Корона Героев

Арлбет нахмурился, глядя в свою чашку:

— Но если главная цель заключалась в том, чтобы натравить на нас Черного Дракона, почему тогда ощущение злой судьбы не покидает нас? А оно никуда не делось.

— Да, — согласился Тор.

Повисла пауза, и наконец король сказал:

— Мы можем только надеяться, что Аэрин-сол изрядно расстроила их планы, — под «ими» он подразумевал, как поняли его слушатели, северян, — и нам теперь хватит времени подготовиться и собрать достаточно войска.

Ни Арлбет, ни Тор не рассказывали ей, что они подумали, когда впервые увидели ее, согбенную и обожженную и кашляющую кровью на шею Талата, а Аэрин не спрашивала. Все прочее, сказанное по этому поводу, осуществилось в то же утро.

— Я обязан наказать тебя за ношение королевского меча без королевского соизволения, Аэрин-сол, — торжественно произнес отец.

Аэрин и сама уже некоторое время об этом раздумывала и кивнула:

— Жду ваших приказаний.

Тор издал какой-то звук, Арлбет махнул ему, и первый сола умолк.

— Наказание состоит в том, что ты остаешься заключенной в Городе и не носишь меча в течение полугода, не меньше. Маур позаботился об этом за меня.

Она склонила голову. А затем хафор принесли свежий маллак и горячие рулеты, все принялись передавать и наливать, и на том все и кончилось. Теперь она разбавляла маллак молоком, чтобы не приходилось ждать, пока он остынет сам собой, — долгий процесс в королевском замке, где напиток подавали в больших тяжелых глиняных кружках с широким толстым дном и узкими сходящимися краями. Вкус Аэрин теперь тоже не очень нравился — маллак должен быть терпким, а молоко смягчало его, — но ей доводилось идти и на худшие уступки.

Арлбет спросил ее, когда можно устроить пир в ее честь, и она тупо заморгала, думая: «До дня рождения же еще…»

— Маур, — мягко подсказал отец. — Мы хотим восславить тебя за то, что избавила нас от Черного Дракона.

Тор с Арлбетом понимали ее нежелание вспоминать о пережитом, но Аэрин мрачно сказала:

— Благодарю вас. Назовите день.

Молчание, накрывшее в тот вечер большой зал при ее появлении, оказалось даже хуже, чем Аэрин представлялось. Оно несильно отличалось от всегдашнего, ибо двор ее отца чувствовал себя натянуто в присутствии королевской дочери, но все равно ощущалось по-иному. В голове жужжало от тишины, перед глазами все расплывалось еще больше, чем прежде, так что люди вокруг казались размытыми кучами, завернутыми в яркие пятна придворных одежд. Первая сол надела коричневое платье в пол, с высоким воротом и длинными рукавами, почти полностью закрывавшими руки. Наряд украшала богатая вышивка, но нити были черные и темно-коричневые. Аэрин пришла с непокрытой головой и кольцо надела только одно, на правую руку. Она огляделась и заняла место рядом с отцом, пестрые кучи медленно отвернулись от нее. Разговор возобновился, но слов было не разобрать. Зато отчетливо чувствовался надломленный мерцающий страх, который слова были призваны скрыть, и Аэрин бесстрастно отметила: «Это меня они боятся».

Уродливый черный череп Маура повесили высоко на стене большого зала, где потолки вздымались на три этажа. Трофей поместили туда по чьему-то указанию, она к этому отношения не имела, а если бы ее спросили, то воспротивилась бы этой затее. Череп был огромен даже для такого обширного помещения. Аэрин смотрела на него — его-то она видела ясно, — и он злобно ухмылялся ей. Я воплощение их страха, как бы говорил он, ибо ты посмела убить меня.

«Я воплощение их страха», — произнесла тварь.

«Но после нашей встречи я превратилась в хромую калеку, — ответила Аэрин. — Я такой же человек, как они, просто очень тяжело ранена».

Тварь рассмеялась. Смех прошел как рябь по тяжкому молчанию, приглушившему неуверенные разговоры в зале. Но услышала его только Аэрин.

«Да, но ты-то выжила, и ты убила меня. Этого достаточно и более чем достаточно, ибо я был огромен, как гора, и мог бы в итоге проглотить весь Дамар. Крестьяне, видевшие меня до твоего прихода, — человек, который привел тебя ко мне, — все говорят, что, когда я вставал на дыбы, голова моя касалась звезд, и ни одно человеческое существо не могло выстоять против меня. Это говорили те, кто видел меня, с благоговейным ужасом и благодарностью за избавление. Но здесь так не пойдет».

Она улавливала ритм голосов вокруг. Рваный ритм слогов, различимый за словами, произносимыми вслух. Ведьма, говорили они. Ведьмина дочь.

«Но я же спасла их, — отчаянно зашептала Аэрин, — я спасла их».

Драконья голова взвыла.

«Лучше бы ты этого не делала! Лучше бы они теперь лежали у меня в животе!»

Видишь, как первый сола до сих пор смотрит на ведьмину дочь, хотя у нее все лицо в шрамах. Видишь, как он смотрит на нее, словно ни на что больше смотреть не хочет.

Словно ни на что больше смотреть не хочет.

И стариковский шепот: «Помните, как король смотрел на ведьму, как она заколдовала его, чтобы понести от него ребенка и возродиться с удвоенной силой, ибо в жилах ребенка потечет дамарская кровь вкупе с ведьминой злобой!»

Ведьмина дочь. Ни одно человеческое существо не могло бы убить Маура. Она проглотит Дамар, как никакой Черный Дракон не проглотил бы, мы отсиделись бы в глубоких пещерах, пока он снова не заснет.

Позволим ли мы ей приворожить первого солу?

Мы помним старые сказки про Маура. Мы помним.

Ведьмина дочь.

А вслух произносились другие слова: «Север. Налетчики с Севера появляются все чаще, и они все сильнее. Почему Нирлол боится собственной тени? Он, никогда не славившийся мудростью, никогда не отличался и недостатком мужества. Зло».

Ведьмина дочь.

«Лучше бы ты позволила мне съесть тебя!» — вопила тварь на стене.

«Это чистое везение, что я тебя убила! — кричала она в ответ. — Я решилась только потому, что думала, будто уже умерла!»

Тварь расхохоталась.

Ведьмина дочь.

«Чистое везение!»

«Правда? — возразила Маурова голова. — Правда?»

Аэрин резко поднялась:

— Прошу меня извинить. — Она повернулась и медленно, поскольку все еще прихрамывала, двинулась к зияющей двери, которая позволила бы ей покинуть зал.

Тор тут же оказался рядом:

— Аэрин?

— Оставь меня в покое! — крикнула она. — Иди разговаривай со своими гостями! Не подходи ко мне! — Она начала кашлять, и все равно, шатаясь, побежала от него и вон из зала, не заботясь, что хромает на глазах у всех.

15

Кашель не давал уснуть, и кровь пятнала ее подушку. Лихорадка накатывала и отступала и не оставляла ее в покое, даже когда ожоги зажили и волосы отросли. В эту ночь лихорадка вернулась, и в бреду Аэрин переживала сцену в зале заново и слышала, как смеется тварь на стене и как двор повторяет: «Ведьмина дочь».

Перед рассветом ей приснился высокий светловолосый человек. Она уже однажды видела его, когда спала в драконьей долине. Он не говорил с ней и, похоже, не знал, что она за ним наблюдает. «Возможно, он только сон», — подумало ее спящее «я». Но она смотрела на солнечные блики на его светлых ресницах, на веснушки на тыльных сторонах его ладоней, на то, как он держит чашку в ладонях, на пар, поднимавшийся от чашки. Он моргнул, когда пар попал ему в глаза.

«Где? — думало ее сонное „я“. — Если он существует, то где?»

Она проснулась от кашля.

Он обещал помочь ей. Но как? Он собирался рассказать ей, как помочь Дамару. Но Дамару ее помощь, похоже, не по нутру. Аэрин перевернулась на спину и потянулась, пока гортань и грудная клетка полностью не расправились, — иногда таким способом получалось унять кашель. Она прислушивалась к булькающему шороху собственного дыхания. Как бы неглубоко она ни вдыхала, воздух все равно шелестел в легких. «Этот кашель скоро меня убьет, — бесстрастно подумала она, — и в итоге Маур все равно меня прикончит».

Возможно, человек из сна сумеет вылечить ее от кашля.

Только бы его отыскать. Если он существует. Она так устала. Уже и не вспомнить, как это — не чувствовать усталости.

Аэрин заснула снова, слушая, как дыхание шелестит в груди, словно мертвые листья, и проснулась усталой. Несколько минут она таращилась на полог над головой, следя глазами за изящными вышитыми силуэтами мчащихся коней с их сверхъестественно длинными гривами и хвостами, гривами почти как крылья, а трава под ногами напоминала облака.

Лихорадка не отпускала. Вылезти из постели не удалось ни в тот день, ни на следующий. Приходил Тор, она не разговаривала с ним. Но он приходил снова и снова, и она вспоминала, что должна сказать ему одну вещь.

— Что случилось? — снова и снова спрашивал он ее.

Наконец она обронила:

— Голова закружилась, — но больше ничего не добавила.

И Тор умолк, держа ее руку в ладони, почти такой же горячей, как у нее.

«Мне просто повезло», — умоляла она Маура. «Правда?» — отвечала драконья голова.

— Аэрин. — Голос Тора.

Что же надо ему сказать?

— Ты… сними голову Маура со стены… и положи ее… куда-нибудь подальше… чтоб никто ее не видел.

— Конечно, — тревожно ответил он. — Конечно. Сделаю сегодня же.

После этого память начала отказывать. Над ней склонялись лица: Тека, Тор, отец и другие, в ком смутно узнавались лекари, от которых и прежде было не много проку. Аэрин не знала, сколько дней или недель провела таким образом. И вот однажды ночью она опять проснулась от особенно яркого сна о белокуром человеке.

«Глупая женщина… слезай со смертного одра, пока еще можешь, и иди ко мне».

Слова продолжали звенеть в ушах и наяву. Аэрин медленно села. Натянула рейтузы, сапоги и тунику. Забрала со стола у кровати красный камень и сунула его за пазуху. Взглянула на меч — королевский меч, висевший над кроватью, — и не стала его трогать. Нашарила плащ и завернулась в него. Пришлось снова сесть на край постели, переводя дух.

«Я должна сказать им, куда ухожу, — подумала она. — Но я не знаю куда».

Она снова встала и медленно побрела в гостиную, к письменному столу. Чернила высохли. Пришлось нести со столика у кровати в гостиную стакан, наполненный водой из стоявшего там же кувшина, чтобы их размочить. Рука дрожала, и большая часть воды пролилась на стол, чернила не размешивались, оставаясь бледными и неровными. Сойдет. Писать не на чем. Аэрин села за стол и уставилась на его пустую поверхность, словно бумага или пергамент появятся, если подождать. Никак не удавалось собраться с мыслями, но рука по собственной воле потянулась, пошарила в задней части маленького шкафчика и вытащила что-то… Давнюю записку Тора, где он просил ее проводить королевское войско на следующее утро.

Аэрин перевернула листок и взяла перо. Чернила оставляли на странице кляксы и потеки.

«Тор, — написала она. — Мне приснился некто способный мне помочь, и я ухожу искать его. Вернусь, как смогу».

Беглянка прокралась на нижний этаж и выбралась наружу. Во внутренних коридорах царила непроглядная тьма, но оказалось, что Аэрин прекрасно видит, куда идти. Вокруг нее разливался мягкий серебристый свет… «Это же от меня самой исходит сияние», — внезапно осознала она и впервые с тех пор, как с ней заговорила Маурова голова, ощутила проблеск надежды. Надежда немного согрела ее и придала твердости шагам.

Наверняка кто-то видел, как она пересекала открытый двор, особенно если она продолжала светиться, словно гнилушка в трухлявом пне, но никто не пришел. Аэрин стащила маленькое легкое Талатово седло с крючка напротив его денника, но сбрую от королевского нагрудника оставила на месте, как оставила меч. Бледная голова Талата свесилась через половинчатую дверь денника навстречу хозяйке. Он шевельнул ноздрями в беззвучном приветственном фырканье — конь научился понимать, когда надо действовать скрытно, еще когда участвовал в битвах. Аэрин с трудом удалось закинуть седло ему на спину. Она была слишком слаба, чтобы поднять попону, но наконец ей это удалось, и Талат вышел следом за своей госпожой, ступая мягко и осторожно, словно любовник, пробирающийся в покои возлюбленной.

Аэрин удивилась, обнаружив, что уже в разгаре лето, — в темнице своей болезни она утратила всякое чувство времени.

— Впрочем, для меня это удача, — прошептала она в настороженные уши Талата.

Она ела фрукты с деревьев, когда вспоминала о необходимости поесть, а по ночам спала, прислонившись к боку Талата, а он лежал, уткнувшись носом в свои колени. Иногда во сне конь дергал хвостом, отгоняя реальных или воображаемых мух, тогда Аэрин наполовину просыпалась — она вообще спала неглубоко — и чувствовала, как шелковистые волосы скользят по ее лицу, словно дождевые капли.

Сначала они ехали на запад, затем на север, оставляя Горы справа, а густые Эйрдтмарские леса слева — леса, никем никогда толком не исследованные, населенные существами, которым пока не дали имен. В мирные времена короли Дамара отправляли отряды на разведку вглубь чащи, потому что лес стоял на пути свободной торговли и переговоров между разными городами королевства. Но Эйрдтмар не отличался добротой к людям, стремившимся нанести его на карту и проложить через него дороги. Арлбет говорил, что любит его.

«Там тихо, а вежливому прохожему он вреда не причинит, у него свои дела, — говаривал король. — Если бы все части Дамарского королевства вели себя так же!»

Аэрин глазела на проплывавшие мимо деревья, но видела только черноту, глядящую на нее оттуда. Она изначально думала отправиться на запад, поскольку Эйрдтмар казался очевидным местом для поисков загадочного мага, посещавшего ее сны. Но когда они добрались до подножий Гор, Талат заартачился и повернул на север, и хозяйка наполовину позволила, наполовину согласилась с ним.

Тропинки для них не нашлось, но они снова углубились в предгорья, подальше от ровной дороги, по которой Арлбет с войском ходил к Нирлолу и которую любой народ, следующий по своим законным делам, выбирал с целью обогнуть восточный край Эйрдтмара. Аэрин не хотелось столкнуться с кем-либо, способным рассказать о ней в Городе, и уж тем более оказаться перехваченной поисковым отрядом.

Наконец они прибыли в закрытую долинку в горах, небольшую и ничем не примечательную, каких много, плотно заросшую густой лиловой травой лолор, которая в Городе не встречалась, и с разбросанными по ней немногочисленными деревьями. Они остановились на закате, и Аэрин, завидев валун, годный послужить сажальным камнем, сочла лощину подходящим местом для ночлега. Но она не попыталась спешиться, а Талат остался стоять, насторожив уши, не интересуясь роскошной лолор, хотя обычно предпочитал ее всему остальному. Пока солнце садилось, Аэрин казалось, будто свет не уходит до конца, но, может, это светилась ее лихорадка. Талат оглянулся через плечо на хозяйку, и колено Аэрин словно по собственной воле направило коня к Горам — снова на восток. И Талат мигом отыскал скрытую тропу, начинавшуюся на краю долины.

Вскоре путь резко пошел вверх, и Аэрин забеспокоилась о левой ноге Талата. Но стоило ей попытаться соскользнуть с его спины, чтобы пойти рядом с ним, конь принимался шарахаться, прижимаясь боком к тесно растущим вокруг них деревьям, и она сдалась. Он был прав. От крутого подъема она снова закашлялась. Талат шел медленно и все четыре ноги ставил на землю ровно, а Аэрин сосредоточенно цеплялась обеими руками за луку седла и старательно дышала. Последнее время для вдоха и выдоха требовалось сознательное усилие, ибо ее легкие предпочитали оставаться в неподвижности.

К рассвету она уже бредила от лихорадки, высоты и усталости. Недолгий сон мало помог, ведь тихо лежать на земле куда проще, чем цепляться за качающееся седло. А Талат все пробивался вперед, по плечам его катился пот, хотя в воздухе стояла прохлада. Аэрин отпустила седло и зарылась холодными пальцами в его гриву в надежде согреть их.

Внезапно земля выровнялась. Талат недоверчиво остановился, упершись всеми четырьмя ногами, затем двинулся вперед. Деревья расступились перед ними, тайная тропа, которой так преданно следовал Талат, стала явной, и в конце последнего короткого ее отрезка показался небольшой открытый двор, окруженный колоннами, и громадное здание серого камня. Талат вошел во двор и остановился. Аэрин выпутала руки из гривы и уставилась через его влажное плечо на землю, прикидывая, не спешиться ли. И тут рядом возник высокий светловолосый человек. Аэрин встревожилась было, ведь она не видела и не слышала его приближения. Но Талат оставался безмятежен, и она узнала лицо из своих снов.

Человек снял ее с седла, и, когда его руки приняли ее вес, по лицу его промелькнул страх:

— Да услышат меня все боги… от тебя ничего не осталось.

Он понес ее в каменный дом, а она положила голову ему на грудь и ни о чем не думала. В сапогах с мягкой подошвой он ступал бесшумно. Шелест ее дыхания отдавался в зале, словно стайка пичуг била крылышками. Хозяин усадил ее в кресло с высокой спинкой в дальнем конце зала и взял кубок с маленького стола. Пристально взглянул на него, пошептал над ним, сказал: «Должно хватить» — и дал ей.

Как во сне, Аэрин приняла кубок, но даже двумя руками не смогла бы его удержать и расплескала бы питье, если бы хозяин с приглушенным восклицанием не кинулся к ней на помощь, обхватив кубок поверх ее рук. Ладонь у него была теплая, как грива у Талата, а кубок прохладный.

— Кто ты? — спросила она, глядя в склонившееся над ней нахмуренное лицо.

— Я Лют, — ответил он. — Пей.

Она послушно отпила первый глоток, как пила Текины отвары, когда была маленькая и температурила. Второго глотка она не помнила.

Аэрин проснулась, придавленная одеялами, на узкой кровати без полога. Кровать оказалась одной из вереницы таких же, расставленных бок о бок в длинном узком коридоре. Изголовья упирались в стену, а из расположенных на большой высоте узких окон лился на изножья солнечный свет. За кроватями виднелся узкий проход и дальняя стена, выше той, что с окнами, потолок между ними был наклонным. Сонно моргая, Аэрин разглядывала дальнюю стену. Гладкий серый камень, как и в остальной части Лютова дома. Или не гладкий? Аэрин села, откинула одеяла и нахмурилась. В сером камне проступали еле заметные рельефные изображения, но она не могла решить, что там изображено: мужчины с рогами, женщины с крыльями, деревья с внимательными глазами. Она снова моргнула — доверять зрению не приходилось уже довольно долго.

Лихорадка прошла. Аэрин чувствовала себя такой же слабой, как тогда, когда впервые доползла до ручья после смерти Маура, но счастливой — бездумным всепроникающим счастьем маленького ребенка. Она весело сразилась с окутывавшими ее одеялами, поднялась на неверные ноги и двинулась вдоль ряда кроватей, цепляясь за спинку каждой по очереди. Все они пустовали, и все, кроме ее, были аккуратно застелены грубыми темными одеялами, а подушки обернуты в гладкую темную ткань. Аэрин подошла к дверному проему и выглянула. Толщина стены делала проем темным, но большой зал за ним заливал яркий дневной свет. Высоко в двух продольных стенах громадного покоя были прорезаны окна, а сами стены были достаточно высоки, чтобы окна выходили на крыши коридоров-спален. И однако потолок над ними терялся в темноте.

Лют увидел ее и нахмурился.

— Тебе надо было бы проспать дольше.

— Нет, не надо. Я проспала ровно столько, сколько нужно. И чувствую себя потрясающе… — тут ей не хватило воздуха, и она прислонилась к косяку, — голодной. Я давно не испытывала голода.