Боевой вестник

Лес закончился миль через семь. Солнце, что пряталось до того в листве, теперь без смущения жгло лицо всадника. Но едва ли стоит на это жаловаться. Там, откуда он прибыл, солнечный свет и тепло были роскошью. Очутившись среди холмистых лугов, Олвин скривился: снова безмерное количество пищи для коня и ничего такого, что могло бы утолить голод человека. Правда, здесь росло полным-полно дикой клубники, но сколько же ее надо собрать, чтобы наесться? Нет, не стоит терять время. Он старался не обращать внимания на манящие красные ягоды, подмигивающие с зеленого травяного ковра.

Ехать пришлось долго. Чувство голода лишь слегка вредило умиротворению от вида давно забытых изумрудных лугов Гринвельда, стрекота кузнечиков в траве, порхающих пестрых бабочек. Взобравшись на высокий холм с пологими склонами и могучим дубом на вершине, Олвин Тоот заметил впереди, на юге, возвышавшуюся над землей рукотворную твердь. Башня вестников, не иначе. Даже издалека ни с чем не спутаешь это высокое каменное копье, сужающееся к вершине. А у вершины башня, наоборот, резко расширялась. Там располагались в несколько ярусов голубятни с узкими оконцами, а над ними колокольня. Еще выше — широкая крытая площадка, предназначенная для разведения сигнальных костров. Но огнем и дымом пользовались лишь в самых крайних случаях, чтобы не распугать вестовых птиц.

— То, что нужно, — кивнул Олвин, глядя на далекую башню, и пришпорил коня.

Еще спустя четверть часа он приблизился к сооружению настолько, что заметил некоторые странности. Во-первых, на колокольне отсутствовал колокол. Во-вторых, на верхней крытой площадке не было ничего: ни хвороста, ни дров, ни бочонков с соломой и тряпьем. И наконец, взобравшись на очередной холм, Олвин заметил самое странное: вокруг башни вестников не было цитадели братства. Даже если эта башня принадлежала не братству, а местному лорду, она должна находиться в донжоне родового замка. А здесь — совсем ничего, только сама башня, одиноким перстом торчащая среди редких плодовых деревьев. Но ведь так не бывает.

— Что за чертовщина, — проворчал Тоот, озираясь.

Пришлось снова пришпорить коня. Но не страшно: он утолил голод и жажду, да и не слишком устал за время пути через лес.

Вскоре чуть в стороне от башни стали видны избы деревеньки среди ухоженных полей. Донесся скрип мельничного жернова с речки, огибающей и селение, и башню, потом кудахтанье кур, повизгивание свинок и жалобное мычание бычков. Полдюжины крестьянских домов под тростниковыми крышами были выстроены из добротного камня, из какого лорды свои замки складывают или «Великая клира двенадцати» возводит молебные дома да монастыри. Или же цитадели братства… Но как этот камень достался крестьянам?

Людей видно не было: наверное, все в поле.

Достигнув поселения, всадник придержал коня. Холм с башней уже был хорошо виден, и стало ясно, что стены вокруг нее действительно когда-то имелись. Но цитадель снесли уже много лет назад, судя по бурьяну и прочей растительности.

Со стороны леса, что подступал к полям с запада, почти достигая холма, шла просто одетая старуха с охапкой хвороста на спине. На всадника она лишь бросила равнодушный взгляд.

— Доброго дня, бабуля! — окликнул ее Олвин, приблизившись.

— Какая я тебе бабуля, дурень? — Женщина даже не обернулась. — Моя дочь еще девица, да не про твою честь!

— К чему ты помянула свою девку и отчего дерзишь рыцарю? — строго воскликнул Олвин.

— Ежели ты рыцарь, то где твой герб? — Старуха наконец соизволила остановиться и обернулась. — Щит пустой, доспехи и попона тоже. Какого ты дома будешь?

Она усмехнулась, демонстрируя отсутствие некоторых зубов.

«Да она не дура! — усмехнулся про себя Олвин. — Небось по молодости доводилось иметь дело с рыцарями и простыми латниками. Может, и дочуркой кто-то из них наградил».

— Это что же, башня вестников? — Он кивнул в сторону холма, решив перевести разговор в другое русло.

— Она и есть, неужто не видно? — фыркнула женщина, поправляя на спине хворост.

— Видно. Но что стало с цитаделью? Где стены?

Этому вопросу женщина очень удивилась — как если бы незнакомый всадник спросил, отчего вода мокрая или огонь горячий.

— И откуда ты такой взялся-то? — проворчала крестьянка. — Разобрали цитадель, как водится.

— Что это значит? — нахмурился Олвин.

— Так ведь всюду так. Разве нет? Откуда ты? Орден вестников покинул множество цитаделей своих. Продали окрестным лордам твердыни и земли. Неужто ты не знал? Да все знают. Вот и эту цитадель орден отдал ближайшему лорду. Уорну, Малколм который. Но тот помер давно, нынче Ханте Уорн лорд наш, первенец его. Он и подрядил подданных цитадель снести. Часть камней им, то есть нам, разрешил забрать, а часть увез к себе, замок укреплять да расширять. А нам, тем, кто разбирал цитадель, дал наделы и наказал жить здесь, в деревне.

— А башню отчего же не разобрали?

Олвин Тоот был поражен тем, что услышал, в голове роилась сотня вопросов. Он старался задавать только те, что вызовут меньше подозрений, но снова ошибся — крестьянка опять удивилась.

— Да как это? Птицы вестовые поначалу по привычке залетают в башни, покинутые орденом. И башню оставили, чтоб птицы не плутали, да пару орденских клиров в башне посадили, чтоб присматривали и рассылали птиц.

— Так в башне живет кто-то?

— А я как сказала? Старые ворчливые дубы — два клира от зеленого ордена. До того старые, что уж духами пора стать, а они все ворчат да кряхтят. Птицы-то давно отвыкли в покинутые башни летать. Но эти двое остались. А чего им? В ордене и помоложе клиры есть, что из ума еще не выжили, не чета этим двоим. А лорд Уорн наказ нам дал: деревня, дескать, ваша, что вырастите — ваше, но так, чтоб клиры из башни нужды ни в чем не знали. Вот и присматриваем за ними. А несносные они, доложу я тебе.

— Все ясно. — Олвин кивнул, хотя понял только то, что в башне обитают двое из братства вестников. — Благодарю, женщина. Более мне от тебя ничего не нужно. Ступай.

И направил коня прямиком к башне.

— Странный ты, латник! — крикнула крестьянка ему вслед. — Все знают об этом! Зеленый орден после коронации Хлодвига больше половины своих цитаделей продал!

«Коронации Хлодвига… Хлодвига», — повторял в уме Олвин и хмурился все больше: то ли ему не нравилось это имя, то ли настораживало, что старуха поняла его неосведомленность о здешних делах.

Наконец всадник достиг башни. Вот здесь когда-то были стены, что окружали каменную твердь, надежно защищая как тайны самого ордена, так и секреты пересылаемых писем. Просторные дворы служили для тренировки вестников и обучения вестовых лисиц, голубей и ястребов. Однако теперь кустарник, молодые деревца и бурьян ясно свидетельствовали, что запустение здесь царит уже более десяти лет. Изъяли даже камни, которыми был вымощен внутренний двор, осталась лишь узкая дорожка, ведущая к массивной дубовой двери башни. Олвин спешился и подвел коня к молодому деревцу, вокруг которого росла густая сочная трава. Конь давно объезжен и не станет срывать закинутые на ветку поводья, чтоб уйти. А вот украсть его могут вполне. Всадник осмотрелся. Ни одной живой души вокруг, кроме той женщины вдалеке, что уже подошла к жилищу. Делать нечего, не вести же коня с собой в башню.

— Убежишь — догоню и прирежу. А если попытаются тебя украсть, бей копытом по носу. Понял меня?

Конь фыркнул, утопив морду в траве, которую тут же стал поедать.

— Да ты обжора, приятель.

Тоот подошел к двери и потянул за тяжелую ручку. Дверь оказалась не запертой и со скрипом старых петель поддалась. Он вошел. Основание башни было столь широко, что вместило бы хоровод из сотни человек. Внутри было темно, пахло сыростью, плесенью, тленом. Олвин постоял некоторое время, оглядываясь при свете дня, что проникал через открытую дверь, и привыкая к мраку башни. Повсюду была в беспорядке свалена разная утварь, каменная лестница вела на второй этаж. Поднявшись, Олвин оказался на круглой площадке с полудюжиной дверей. В центре снова обнаружилась лестница, на сей раз винтовая. Признаков жизни не было заметно и здесь, но ему показалось, что сверху доносятся какие-то звуки.

Поднявшись еще выше, Тоот уперся в узкую дверь с закругленным верхом — запертую. Олвин подергал несколько раз бронзовое кольцо, но безуспешно. Он постучал кулаком: едва уловимые звуки стихли. Он постучал снова.

— Чего и кому надо? — послышался за дверью недовольный, хриплый старческий голос.

— Откройте, прошу вас, — как можно доброжелательней произнес Тоот.

— Зачем?

— Чтобы я вошел.

— Зачем?

— Хочу поговорить с вами.

— А зачем?

— О боги! — вздохнул Олвин, приложив ладонь ко лбу. — Послушайте, я честный путник, именем двенадцати, взываю к гостеприимству священного ордена вестников, заповеданному Инварином.

Какое-то время за дверью молчали, затем недовольный голос произнес:

— Вот шельма!

Дверь резко отворилась, в глаза ударил яркий солнечный свет, в нос — запах чеснока и печеного лука.

— Ты кто такой будешь и кто надоумил тебя говорить такие слова?

— Я уже ответил, — произнес Тоот, щурясь от света, бившего из окна напротив двери, и морщась от источаемого стариком запаха. — Честный путник.

— Чего надобно? — Старик изрыгнул очередную порцию резкого запаха и нескрываемого недовольства.

— Прошу о гостеприимстве ордена.

— Что-то не похож ты на одного из наших, латник. Откуда слова наши ведомы? Я, между прочим, последний смотритель цитадели Аберта! Почетный клир Родвин Берк!

— Ты последний смотритель, старая коряга? — раздался откуда-то из глубин еще один голос, очень похожий на голос Берка. — Неужто думаешь, убогая немочь, что переживешь меня?

— Горган! Заткнись! — крикнул первый старик, повернув голову направо.

— Так вы впустите меня? — вздохнул Олвин.

— Да проходи, чтоб тебе тринадцатого встретить! — сердито прокряхтел старик. — А имя твое как?

— Олвин. — Гость переступил порог.

— Глупое имя!

— Почему же? Имя как имя.

— Потому и глупое!

Старику было уже под девяносто. Плешь среди редких седых волос блестела в солнечных лучах и притягивала взгляд бурыми старческими пятнами. Седая борода была жидковата, зато доставала до середины груди, у правой ноздри сидела здоровенная бородавка, из которой торчал черный, жесткий, как у кабана, волос. На груди висела тяжелая бронзовая цепь с бронзовым же соколом, сжимающим в лапах сверток пергамента — символ вестников. На просторной зеленой рясе с капюшоном были вышиты узоры в виде древних рун, что бытовали еще до войны богов.

Через единственное арочное окно проникал яркий свет. Вдоль выгнутой стены почти на половину высоты выстроились полки с книгами всевозможных размеров и толщины: от крохотных дорожных томиков до огромных фолиантов. У самого пола лежало множество старинных свитков. В центре помещения возвышался прямоугольный стол, а посередине его стояла большая плоская чаша с виноградом и фруктами, на длинной бронзовой ножке, отлитой в виде башни вестников. Из соседней комнаты показался другой старик, по виду родной брат первого, но без бородавки и с бородой погуще и подлинней.

— Это кто такой? Не из деревни? Почему ты тогда его впустил, дуралей старый? — прокряхтел второй.

— Вижу, что не из деревни! Я не такой слепой, как ты, плешивая бестия! Он назвал наши слова! И я впустил! — Затем старец с бородавкой уставился на Олвина. — Это полуистлевшее недоразумение — клир зеленого ордена, по имени Горган Борк. Ну а ты кто таков?

— Он — Борк, и ты — Борк? — Олвин слегка улыбнулся. — Вы братья?

— Видно, все двенадцать прогневались на меня еще до рождения, — фыркнул Горган.

— Можно подумать, для меня это большое счастье! — резко отозвался Родвин. — Однако ты так и не назвал себя, путник.

— А что вам скажет мое имя? — Тоот пожал плечами.

— Оно нам скажет, как тебя звать, чтоб тебе тринадцатого встретить! — Родвин будто искал повода подосадовать, а когда не находил, то злился из-за этого.

Второй скривился в щербатой ухмылке: похоже, он ничем не лучше первого.

— Мое имя Олвин.

— Ты уже говорил!

— И что я могу добавить?

— Чего тебе надо? Вот что. Говори же.

— Я прошу гостеприимства. Это значит, надеюсь разделить с вами трапезу. Задать несколько вопросов. Предложить вам кое-что взамен. И вскорости уйти своей дорогой.

— Ну, наглец! — Второй старик всплеснул руками, затем обратился к своему престарелому брату: — Он что, наши слова произнес?

— Так и есть. — Родвин прищурился, глядя на Олвина. — Откуда ты эти слова прознал?

— Давным-давно поведал мне их один зеленый брат.

— Чепуха! — Теперь руками всплеснул первый. — Люди братства не раскрывают своих секретов!

— Бывает, что раскрывают на смертном одре. Я его спас. Он перед смертью мне поведал сей маленький секрет.

— Как же ты спас его, болван, ежели он помер?

— Это, боюсь, трудно объяснить, — развел руками Олвин.

— А по-твоему, перед тобой недоумки стоят?

— Ну, один точно стоит, — хрипло хихикнул Горган.

— Я рад, что ты признал это наконец, старый овощ! — рыкнул Родвин.

Поняв, что у перебранки престарелых братьев конца не будет, Олвин Тоот прошел к столу, выдвинул табурет и уселся, опустив рядом свою поклажу — замотанные в мешковину бивни. Затем взял из чаши сочную грушу.

— Чую запах мяса. — Он надкусил грушу, и та прыснула соком. — Фрукты — это, конечно, хорошо, но ничто так не придает сил, как хорошее мясо.

— Наглец ты! — фыркнул Родвин.

— Я честный путник.

— Ладно. Горган, неси еду.

— И отчего же это я?

— Да потому что нынче твой черед!

— Я говорил, надо прислугу позвать из деревни!

— А в поле, на мельнице и пастбищах ты работать будешь, безумный старикашка?

Горган поморщился и скрылся за дверью. «Заткнись!» — донеслось оттуда, едва он шагнул через порог.

Постоянно бранясь, братья все же подали на стол миску с горячими, еще шкворчащими жареными колбасками, овощной салат, большие лепешки, штоф вина и кувшин воды. Оба клира тоже уселись, подставив затылки солнечным лучам, проникающим через окно.

— Ну, вот тебе наше гостеприимство, — прокряхтел Родвин. — А что ты там обещал взамен?

— Два мамонтовых бивня по сходной цене. — Олвин кивнул на свою поклажу.