее не по себе, но сделать он больше ничего не мог.

— Не сомневаюсь, что нас выманили из Города именно в тот момент с определенной целью, — сказал Арлбет, — и лучшее, что я мог сделать тогда, — это вернуться так быстро, как могли бежать лошади. И почти забыл про Маура.

— Я не забыл, — прошептал Тор.

Взгляд его метнулся к лицу Аэрин, и она поняла: кузен сразу догадался, что она поедет с гонцом, чтобы сразиться с Черным Драконом в одиночку.