Боевой вестник

Он уже набросился на еду, не дожидаясь, пока клиры помолятся про себя. К его разочарованию, запах горячих колбас, которые он ел с кисловатым хлебом, был куда приятнее их вкуса, но изголодавшийся путник не привередничал, обильно запивая угощение вином.

Братья переглянулись.

— Так это у тебя бивни мамонта? — удивленно проговорил Горган. — Откуда же? Мамонты в Гринвельде давно вымерли…

— Охотники жадные всех перебили! — ворчливо возразил другой клир. — Старые небось кости-то?

— И года нет, как обладатель бивней землю топтал. — Олвин мотнул головой.

— Мамонты водятся на Мамонтовом острове. — Родвин прищурился и подозрительно уставился на гостя. — Потому тот остров Мамонтовым и зовется. Откуда у тебя бивни, а?

— Вы, радушные хозяева, — проговорил Тоот, быстро жуя и отпивая вина, — плохо осведомлены. Мамонты в изобилии водятся в обширных землях возле Скифарии.

— Да нам что остров, что Скифария. И там, и там враги. Откуда же ты?

— Из Гринвельда. Но был в плену в Скифарии.

— Постой-ка. Так ведь зимний поход был… пятнадцать лет назад?

— Восемнадцать, голова твоя дырявая! — поправил брата Горган.

— Тем более! Ты, честный путник, что же, все восемнадцать лет был там в плену?!

— Нет. Пленником был три года. Потом в услужении у одного их лорда состоял.

— У скифариев нет лордов! — обличающе выставил вперед костлявый палец Горган. — У них кнезы!

— Князья, болван, — поправил Родвин.

— Одно и то же, — пожал плечами Олвин. — Я вернулся на родину. И хочу, чтоб вы мне рассказали, как нынче живется в Гринвельде. А еще мой кошель пуст и мне нужно разжиться монетами. Оттого и предлагаю вам бивни мамонта. А еще меня очень удивило то, что многие цитадели вестников исчезли.

— А с чего ты думал, путник, что мы купим у тебя бивни? — Горган ухмыльнулся.

— С того, досточтимые клиры, что я вам предложу цену, от которой трудно отказаться. Из этой пары бивней можно вырезать полсотни ликов. Чему равна одна костяная монета, лик? Уж не сотне ли золотых пегасов?

— И что?

— А то, что за два свежих бивня мамонта казначейство Гринвельда заплатит не меньше пяти сотен пегасов. А может, и больше. Я же прошу всего полсотни золотых пегасов, десяток сильверинов и десяток медяков, чтоб в дороге была разменная монета. Не всюду смогут дать сдачу с пегаса. Ну, или та же сумма в сильверинах и опять-таки десяток медяков.

— То есть ты предлагаешь нам купить по дешевке два бивня и продать их потом казначейству?

— Я предлагаю вам купить два бивня. — Олвин кивнул. — А что вы будете с ними делать дальше, решайте сами. Можете себе оставить, чтобы спину чесать.

— Темнишь ты что-то, путник. — Родвин покачал перед собой указательным пальцем. — Отчего же сам не снесешь эти бивни в Артогно, ежели так много можно выгадать с продажи бивней казначейству?

— Оттого, досточтимые клиры, что я сдохну с голоду, покуда доберусь до Артогно, ибо монет на пропитание и ночлег у меня нету. Да и зачем мне в столицу, после стольких лет в Скифарии? Уж очень много там вельмож, что коситься недобро станут. Мне и полусотни пегасов да пригоршни серебряных и медных монет хватит.

— А с чего ты взял, что у нас есть столько денег, а? — прищурился снова Горган.

— Вы же клиры зеленого ордена. Все знают, что орден вестников весьма богат. Даже богаче кабрийцев. Что для вас те полсотни пегасов?

Неожиданно Родвин хлопнул ладонью по столу — весьма бодро для его преклонных лет:

— Сорок пегасов и все остальное за эти кости!

Олвин цыкнул зубами, избавляясь от застрявшего куска мяса, и снова сделал глоток вина. Подумал несколько мгновений, смакуя напиток.

— Сорок пегасов, пятнадцать сильверинов и тридцать медяков.

— Мы тебя накормили! Сорок пегасов, двенадцать сильверинов и двадцать медяков!

— Еду, коей вы меня угощаете, вам из деревни приносят даром. Ну да ладно. — Олвин кивнул. — Договорились. Давайте монеты, и бивни ваши.

— Старый ты дурак! — всплеснул руками Горган. — Он так легко согласился! Надо было меньше предлагать!

— Заткнись!

— Так что с цитаделью Аберта стало? Ведь так здешняя цитадель звалась?

— Откуда ты знаешь? — Подозрения снова стали обуревать Горгана, и он уже в который раз прищурился.

— Кто-то из вас мне это и сказал! Кто, уже не помню, больно вы похожи.

— Полегче, путник! — фыркнул Горган.

— Ну так вот. — Родвин потянулся за виноградиной. — Покуда вы там, с этим сбродом глупцов, что Кабрийским орденом зовется, на востоке черт знает чем занимались, враг с запада к нам вторгся. С Мамонтова, стало быть, острова. Ну, отбила гвардия, ведомая принцем Гораном Эверретом, нашествие. Да отправились они на остров: покуда течение позволяло, надо было верфи их пожечь, колдунов огню предать и так далее…

— Об этом я наслышан, — кивнул Олвин и задумчиво, словно предавшись воспоминаниям, уставился в окно.

— Ну а что вопросы дурацкие задаешь, коли наслышан?

— Я спрашивал о цитаделях. Что с ними?

— А ничего. Клир, что в войске принца заведовал вестниками да вестовыми птицами, по возвращении стал верховным магистром ордена. Так конклав решил. И продал он много цитаделей лордам окрестным. Говорят, что секрет некий магистру известен. Братство вестников и ныне живо, орден процветает и письма рассылает, куда попросят. Но как-то теперь это ордену удается при меньшем количестве цитаделей: их осталось не более трети. А вот в поместьях лордов башни вестников сохраняются и зеленые клиры в услужении состоят, как и раньше.

Олвин задумался. О братстве он знал немало. Лазутчик, замеченный им на стене замка лорда Брекенриджа, был не кем иным, как вестником. Однако картина вырисовывалась странная. Цитадели ордена были не просто символом, но и инструментом его могущества. Столь большое королевство, как Гринвельд, не могло жить без услуг ордена: рассылки грамот, писем и новостей. Орден обучал лисиц, голубей и соколов, а иногда и альбатросов переносить свиток из одной цитадели в другую, не отвлекаясь по пути на поиск пищи. Были и люди-вестники, дававшие обет молчания, обученные передвигаться скрытно и защищать грамоты от посторонних посягательств. При надобности даже съедать эти грамоты и выдерживать пытки. Прыгать с дерева на дерево, скрываясь от преследователей или ловя заблудшую вестовую птицу. Лазать по стенам, двигаться быстро, ловко и бесшумно. Именно этим объяснялось богатство ордена, который в обмен на звонкую монету доставлял любое послание. К тому же орден умел хранить тайны: иногда послания передавались устно. Ни одна крамольная мысль, секрет, пикантная подробность никогда не покидали стен цитаделей. В случае надобности лорд обращался к клиру от братства вестников, тому, что носит зеленую рясу и бронзового сокола на груди. Клир отправлял голубя в ближайшую цитадель, и там принимали решение, каким способом лучше и надежней доставить письмо, либо посылали вестника к лорду, ежели тот желал отправить устное сообщение. И послание пускалось в путь — от цитадели к цитадели. Начиная уставать, конь вестника, лисица, голубь или сокол достигали очередной цитадели, а оттуда послание несли уже другие. Магистр ордена обладал огромной властью, сопоставимой с королевской, и сам правитель Гринвельда не имел права потребовать от магистра выдачи того или иного послания. Но если в них обнаруживалась некая угроза престолу и королевству, то магистр сам, в кругу верховного конклава ордена, решал, как быть. А теперь, выходит, магистр отказался от большей части Цитаделей, дававших ему такую власть. Почему? Что побудило его сделать это? Поскольку в услугах вестников нуждалось все население королевства, содержание цитаделей, их людей и животных вполне себя оправдывало и казна ордена получала неплохой доход.

— Зачем магистру это понадобилось? — Олвин задумчиво потер подбородок.

— Нам, простым клирам девятого пера, не докладывали о причинах. Нас попросили остаться тут. Многие вестовые птицы да лисицы по привычке забегают в покинутые замки. Мы и согласились. Чего нам? Годы уже не те. Считай, с почетом на покой ушли. Своя башня, опять же.

— И вся из-за тебя провоняла, — проворчал Горган.

— Заткнись!

— А кто нынче верховный магистр? — спросил Олвин.

— Созомен Вульдегорн. — Родвин почесал в затылке. — Ежели не помер еще. Его поставили после войны с островом, за особые заслуги в том походе перед королевством и орденом.

— А резиденция престола его тоже продана?

— Как же! — Горган поморщился. — Продаст он ее! Все там же.

— Где? — Тоот бросил взгляд на старика.

— Где положено. В Лютеции.

Олвин удовлетворенно хмыкнул и отпил еще вина. Что ж, хоть тут полный порядок, и он теперь может точно проложить свой маршрут.

— Ясно. Ну а как вообще королевство? Что слышно о странствующих?

— А ничего. Течение, хвала богам, не так часто меняется, чтоб эти изверги могли приблизиться.

— А король? Что о короле говорят?

— Хлодвиг-то? А что о нем сказать — король как король. В руках скипетр, на башке корона. Он, конечно, не чета Дэсмонду, мир его праху. Излишне мягок, я думаю. Король все же должен быть королем, а не нянькой. Говорят, он союз решил заключить со скифариями.

— Даже так? — хмыкнул Олвин. — Добрый, значит, король?

— До-о-о-брый, — протянул Родвин, взяв очередную виноградину.

Олвин кивнул и тоже протянул руку к плодам в чаше. Та вскоре опустела, и стало видно, что на дне ее изображена карта мира: ведь мир, обитаемый людьми, имеет форму чаши, из которой вкушает сам Первобог. В центре ярким зеленым пятном был изображен Гринвельд, с востока подпираемый темно-зеленым Змиевым лесом. За лесом — тонкая извилистая полоса Змиева вала. Дальше — серые земли Скифарии. На север от Гринвельда — беловерхие пики горной гряды, Цитадель Богов, за которой черно-белые Запретные земли. На юге в земную твердь щербатым лезвием тупоносого криса врезается Срединное море, еще дальше — желтая Тассирия, а вокруг — красноватые и оранжевые пятна вольных городов. Южнее Тассирии, у самой кромки чаши, шла алая полоса — владения пеших драконов. На западе бирюзовый океан Предела, в который упирается огромный Волчий мыс, омываемый с севера Жертвенным морем, а в нем темнеет коричневый и мрачный Мамонтов остров. На западной кромке чаши из океана торчат крохотные синие пики Драконьего хребта — архипелага, за которым мир кончается. Где-то между этих пиков пролегает прерывистая алая полоса, обозначающая путь Странствующего королевства.

— Это что же, досточтимые клиры, карта у вас?

— О да, — кивнул Родвин. — Наш грешный мир, как он есть. Можешь взирать на него и представлять себя отцом двенадцати богов. Он также видит нас сверху.

— Ага, — фыркнул второй клир. — Представь себя Первобогом на миг.

— Не святотатствуй! Еретик!

— Неверна ваша карта, — усмехнулся Олвин, подбросив в руке крупный апельсин.

— Ну, она не точная. Приблизительная. Больше для красоты…

— Даже приблизительно. Она в корне неверна. — Гость мотнул головой.

— Это почему же?

— Для начала, наш грешный мир не имеет форму чаши. Сколько к горизонту ни иди, края не увидишь.

— Горизонт и есть край, бестолочь! — воскликнул Горган.

— Ну да. — Олвин засмеялся. — Вот пойдете на восток: поля изумрудные цветами пестрят, волнами холмы расходятся. Рощицы, деревушки, речушки шелестят, бликами солнечными играют. А как дальше к горизонту двинете, так и встанет пред вами Змиев лес, а дальше опять горизонт, а за ним земли скифариев. Где же край?

— Вот за ними и край!

— А кто видел-то его? — смеясь, продолжал Олвин. — Вот. — Он вдруг протянул руку с апельсином на ладони. — Так выглядит наш мир.

— Как апельсин? — удивился Родвин.

— Как шар, — поправил гость.

Теперь расхохотались оба престарелых брата. Пожалуй, впервые они были так единодушны.

— Ну, ты чудак! — прыснул Горган. — Ежели наш мир круглый, то отчего мы с краев не падаем?

— Волею богов, — подмигнул ему Олвин, ничуть не смутившись. — Или сомневаешься, досточтимый клир, в могуществе сыновей и дочерей Первобога?

— Эй! — Лицо старика стало строгим. — Это где я сомневаюсь? Не смей так говорить!

— Ну, то-то же, — кивнул Олвин. — И Скифария куда огромней, чем Гринвельд. Но и за ней есть еще земли, а южнее ее — могучие горы. А южнее земель пеших драконов лежат земли драконов истинных.

— Это мы знаем, но драконы исчезли задолго до мамонтов.

— Но ведь и мамонты не всюду исчезли. Не так ли? — Олвин снова улыбнулся. Он хотел еще добавить, что и за океаном Предела есть огромный континент, населенный весьма странными созданиями, но не стал. — И вообще, радушные хозяева, если бросить этот апельсин на конное ристалище и вообразить, что апельсин — это наше королевство, то можно представить себе размеры необъятного нашего мира.

— Вина ты много выпил, я смотрю, — покачал головой Родвин.

— По мне что вино, что ивовая вода. Утоляет жажду только. Неведом мне хмель.

— То-то и гляжу! — Первый клир опять разразился смехом. — Апельсин! Ну надо же!

— Впрочем, ладно. — Олвин вернул плод в чашу и пожал плечами. Прислушался: снаружи фыркнул его конь, зашелестела трава. — Давайте монеты за бивни, и с чувством глубокой благодарности за ваше радушие и гостеприимство я вас покину.

Теперь он точно знал, что путь надо держать прямиком в Лютецию, в край Триозерья. Туда, где верховный престол магистра ордена вестников. Отвлекаться на поиски цитаделей уже резона нет.

ГЛАВА 6

Улица Роз, Белая Гавань и «Соленый ветер»

К вечеру небо над Слезной бухтой и городом затянули облака. Солнце подкрашивало их косматые брюшки алым, бросало яркую дорожку по волнам прямо к утесу Плачущей Девы. А в глухих и узких переулках столицы цокал копытами черный как смоль конь с золотистой гривой. Вот он оказался перед каменной аркой, под которой находилась глиняная плитка с отпечатком стопы. Сразу за аркой была скамейка и пенек, перед которым двое крепких мужиков играли в кости, громко и задорно разговаривая и бессовестно бранясь. В их обязанности входило отправлять восвояси тех, чья нога была хотя бы на треть меньше отпечатка, ибо на улицу, которая начиналась за аркой, отрокам вход строго возбранялся. Мужики взглянули на всадника, что пригнулся, проезжая под аркой. В свете большой масляной лампы можно было разглядеть бурую накидку; в тени под капюшоном угадывались черты лица взрослого человека с аккуратной бородой и усами. Никакой надобности проверять его возраст не имелось, к тому же он здесь уже бывал и привратники знали этого коня и накидку.

Всадник кинул игроку медный грош, который тот ловко поймал на лету, и двинулся дальше. Вдоль улицы тянулись ряды пышных розовых кустов, давших ей название. Это было особенное место, ненавидимое замужними женщинами и обожаемое похотливыми мужчинами. Безусые юнцы, обуреваемые странными и непривычными влечениями, произносили это название с трепетом, мечтая проникнуть когда-нибудь под арку и вкусить наконец то, что частенько манило их в распутных снах.

Девицы поливали кусты, смывая с нежных цветов дневную пыль. Одна особа с высоко поднятыми волосами, что спадали медным водопадом на обнаженные плечи, покрытые яркими веснушками, была особенно молода. Глянув через плечо на всадника, она улыбнулась, прикусив губу, и покачала бедрами. Всадник, не выказывая никакого интереса, неторопливо двигался дальше. Из ближайших домов доносился бесстыдный смех распутных женщин и рычание разгоряченных мужчин. В некоторых двориках виднелись крепкие мужики с палками на поясах — охранники, приставленные следить за порядком. Порядки, конечно, допускали многое, но за отдельную плату. Попирающий местные законы мог быть побит палками, невзирая на сословие. А то и получить клеймо на лоб, обеспечивающее пожизненный запрет на посещение улицы Роз. Правда, для особо знатных персон с особенными запросами здесь были специальные дома.

В начале улицы услуги оказывали самые простые. В распахнутом окне дома показалась дородная женщина с белой розой в волосах над правым виском. При виде всадника она без смущения спустила спереди платье, обнажив большие белые прелести, и окликнула:

— Заходи, мой господин. В мой храм можно попасть через три дверцы.

Таким способом она намекнула и на услуги, которые готова предоставить.

— Совсем не дорого! — добавила она, покачав прелестями.

Однако всадник равнодушно проехал мимо; женщина поправила одежду и недовольно фыркнула ему вслед. Видно, средства позволяли гостю искать удовольствий в дальнем конце улицы, где и качество услуг, и цены были куда выше.

До цели всадник добрался уже в темноте, когда в дешевых заведениях зажглись факелы, а в дорогих — стеклянные масляные лампы. Улица кончалась большой мощеной круглой площадью с мраморной статуей обнаженной девицы в центре, и это место было освещено лучше всего. Нахальные голуби с завидной регулярностью загаживали статую, но в тупике улицы Роз содержали достаточно обслуги, которая не только следила за чистотой дворов, конюшен и розовых кустов, но и мыла истукана так часто, что следы голубиных проказ не бросались в глаза. Среди прочих построек выделялся четырехэтажный дом, выкрашенный в розовый, с цветами на каждом окне. Над широким входом витиеватыми красными вензелями была сделана надпись: «Сиргаритка». Из нижних окон доносились звуки экзотической заморской ситары, из верхних — смех, стоны и вскрикивания.

Именно к этому дому направлялся всадник. Ему навстречу тут же вышел здоровяк в кожаном фартуке и с садовыми ножницами в руках.