Помоги проекту - поделись книгой:
Точку в затянувшемся споре должен был поставить генетический анализ. Предварительные выводы генетиков не оставляли сомнений: Анна Андерсон, на протяжении 64 лет утверждавшая, что она дочь Николая II, не кто иная, как самозванка. Однако это требовалось документально подтвердить исследованиями ее тканей, образцы которых хранились в больнице американского города Шарлотсвилл. Но по непонятным причинам этому упорно противилась авторитетная Ассоциация российских дворян США, в судебном порядке блокировавшая любые попытки провести такое исследование. Наконец группа британских ученых во главе с известным криминалистом Питером Гиллом получила в свое распоряжение фрагменты кишечника «Анастасии», удаленные у нее в ходе давней операции в США. Оказалось, что генетический код этой фрау очень далек от характеристик кода герцога Эдинбургского Филиппа, мужа английской королевы Елизаветы II, связанного узами родства с семейством Романовых. Зато практически полностью совпадает с генетическими данными ныне живущих родственников некоей Францишки Шансковской — немки польского происхождения, в 1916 году трудившейся на заводе боеприпасов под Берлином и попавшей в психиатрическую клинику после случайного взрыва пороховых зарядов, повлекшего за собой умопомрачение. Итак, несмотря на то что Анна Андерсон до конца жизни отстаивала свое «царственное» происхождение, написала книгу «Я, Анастасия»[5] и в течение нескольких десятков лет вела судебные тяжбы, окончательного решения о ее принадлежности к семье Романовых при ее жизни вынесено не было.
Но Анна Андерсон, как уже говорилось, была не единственной, хотя и самой упорной, претенденткой на имя дочери Николая II. Очередной самозванкой в бесконечной череде «спасшихся Анастасий» стала Элеонора Альбертовна Крюгер, история которой ведет в болгарскую деревушку Габарево. Именно там в начале 20-х годов прошлого столетия появилась таинственная молодая женщина «с аристократической осанкой», которая при знакомстве представлялась Норой Крюгер. Спустя год к ней присоединился высокий молодой человек болезненного вида, Георгий Жудин. В деревне ходили слухи о том, что они — брат и сестра и принадлежат к царскому роду. Однако ни Элеонора, ни Георгий никогда даже не пытались заявить свое право на фамилию Романовы. За них это сделали люди, интересующиеся загадкой царской семьи. В частности, болгарский исследователь Благой Эммануилов говорил, что ему удалось отыскать доказательства того, что Элеонора и Георгий — дети российского императора. «Множество данных, достоверно известных о жизни Анастасии, совпадают с рассказами Норы из Габарево о себе, — говорил исследователь в одном из своих интервью для „Радио Болгарии“. — К концу своей жизни и сама она вспоминала, что слуги купали ее в золотом корыте, причесывали и одевали. Рассказывала она и о собственной царской комнате, и о своих детских рисунках, в ней нарисованных. Есть еще одна интересная улика. В начале 1950-х годов в болгарском черноморском городе Балчик русский белогвардеец, описывая в подробностях жизнь расстрелянной императорской семьи, упоминал Нору и Жоржа из Габарево. При свидетелях он рассказал о том, что Николай II повелел ему лично вывести Анастасию и Алексея из дворца и укрыть их в провинции. После длительных скитаний они достигли Одессы и поднялись на борт корабля, где во всеобщей суматохе Анастасию настигли пули красных кавалеристов. Все трое сошли на берег на турецкой пристани Текердаг. Далее белогвардеец утверждал, что волею судьбы царские дети оказались в селе у города Казанлык. Кроме того, сравнивая снимки 17-летней Анастасии и 35-летней Элеоноры Крюгер из Габарево, специалисты установили существенное сходство между ними. Совпадают и годы их рождения. Современники Георгия утверждают, что он был болен туберкулезом, и рассказывают о нем как о высоком, слабом и бледном молодом человеке. Подобным же образом описывают больного гемофилией принца Алексея и русские авторы. По утверждениям врачей, внешние проявления обеих болезней совпадают».
Конечно, большинство доказательств, которые приводит Благой Эммануилов, не выдерживают критики. Но главное — почему брат и сестра поселились в Богом забытой болгарской деревушке вместо того, чтобы обратиться к своим родственникам? Почему не сообщили им, что остались в живых? Ведь после бегства из России им было нечего опасаться. В 1995 году останки Элеоноры Крюгер и Георгия Жудина были эксгумированы в присутствии судебного доктора и антрополога. В гробу Георгия нашли ладанку — иконку с ликом Христа — из тех, с которыми погребали только представителей высших слоев русской аристократии. Загадка таинственной пары из Габарево так и осталась неразгаданной…
А между тем «чудесно спасшиеся» Анастасии продолжали заявлять о себе в разных концах земного шара. Так, в 1980 году в СССР скончалась некая Александра Перегудова, жительница Волгоградской области. О ее царском происхождении после кончины заявили дети. Они утверждали, что перед смертью их мать сообщила им, что в Ипатьевском доме были расстреляны не члены царской семьи, а их двойники. Подмена произошла в 1917 году под Пермью, причем помог Романовым машинист поезда, на котором везли Николая II и его семью. После освобождения семья императора разделилась. Анастасия переехала в Волгоградскую область, где под именем Александры Перегудовой и прожила до кончины. Экспертиза на принадлежность Александры Перегудовой к роду Романовых не проводилась.
Следующей претенденткой на роль царской дочери стала некая Анастасия Карпенко из Омска. По рассказу писателя Владимира Кашица, в сентябре 1988 года ему позвонила женщина, назвавшаяся дочерью Анастасии Романовой. Она рассказала, что ее мать умерла в Омске в 1976 году под именем Анастасии Спиридоновны Карпенко. Перед смертью она рассказала о своем происхождении детям. По ее словам, в 1920 году в Приморье ее удочерил местный житель Спиридон Мирошниченко. Потом она вышла замуж за некоего Федора Карпенко и переехала в Омск. Детям историю своего спасения госпожа Карпенко изложила так: «Меня везли на телеге, а когда всадники стали догонять, я спрыгнула и залезла по шею в болото. А они, наши-то, бились на саблях с теми! А когда все стихло, я вылезла, и мы опять дальше поехали…»
Другая претендентка на имя царской дочери проживала в Рязани. Она называла себя Еленой Харькиной, свое происхождение не афишировала, но соседи отмечали, что была она очень похожа на младшую дочь Николая II. По их версии, Елене-Анастасии удалось спастись благодаря тем же двойникам, которых якобы расстреляли вместо настоящих Романовых. Дата смерти Елены Харькиной неизвестна, каких-либо экспертиз на подтверждение ее родства с семьей последнего российского императора не проводилось.
В Свердловской области на кладбище деревни Кошуки на гранитном камне одного из надгробий высечена надпись: «Здесь покоится девица Анастасия Романова». По легенде, бытующей в этих местах, когда большевики переправляли семью российского императора в Тобольск, якобы в этом самом селе скончалась его младшая дочь Анастасия, заболевшая в пути. По некоторым свидетельствам, семья Романовых после отречения императора действительно проезжала через Кошуки.
Еще одна самозваная Анастасия, Надежда Владимировна Иванова-Васильева, выделялась среди других претенденток тем, что упоминала множество подробностей, о которых не могла нигде прочесть. Например о том, что во время расстрела в Ипатьевском доме все женщины сидели, а мужчины стояли. Или о том, что двоюродный брат Николая II британский король Георг V получил от Колчака доски пола из подвала, в котором была расстреляна царская семья. По словам Надежды, спасением она обязана австрийскому военнопленному Францу Свободе и товарищу председателя Екатеринбургской чрезвычайной следственной комиссии Валентину Сахарову. Они якобы отвезли девушку на квартиру охранника Ипатьевского дома Ивана Клещеева и спрятали ее там. В дальнейшем Анастасии пришлось несладко. Она скрывалась от всех, кто мог бы ее опознать. Но однажды, когда красноармейский патруль избил ее и доставил в ЧК, ее сумел опознать лечивший княжну доктор. Правда, уже на следующий день ему сообщили, что пациентка умерла, а на самом деле ей еще раз помогли бежать. Дальнейшая жизнь Анастасии оказалась еще труднее. По рассказу
Н. В. Ивановой-Васильевой, в Иркутске ее задержали и по причине, о которой она не упоминает, приговорили к расстрелу, позднее заменив приговор на заключение в одиночной камере. Почти вся жизнь этой женщины прошла в тюрьмах, лагерях и ссылках. В 1929 году, в Ялте, ее вызвали в ГПУ и предъявили обвинение в том, что она выдает себя за царскую дочь. Анастасия — к тому времени по купленному и собственноручно заполненному паспорту Надежда Владимировна Иванова— Васильева — отрицала свою вину, и ее отпустили. Позже Надежде Владимировне поставили диагноз «шизофрения», умерла она в Свияжской психиатрической клинике. Могила этой Анастасии утеряна, так что провести идентификацию уже невозможно…
Казалось бы, что явления чудесно спасшихся Анастасий должны были с течением лет закончиться, однако нет — в 2000 году объявилась еще одна претендентка на это имя. На тот момент ей был почти 101 год. Как ни странно, именно возраст этой женщины заставил многих исследователей поверить в ее историю: ведь те, кто появлялся раньше, могли рассчитывать на власть, славу, деньги. Но есть ли смысл в 101 год охотиться за призрачным богатством? По словам представителей «Межрегионального общественного благотворительного христианского фонда великой княжны Анастасии Николаевны Романовой», Наталия Петровна Билиходзе, претендовавшая на то, чтобы считаться великой княжной Анастасией, конечно, рассчитывала на денежное наследство царской семьи, но лишь для того, чтобы вернуть его России. Согласно их версии, накануне страшной ночи в Екатеринбурге Анастасию из Ипатьевского дома якобы увел некто Петр Верховцев, который в свое время являлся сотрудником Столыпина и был крестным отцом великой княжны. После нескольких лет странствий по России они оказались в Тбилиси. Здесь Анастасия вышла замуж за гражданина Билиходзе, который был расстрелян в 1937 году. Правда, никаких архивных данных о Билиходзе и его женитьбе не сохранилось.
По утверждениям представителей фонда, в их распоряжении имеются данные «22 экспертизы, проведенных в комиссионно-судебном порядке в трех государствах — Грузии, России и Латвии, результаты которых ни одной из структур не были опровергнуты». Исходя из этих данных, заявляли члены Фонда, гражданка Грузии Наталья Петровна Билиходзе и княжна Анастасия имеют «такое количество совпадающих признаков, которое может быть только в одном из 700 млрд случаев».
Была опубликована книга Н. П. Билиходзе: «Я — Анастасия Романова», содержащая воспоминания о жизни и отношениях в царской семье. Казалось бы, разгадка близка: говорили даже о том, что Наталия Петровна собирается приехать в Москву и выступить в Государственной Думе, несмотря на свой возраст. Впрочем, «сенсация» лопнула столь же внезапно, как и появилась. Газеты сообщили, что Наталия Петровна Билиходзе скончалась в декабре 2000 года в Центральной клинической больнице, врачи которой обнаружили у нее левостороннее воспаление легких и сердечную аритмию. По настоянию специально созданной рабочей группы при Администрации Президента России было проведено молекулярно-генетическое исследование останков Билиходзе и дано следующее заключение: «Профиль ДНК Билиходзе Н. П. не совпадает с профилем ДНК (митотипом) российской императрицы А. Ф. Романовой. Происхождение Н. П. Билиходзе от материнской генетической линии английской королевы Виктории Первой не подтверждается. На этом основании кровное родство по материнской линии в любом качестве Билиходзе Н. П. и Александры Федоровны Романовой исключается…»
Не меньший интерес вызывает история другого двойника, на этот раз цесаревича Алексея. В январе 1949 года в республиканскую психиатрическую клинику Карелии привезли заключенного одной из исправительных колоний, 45-летнего Филиппа Григорьевича Семенова, который находился в состоянии острого психоза. Врачам, которые повидали за годы практики немало, редко приходилось встречать таких странных больных. Интересен был не клинический случай сам по себе, а личность Семенова. Оказалось, что это прекрасно образованный человек, в совершенстве знавший несколько иностранных языков, много читавший, особенно классику. Его манеры, тон, убеждения говорили о том, что пациент был знаком с жизнью дореволюционного высшего света. Однажды пациент признался, что он — сын императора Николая II. Разумеется, врачи только покивали головой — кем только не представляются сумасшедшие. Но странный пациент слишком сильно отличался от обычных сумасшедших. С необычным больным в клинике долго общались врачи Ю. Сологуб и Д. Кауфман. Как впоследствии они рассказывали, это был высокообразованный человек, настоящая «ходячая энциклопедия». Своих откровений пациент никому не навязывал, к тому же это никак не отражалось на его поведении, как бывает обычно. Филипп Григорьевич держался спокойно, не стремился во что бы то ни стало убедить окружающих в своей принадлежности к семье Романовых. На попытку симулировать паранойю, чтобы задержаться в больнице подольше, его рассказ тоже не походил. Все это ставило врачей в тупик.
Возможно, со временем Филипп Семенов стал бы просто местной достопримечательностью. Но судьбе было угодно, чтобы в той же самой больнице оказался человек, способный проверить рассказ пациента, — ленинградский профессор С. И. Генделевич, до тонкостей знавший жизнь царского двора. Заинтересовавшись рассказом Семенова, Генделевич устроил ему настоящий экзамен. Если бы пациент выучил информацию заранее, то все равно отвечал бы с некоторой заминкой. Да и ложь опытный врач смог бы легко распознать. Однако Филипп Семенов отвечал на вопросы мгновенно, ни разу ничего не перепутал и не сбился. «Постепенно мы стали смотреть на него другими глазами, — вспоминала об этом Далила Кауфман. — Стойкая гематурия (наличие в моче крови или эритроцитов), которой он страдал, также находила себе объяснение. У наследника была гемофилия. На ягодице у больного был старый крестообразный рубец. И наконец мы поняли, что нам напоминала внешность больного, — известные портреты императора Николая, только не Второго, а Первого».
Что же рассказывал о себе предполагаемый наследник российского престола? По утверждению Семенова, во время расстрела в Екатеринбурге отец обнял его и прижал лицом к себе, чтобы мальчик не видел наведенных на него стволов. Он был ранен в ягодицу, потерял сознание и свалился в общую кучу тел. Его спас и долго лечил какой-то преданный человек, возможно, монах. Несколько месяцев спустя пришли незнакомые люди и заявили, что отныне он будет носить фамилию Ирин (аббревиатура от слов «имя Романовых — имя нации»). Затем мальчика привезли в Петроград, в какой-то особняк на Миллионной улице, где он случайно услышал, что его собираются использовать как символ объединения сил, враждебных новому строю. Такой участи себе он не желал и поэтому ушел от этих людей. На Фонтанке как раз записывали в Красную армию. Прибавив два года, он попал в кавалерию, потом учился в институте. Затем все изменилось. Тот самый человек, который подобрал его в 1918 году, каким-то образом сумел разыскать Ирина и стал его шантажировать. На тот момент цесаревич успел обзавестись семьей. Стремясь запутать шантажиста, он взял имя Филиппа Григорьевича Семенова — умершего родственника жены. Но одной смены фамилии было мало. Семенов решил изменить и образ жизни. Экономист по образованию, он начал разъезжать по стройкам, нигде долго не задерживаясь. Но мошенник снова вышел на его след. Чтобы откупиться от него, Семенову пришлось отдать казенные деньги. За это его приговорили к 10 годам лагерей. Филипп Григорьевич Семенов освободился из лагеря в 1951 году, а умер он в 1979-м — как раз в тот год, когда на Урале обнаружили останки царской семьи. Его вдова Екатерина Михайловна была убеждена в том, что ее муж — наследник императора. Как вспоминал приемный сын Семенова, отчим любил бродить по городу, в Зимнем дворце мог находиться часами, предпочитал старинные вещи. О своей тайне говорил неохотно, только с самыми близкими людьми. Никаких отклонений у него не было, в психиатрическую больницу после лагеря он уже не попадал. И заметим, что этот, казалось бы, обычный человек хорошо владел немецким, французским, английским и итальянским языками, писал на древнегреческом. Филиппа Семенова давно уже нет в живых, а тайна его осталась. Был ли он психически больным человеком или все же являлся наследником царского престола, единственным сыном Николая II?
Ответа на этот вопрос нет, но у истории таинственного пациента Карельской клиники было продолжение. Английская газета «Дэйли экспресс», заинтересовавшись Ф. Семеновым, отыскала его сына Юрия и попросила его сдать кровь для генетической экспертизы. Проводил ее в Олдермастенской лаборатории (Англия) специалист по генетическим исследованиям доктор Питер Гил. Сравнивали ДНК «внука» Николая II Юрия Филипповича Семенова и английского принца Филиппа — родственника Романовых через английскую королеву Викторию. Всего было проведено три теста. Два из них совпали, а третий оказался нейтральным. Безусловно, это нельзя считать стопроцентным доказательством того, что отец Юрия действительно был цесаревичем Алексеем, но вероятность этого довольно высока…
В заключение стоит отметить, что ни у одного из «двойников» императорских детей не было счастливой судьбы. В лучшем случае они мирно доживали свой век. Возможно, злой рок семьи Романовых бросал свою зловещую тень и на тех, кто стремился доказать свою причастность к знаменитой фамилии…
Тайны «красной Маты Хари»
Свой знаменитый роман-эпопею «Жизнь Клима Самгина» Максим Горький посвятил Марии Игнатьевне Закревской. Но для советских историков и литературоведов подруги классика соцреализма словно не существовало. Об этой поистине легендарной женщине мало кто знал. Только в 1989 году, когда в журнале «Дружба народов» появилась повесть писательницы-эмигрантки Нины Берберовой «Железная женщина», страна узнала об удивительной судьбе Марии Закревской. Конечно, в той приукрашенной и полной загадок версии, которую сама героиня пересказала своей лучшей подруге Н. Берберовой.
Уже дата рождения — 1892 год, — названная М. Закревской, вызывает у исследователей сомнение. Скорее всего, полагают они, Мария на пару лет уменьшила свой возраст, а метрику просто сожгла, как всегда поступала
с компрометирующими ее бумагами. Возможно, таким образом она хотела «подправить» свое провинциальное происхождение — к 1892 году ее отец Игнатий Платонович Закревский, потомок давно обрусевшего польского рода, уже перебрался из Полтавской губернии в Петербург, где занялся юриспруденцией. В селе Березовая Рудка Пирятинского уезда Полтавской губернии, где на самом деле родилась Мария, у Игнатия Закревского было поместье, доставшееся ему от отца — отставного полковника Нарвского драгунского полка. Рано обзавевшийся семьей Игнатий Закревский — он был женат на небогатой полтавской помещице Марии Борейше — тяготился провинциальной жизнью. Своими либеральными взглядами и англофильством он вызывал раздражение у окрестных дворян, а сооруженный им в поместье экзотический семейный склеп в форме египетской пирамиды и вовсе создал ему славу человека со странностями. Удивил он соседей и тем, что выписал своим детям гувернантку из Англии. Маргарет Уилсон — дети называли ее Микки — научила бегло говорить по-английски Марию, ее брата и двух сестер. Мура нежно полюбила мисс Уилсон и через много лет доверила ей воспитание собственных детей. Кстати, наша героиня даже по-русски всю жизнь говорила с деланым английским акцентом, с помощью которого пыталась скрыть свой малороссийский выговор. Все верили ее рассказам об учебе в Кембридже, хотя образование она получила исключительно домашнее. Любила рассказывать она и о том, что ее прабабушкой была знаменитая «медная Венера» Аграфена Закревская — жена московского губернатора, которой А. Пушкин и Е. Баратынский посвятили не одно стихотворение.
Судя по редким фотографиям, юная Мария, которую с самого детства все называли Мурой, была недурна собой — с волнистыми по моде волосами, блестящими темными глазами и ослепительной улыбкой. Все это дополнялось общительностью и стремлением постоянно быть в центре внимания. В их доме бывало много именитых гостей. И. Закревский сделал в Петербурге хорошую карьеру, дослужившись до чина обер-прокурора Первого департамента Сената, и жил на широкую ногу. Позже его уволили за либеральные взгляды, что, однако, только укрепило его популярность в вольнодумном столичном обществе. Поклонников у юной Муры становилось все больше и больше, и встревоженный отец отослал 16-летнюю дочь в Берлин, к старшей сестре Анне, удачно вышедшей замуж за первого секретаря российского посольства В. Ионова. Мура прожила в Европе почти два года. Она отлично выучила немецкий язык и самостоятельно объездила не только Германию, но и Францию, и Англию, легко заводя знакомства с молодыми людьми. Их неизменно было много вокруг русской «эмансипе» — Мура во всем старалась подражать решительным, уверенным в себе европейским женщинам, которые сами решали свою судьбу.
Из знатных поклонников Мария выбрала самого именитого — Ивана Александровича фон Бенкендорфа. 29-летний потомок знаменитого рода балтийских аристократов служил советником русского посольства в Берлине. 24 октября 1911 года Мура и Иван стали мужем и женой. Молодая супруга дипломата Мария Закревская-Бенкендорф с головой окунулась в светскую жизнь, чему не помешало даже рождение двоих детей — сына Павла и дочери Татьяны. Мура блистала на приемах и балах, поражая поклонников не только своим шармом, но и эрудированностью. Известно, что она произвела исключительно благоприятное впечатление на самого кайзера Вильгельма, которому была представлена.
Во время одного из дипломатических приемов Закревская-Бенкендорф познакомилась с 32-летним английским дипломатом Р. Б. Локкартом — и моментально влюбилась в него. Об их связи вскоре узнало все общество, но Иван Бенкендорф, воспитанный в лучших традициях культуры декаданса, смотрел сквозь пальцы на увлечение жены: в высшем свете в начале XX века адюльтер был чем-то обычным.
С началом Первой мировой войны русским дипломатам пришлось покинуть Берлин. Бенкендорф пошел служить в военную цензуру, а Мария, пройдя ускоренные курсы сестер милосердия, начала работать в военном госпитале. При этом она много времени проводила в Енделе, эстонском имении мужа. Ее дочь Татьяна описывала в мемуарах огромный дом из множества комнат, катание на тройке по заснеженным лесам, постоянные визиты гостей. Среди них были британские офицеры, с одним из которых — капитаном Ф. Кроми — Мария «со скуки затеяла роман». К мужу она давно охладела, да и к детям относилась без особого тепла. Главным для нее всегда оставалось устройство собственной жизни, а все остальные, даже любимые мужчины, были лишь средством для этого. «Она любила мужчин, — подтверждает Н. Берберова, — и не скрывала этого… Она искала новизны и знала, где найти ее, и мужчины чувствовали это в ней и пользовались этим, влюблялись в нее страстно и преданно». Магнетизм Закревской — это сплав незаурядного ума с твердым характером и редким очарованием. Не красота (Мария не была красавицей в полном смысле этого слова), а ее своенравный характер и независимость пленили мужчин. Было в ней нечто такое, что сражало мужчин наповал. Вот как впоследствии описывал М. Закревскую Г. Уэллс: «В моем убеждении, что Мура неимоверно обаятельна, нет и намека на самообман. Однако трудно определить, какие свойства составляют ее особенность. Она, безусловно, неопрятна, лоб ее изборожден тревожными морщинами, нос сломан. Она очень быстро ест, заглатывая огромные куски, пьет много водки, и у нее грубоватый, глухой голос, вероятно, оттого что она заядлая курильщица. Обычно в руках у нее видавшая виды сумка, которая редко застегнута как положено. Руки прелестной формы и часто весьма сомнительной чистоты. Однако всякий раз, как я видел ее рядом с другими женщинами, она определенно оказывалась и привлекательнее, и интереснее остальных. Мне думается, людей прежде всего очаровывает вальяжность, изящная посадка головы и спокойная уверенность осанки. Ее волосы особенно красивы над высоким лбом и широкой нерукотворной волной спускаются на затылок. Карие глаза смотрят твердо и спокойно, татарские скулы придают лицу выражение дружественной безмятежности, и сама небрежность ее платья подчеркивает силу, дородность и статность фигуры. Любое декольте обнаруживает свежую и чистую кожу. В каких бы обстоятельствах Мура ни оказывалась, она никогда не теряла самообладания».
После Февральской революции И. Бенкендорф уехал в Ендель. В 1919 году неподалеку от своего дома он был зверски убит. Гувернантке с детьми чудом удалось спастись и спрятаться в соседнем имении. Мария узнала об этом лишь через несколько лет. Сама она революционные годы провела в Петрограде в роли переводчицы при британской миссии, вместе с которой перебралась в ставшую столицей Москву. Она была личной помощницей британского консула Р. Б. Локкарта, с которым, как мы помним, познакомилась за границей и с которым ее связывал бурный роман. Позже Локкарт писал: «Чистокровная русская, она с высокомерным презрением смотрела на мелочи жизни и отличалась исключительным бесстрашием. Ее жизнеспособность невероятна и заражает всех, с кем она общается. Жизненная философия сделала ее хозяйкой своей собственной судьбы. Она была аристократкой. Она могла бы быть и коммунисткой. Она никогда не могла быть мещанкой. Я вижу в ней женщину большого очарования».
В России роман Закревской и Локкарта вспыхнул с новой силой. Совместная жизнь влюбленных продолжалась до тех пор, пока Локкарт, оказавшийся в самом эпицентре так называемого «заговора послов» против советской власти, не был арестован. Вслед за Локкартом на Лубянку была отправлена и Мура, обвиненная в «сожительстве с иностранным шпионом». То, что произошло в дальнейшем, казалось чудом: оба вскоре вышли на свободу. Ходили упорные слухи об особых отношениях Муры с латышским чекистом Я. Петерсом, соратником и заместителем Дзержинского. Сама Мария не раз намекала, что чудесное спасение было результатом таланта обольщения, сполна присущего ей. Как бы то ни было, «контрреволюционера» Локкарта выслали из страны, и Мура оказалась на улице — без жилья, без прописки, без продуктовых карточек. А на дворе шел зловещий для России 1919 год — год голодных смертей, сыпного тифа, лютых холодов и безраздельного царствования ВЧК.
Уехав в Питер, где к тому времени у нее не осталось ни одного родственника, Закревская нашла приют у старого генерала Мосолова, но кормить ее из своего скудного пайка он не мог. Кое-как ей удалось устроиться на работу в издательство «Всемирная литература», возглавляемое К. Чуковским. Чуковский души не чаял в Закревской — она навевала ему воспоминания о рано умершей дочери писателя, Муре, которой Чуковский посвятил большую часть своих детских сказок.
Однажды по его поручению Закревская отправилась к Максиму Горькому — принесла рукопись с редакторскими правками. Прямо в приемной она упала в голодный обморок (биографы говорят, что она его просто удачно инсценировала). Горький и его жена Мария Андреева принялись приводить молодую женщину в чувство. Они оставили ее у себя ночевать, а затем предложили ей пожить в большой писательской квартире. Мура умело подыгрывала царящей там атмосфере шуток и розыгрышей. К. Чуковский отметил в своем дневнике: «Марья Игнатьевна окончательно поселилась у Горького — они в страшной дружбе — у них установились игриво-полемические отношения — она шутя бьет его по рукам, он говорит: ай-ай-ай, она дерется! Ей отвели комнату, и она переехала туда вместе с портретами Бенкендорфов». Спустя всего лишь несколько месяцев после своего первого появления в горьковской квартире Закревская вытеснила Марию Андрееву из жизни писателя, став его гражданской женой. Для Горького Мура была не только подругой, но и секретарем, и литературным агентом. Он не знал толком ни одного языка, и Мура вела за него деловую переписку, она ездила по всей Европе, знала всех издателей и умела с ними договариваться о хороших гонорарах.
В 1920 году в доме Горького временно поселился приехавший в Россию Герберт Уэллс. Мура стала его переводчицей, подолгу водила по городу, сама готовила для него завтрак. Тогда она еще не знала, что 54-летний знаменитый фантаст, несмотря на заурядную внешность, был отчаянным донжуаном — помимо двух браков, за ним числилось множество романов, в том числе с известными писательницами Д. Ричардсон и Э. Ривз. Уэллс хвастался, что всегда мог отличить неординарных женщин. Мура была безусловно из их числа. Когда у Марии начался новый роман — с Уэллсом, Горький был в отчаянии. Он закатывал скандалы возлюбленной, в писательской среде над ним откровенно потешались.
В мае 1921-го Марии наконец-то удалось воссоединиться со своими детьми, жившими в Эстонии с 1917 года. Подросшие Павел и Татьяна с трудом признали в незнакомой женщине свою мать. Но ее больше волновало получение эстонского паспорта, дававшего право на въезд в Европу. Помог фиктивный брак с прибалтийским бароном Н. Будбергом — гулякой и картежником. По слухам, этот брак устроил сам Горький, уплативший за барона немалые карточные долги. В обмен на это Мария получила титул, став баронессой Закревской-Будберг-Бенкендорф. Получив эстонское гражданство, Мура отправилась вслед за Горьким в Германию, а потом в Италию. Позже она перевезла туда и детей, о которых писатель заботился больше, чем их родная мать.
В Италии Закревская находила возможность встречаться с Уэллсом. В конце концов Мария убедила Горького вернуться в Россию. Но сама осталась за рубежом, где, по слухам, выполняла поручения ВЧК и ГПУ (была ли М. Закревская шпионкой, достоверно неизвестно, ее контакты с ВЧК документально не доказаны).
За границей, уже не таясь, она жила с Уэллсом, который помог получить ей британское подданство. С 1931 года Закревская стала появляться на приемах как официальная спутница Г. Уэллса, которому тогда было уже 66 лет. О своей возлюбленной постаревший фантаст писал: «Мура — та женщина, которую я действительно люблю. Я люблю ее голос, само ее присутствие, ее силу и ее слабости… Я люблю ее больше всего на свете, и так будет до самой смерти. Нет мне спасения от ее улыбки и голоса, от вспышек благородства и чарующей нежности, как нет мне спасения от моего диабета и эмфиземы легких. Моя поджелудочная железа не такова, как ей положено быть. Вот и Мура тоже. И та и другая — мои неотъемлемые части, и с этим ничего не поделаешь».
Вернувшись в СССР в 1931 году, М. Горький оставил свой архив в Сорренто на попечение Муры — так было и надежнее, и выгоднее. Именно в обмен на эти документы, по слухам, советское правительство согласилось в 1936 году дать Закревской визу на въезд в СССР — проститься с умирающим писателем. Она доставила архив Горького в Москву в специальном вагоне. Позже она почему-то упорно отрицала факт этой поездки, хотя фотохроника запечатлела ее на похоронах, а в воспоминаниях помощника Горького А. Н. Тихонова рассказывалось, как Мура пять дней, не отлучаясь, дежурила у смертного одра писателя. Это породило множество слухов, в том числе и о причастии Муры к смерти Горького. Якобы, выполняя задание спецслужб, она отравила классика шоколадными конфетами. Поэтесса Л. Васильева, жившая в Лондоне, отважилась спросить Муру об этом, и та ответила в своей обычной иронической манере: «Да, я лично накормила его этими конфетами и наслаждалась его предсмертными муками».
В смерти Горького и в самом деле много загадочного. Но НКВД, у которого хватало опытных агентов, вряд ли могло поручить столь важное задание неблагонадежной эмигрантке. К тому же никаких прямых улик против нее не существует, хотя многие исследователи до сих пор пишут о Закревской как об отравительнице. «Эти шпионские истории, — писала дочь „Красной Маты Хари“, — происходят от настойчивого желания матери перекроить прошлое по-своему и жить в мире полуправды и загадок, заботясь больше о создании „атмосферы“, чем о бесспорных фактах».
Зрелые годы и старость Закревская прожила в Лондоне. Она много переводила: Горького, Толстого, Чехова. Получалось не слишком хорошо. По свидетельству дочери, «переводчиком она была слабым… не владела ни одним языком в совершенстве, как должен ими владеть переводчик художественной литературы». Только непоколебимый апломб позволил ей предстать в глазах англичан знатоком русской литературы и России вообще. Она консультировала по вопросам истории таких известных режиссеров, как А. Корда и Д. Лиин. Попытки Уэллса ввести свою спутницу в высший свет Великобритании завершились ничем — Мэри Будберг, как называли ее в Англии, оказалась невостребованной. Писатель не раз предлагал Муре выйти за него замуж, но она отказывалась: «Хватит с меня трех фамилий». После смерти Уэллса она получила по завещанию 100 тыс. фунтов стерлингов, исправно продолжали приходить и гонорары от публикации сочинений Горького.
В старости Мария Закревская стала сварливой и грузной, много пила, поражая этим умеренных британцев. Даже в некрологе говорилось, что она могла «перепить любого матроса». Закревская жила в плену своих представлений о собственной значимости в истории, вспоминала именитых любовников и охотно рассказывала об авантюрной молодости. Она прожила долгую жизнь и умерла в 1975 году, на 84-м году жизни. Перед ее смертью сгорели все ее архивы: бумаги хранились в фургоне возле дома. То ли Мария сама решила сжечь трейлер, не желая раскрывать тайны своей жизни, то ли пожар возник по другой причине, достоверно неизвестно.
Прожив долгую и яркую жизнь, Мария Закревская-Будберг— Бенкендорф так и осталась загадкой — советской Матой Хари, красной Миледи, роковой женщиной, «черной вдовой» мирового бомонда начала XX века…
Загадочная жизнь Джона Рида
Всего лишь неполных 33 года прожил Джон Рид, но его короткий и блистательный жизненный путь стал легендой, тайну которой пытались разгадать многие. Его произведения «Восставшая Мексика» и особенно «Десять дней, которые потрясли мир» в свое время были широко известны. Но каким человеком был их автор? «Почему случилось так, что мальчик, родившийся в богатой и привилегированной семье, отвернулся от материальных благ, которыми мог бы наслаждаться, и в столь полной мере стал жить жизнью угнетенных? Каким образом из окруженного чрезмерной заботой ребенка, хилого телом и слабого духом, вырос человек, смело скакавший под градом пуль и не боявшийся тюрем, куда попадал не раз за свою полную приключений жизнь? Каким образом мальчик, среди предков которого числились в основном прожженные бизнесмены… стал одним из самых выдающихся литературных талантов своего времени?» — писала в своих мемуарах соотечественница Рида Тамара Хови.
Джон Рид родился 22 октября 1887 года в американском городе Портленд на берегу Тихого океана, в семье богатого бизнесмена. Его отец был из той породы людей, которых Джек Лондон изображал в своих рассказах об американском Западе. Именно от своего отца Джон Рид унаследовал острый ум и смелый, мужественный дух. Его блестящие дарования проявились рано, и по окончании школы он был отправлен учиться в самый знаменитый университет Америки — Гарвардский, где обучались дети только из самых богатых и привилегированных слоев общества. В стенах престижного Гарварда Джон Рид провел четыре года, умудрившись организовать среди студентов — отпрысков нуворишей и богачей — социалистический клуб! Когда об этом стало известно, наставники Д. Рида утешали себя мыслью, что социалистический клуб — не более чем простая мальчишеская блажь. «У него пройдет этот радикализм, — говорили они, — как только он выйдет из ворот колледжа на широкую арену жизни».
Когда Джон Рид окончил курс, получил ученую степень и вышел в широкий мир, он в невероятно короткий срок покорил его — своей энергией, энтузиазмом, любовью к жизни и, конечно, пером. Еще в университете в роли редактора сатирического листка «Lampoon» («Насмешник») он показал себя мастером легкого и блестящего стиля. Не ограничиваясь сатирой, он писал романтические стихи, которые читал на студенческих вечеринках. Со временем гордость Портленда, выпускник престижного Гарварда, поэт и любимец женщин, Джон Рид всерьез увлекся писательством. Из-под его пера начали выходить драмы и рассказы. Литературное творчество привело Джона Рида в журналистику: он начал сотрудничать с изданиями левого политического направления — «New Review», «The Masses», «The Metropolitan Magazine». Издатели забрасывали молодого журналиста предложениями, крупные газеты все чаще заказывали ему обзоры важнейших событий зарубежной жизни. Тому, кто желал быть в курсе современной жизни, достаточно было следовать за Джоном Ридом, ибо всюду, где случалось что-нибудь значительное, неизменно появлялся он. Бунтарь по натуре, Рид всегда был там, где происходили стачки, забастовки и рабочие волнения. В 1912 г. он в бушующей Мексике, где на борьбу поднялась армия крестьян под командованием легендарного Панчо Вильи, в 1913 г. — в Патерсоне, где стачка текстильщиков перешла в открытое восстание. Весной 1914 г. Рид создал очерк «Война в Колорадо», в котором описал расправу над бастовавшими горняками в Ладлоу. Неслучайно чешско-австрийский писатель, антифашист Э. Э. Киш впоследствии назвал Джона Рида «журналистом на баррикадах».
С началом Первой мировой войны (1914–1918) Д. Рид поспевает всюду, где грохочут пушки. Опасность никогда его не пугала, напротив, она была его родной стихией. Молодой журналист всегда был в гуще событий, пробирался в запретные зоны, на передовые линии. Он пытался увидеть мировую войну с двух сторон — сначала глазами войск Антанты, а затем, перебравшись по другую сторону линии фронта, из немецких окопов. В момент вступления Америки в войну случилось так, что Риду сделали медицинскую операцию, в результате которой он лишился одной из почек. Врачи объявили его негодным для военной службы. «Потеря почки может освободить меня от службы в войне между двумя народами, — заявил он, — но она не освобождает меня от службы в войне между классами».
Джон Рид побывал в Италии, Франции, Англии, Германии, Греции, Сербии и в Российской империи, куда приехал в 1915 году и вскоре подвергся аресту за смелые разоблачения царского правительства.
В 1916 году Рид возвратился в США, где занялся редактированием революционного журнала «Массы». Но через год он снова поспешил в Россию, которая стояла на пороге революции. Казалось, уже в первых революционных стычках Петрограда американский журналист распознал приближение полномасштабной классовой войны.
В августе 1917 года вместе со своей женой, американской писательницей и журналисткой Луизой Брайант-Труллингер Джон Рид приехал в Петроград. Русская революция захватила его безраздельно! Большевики покорили американского бунтаря своей энергией и безоглядностью. Он писал о них с нескрываемой симпатией. Паспорт американского журналиста открывал ему двери по обе стороны баррикад. 25 октября 1917 года (в своей книге он использует даты по новому стилю и называет революцию Ноябрьской) Рид сначала проник в Зимний дворец, занятый юнкерами, а в конце дня он уже снова был здесь в составе красногвардейцев, идущих на штурм Зимнего. Он был вездесущ: на многочисленных митингах, на заседаниях различных комитетов, съездов, в Смольном и в Таврическом дворцах; встречался с Лениным, Троцким, Каменевым, с правыми и левыми… Обо всем этом он напишет в своей знаменитой книге «Десять дней, которые потрясли мир».
Материал для нее он собирал повсюду и какой только мог отыскать — комплекты газет, прокламаций, брошюр и плакатов. К плакатам он питал особенную страсть. Каждый раз, когда где-либо появлялся новый плакат, он, не задумываясь, срывал его со стены. В те дни плакаты печатались в таком множестве и с такой быстротой, что трудно было найти для всех место: эсеровские, меньшевистские и большевистские плакаты наклеивались один на другой, так что однажды Рид отодрал пласт в шестнадцать плакатов один под другим. Его друг и коллега А. Р. Вильямс, с которым Д. Рид работал в Бюро революционной пропаганды при Наркоминделе, вспоминал: «Ворвавшись в мою комнату и размахивая огромной бумажной плитой, он воскликнул: „Смотри! Одним махом я сцапал всю революцию и контрреволюцию!“».
«Десять дней, которые потрясли мир» Джон Рид написал уже в Америке, куда вернулся весной 1918 г. Книга была создана в рекордно короткий срок — менее чем за месяц: Рид работал целыми сутками. В предисловии к книге он писал: «В борьбе мои симпатии не были нейтральны. Но, рассказывая историю тех великих дней, я старался рассматривать события оком добросовестного летописца, заинтересованного в том, чтобы запечатлеть истину…Эта книга — сгусток истории, истории в том виде, в каком я наблюдал ее. Она не претендует на то, чтобы быть больше чем подробным отчетом о Ноябрьской революции, когда большевики во главе рабочих и солдат захватили в России государственную власть и передали ее в руки Советов. Большевики, представляется мне, — это не разрушительная сила, а единственная в России партия, обладающая созидательной программой и достаточной властью, чтобы провести ее в жизнь. Что бы ни думали иные о большевизме, неоспоримо, что русская революция есть одно из величайших событий в истории человечества, а возвышение большевиков — явление мирового значения. Точно так же, как историки разыскивают малейшие подробности о Парижской коммуне, так они захотят знать всё, что происходило в Петрограде в ноябре 1917 г., каким духом был в это время охвачен народ, каковы были, что говорили и что делали его вожди. Именно об этом я думал, когда писал настоящую книгу».
Опубликовать книгу, в которой необычно ярко и сильно были описаны первые дни революционных событий в России, оказалось сложно: несколько копий рукописей были конфискованы. Но в марте 1919 года ее все же удалось выпустить. На первом экземпляре Джон Рид написал: «Моему издателю Горацио Ливрайту, едва не разорившемуся при печатании этой книги». Отважный Ливрайт был единственным в Нью-Йорке, кто решился на публикацию «Десяти дней». Книга, имевшая всемирный резонанс, была высоко оценена В. И. Лениным: «Прочитав с громаднейшим интересом и неослабевающим вниманием книгу Джона Рида „Десять дней, которые потрясли мир“, я от всей души рекомендую это сочинение рабочим всех стран. Эту книгу я желал бы видеть распространенной в миллионах экземпляров и переведенной на все языки, так как она дает правдивое и необыкновенно живо написанное изложение событий, столь важных для понимания того, что такое пролетарская революция, что такое диктатура пролетариата».
Книга о первых днях Октябрьской революции стала самым известным произведением Джона Рида. Может показаться странным, что подобную книгу о России смог написать иностранец, американец, не знающий языка народа, его быта… Но Рид не был сторонним равнодушным наблюдателем, он был страстным революционером, видевшим глубокий смысл в тех событиях. Это понимание дало ему ту остроту зрения, без которой нельзя было описать происходящее. Сейчас, спустя многие годы после Октябрьских событий, которые перевернули жизнь России, а затем и всего мира, можно по-разному относиться к «Десяти дням, которые потрясли мир», но истинно одно: книга написана искренне, ее автор свято верил в светлое будущее человечества. Отсюда его убеждение, что «русская революция есть одно из величайших событий в истории человечества, а возвышение большевиков — явление мирового значения». Вполне возможно, проживи Джон Рид дольше 33 лет, он бы разочаровался в большевистском перевороте, но ему не суждено было узнать ни о процессах 1937–1938 гг. в СССР, ни о сталинских лагерях, ни о трагедии всего народа.
После выхода своей книги Джон Рид совершил около двадцати агитационных поездок по Америке, выступая с пламенными речами на бесчисленных массовых собраниях в защиту Октябрьского переворота в России. Весной 1919 года он был избран редактором новой газеты «New York Communist». В августе — сентябре этого же года Рид принял участие в создании Коммунистической рабочей партии США, образовавшейся из отколовшегося левого крыла Социалистической партии. Осенью 1919 года «неистовый репортер» тайно приехал в Россию, работал в Москве, в Коминтерне, собирал материалы для новой книги, посвященной уже послеоктябрьскому периоду. В июле 1920 года он принял участие в работе II конгресса Коминтерна. Вскоре после этого «певец революции» Джон Рид заболел сыпным тифом и 19 октября 1920 года скончался. Ходили упорные слухи, что он был отравлен. Похоронен Джон Сайлас Рид у Кремлевской стены, где большевики хоронили самых преданных своих соратников. Над его могилой воздвигнут памятник в виде гранитной глыбы, на которой высечена лаконичная надпись: «Джон Рид, делегат III Интернационала, 1920».
В последние годы интерес к личности американского журналиста снова возрос, но сегодня его безупречная биография ставится некоторыми исследователями под сомнение. Так, например, историк из США Энтони Саттон пришел к сенсационному выводу, что Джон Рид, скорее всего, был «двойным агентом» — как Кремля, так и Уолл-стрит или же посредником между ними. С точки зрения Саттона, иначе трудно объяснить столь пристальное и благожелательное внимание весьма влиятельных в США лиц к обычному журналисту, одному из лидеров компартии США — на начальном этапе ее создания — и активному члену Исполкома Коминтерна. Не может не удивлять, отмечает историк, что как только Рид попадал в ту или иную передрягу, которых в его жизни случалось немало, тут же за него начинали хлопотать лица, которые, согласно общепринятой логике, за человека, откровенно сочувствующего большевикам, беспокоиться никак не могли. Судя по данным Саттона, тесная связь с крупным американским капиталом и Белым домом возникла у Джона Рида еще во времена мексиканской революции. Во всяком случае, пишет Саттон, «когда во время Первой мировой войны журналиста задержали еще в царской России с рекомендательными письмами из Бухареста, которые он вез антироссийски настроенным лицам в Галицию, за него вступилась не только редакция его родного журнала „Метрополитэн“, что вполне естественно, но и хозяева издания — крупнейшие банкиры США, после чего Рид был немедленно отпущен на свободу». Саттон свидетельствует, что в архиве американского Госдепартамента хранятся документы о неоднократных арестах и задержаниях Джона Рида (в Норвегии, Финляндии) и дальнейших его освобождениях после вмешательства журнала «Метрополитэн» и Госдепа США, а также Уильяма Франклина Сэндса, который являлся исполнительным секретарем «Америкэн Интернэшнл Корпорейшн» и был весьма влиятельной особой в деловом мире Америки. Наиболее вероятной гипотезой, с точки зрения Э. Саттона, является то, что «Джон Рид был в действительности агентом Моргана — возможно, лишь наполовину знающим о своей двойной роли, — что его антикапиталистические статьи поддерживали ценный миф о том, что все капиталисты находятся в постоянной вражде со всеми социалистическими революционерами».
Историкам сложно выяснить правду, но, вероятно, придется это сделать. Тем более, что, помимо изысканий Саттона, появляются и другие работы о жизни Джона Рида. Например, о том, что в архивах компартии США якобы хранятся свидетельства активного участия Джона Рида в отмывании денег, которые Россия пересылала в Америку. Так что на вопрос о том, кто же в действительности похоронен у Кремлевской стены на Красной площади в Москве — пламенный коммунист, агент американских магнатов или «двойной агент», — историки не дали точного ответа и продолжают об этом спорить.
Кто же стрелял в Ленина?
В злосчастном для В. И. Ленина 1918 году на него покушались несколько раз. Несмотря на прекращение войны, политическая ситуация в России продолжала ухудшаться и к лету 1918 года обострилась до предела. К этому времени в Архангельске высадились английские и американские войска, на Урале и в Поволжье восстал чехословацкий корпус, в Самаре образовалось контрреволюционное правительство из бывших членов Учредительного собрания, на Дону и Кубани белые генералы Краснов и Каледин формировали полки и дивизии из казаков и офицеров. А тут еще Украина, Белоруссия и Прибалтика, захваченные германскими войсками, создали свои контрреволюционные правительства. В условиях набиравшей обороты Гражданской войны территория страны, подвластная большевикам, с каждым днем сокращалась. Назревал очередной кризис власти, и они пытались сделать все, чтобы ее не потерять. Настроение, царившее в большевистских верхах в ту пору, наиболее точно охарактеризовал Л. Троцкий: «Собственно, мы уже мертвы, но еще нет никого, кто мог бы нас похоронить». Эта обстановка как нельзя лучше благоприятствовала силам контрреволюции, чтобы взять реванш и осуществить давно задуманный план устранения самой яркой и значимой в правительстве большевиков фигуры — В. И. Ленина.
Первая попытка покушения на вождя революции произошла через полтора месяца после захвата большевиками власти в Петрограде, когда он вместе с М. И. Ульяновой, швейцарским социал-демократом Ф. Платтеном и шофером автомобиля Т. Гороховским возвращался с митинга в Михайловском манеже. В 19.30 на Симеоновском мосту машина была обстреляна. Ф. Платтен успел пригнуть Владимира Ильича к сиденью и закрыл его своим телом. Никто из пассажиров не пострадал. Ни задержать, ни тем более установить личности стрелявших чекистам не удалось. Впоследствии выяснилось, что группа покушавшихся состояла из 12 человек, которым удалось скрыться. Они бежали в Новочеркасск — центр будущего белогвардейского движения. Организатором покушения был князь Д. И. Шаховской.
Вскоре стало известно о новой попытке расправиться с Лениным. В середине января того же года явившийся на прием к управляющему делами Совнаркома В. Д. Бонч-Бруевичу солдат Спиридонов сообщил, что ему было поручено выследить, а затем захватить или убить Владимира Ильича. За это ему было обещано вознаграждение в 20 тысяч золотых рублей. Эта явка с повинной помогла чекистам раскрыть заговор, целью которого должно было стать покушение на Ленина, готовившееся петроградским «Союзом георгиевских кавалеров». Многие участники заговора были арестованы, но до суда дело не дошло, так как по просьбе арестованных их отправили на фронт.
Соратники Ильича неоднократно упрекали его за то, что он подвергает себя опасности, отказываясь от охраны. Даже после покушения его охраняли только считанные дни, а потом он настоял на том, чтобы сопровождение отменили, и по-прежнему ходил и ездил везде без телохранителей. И, как оказалось, напрасно… 30 августа 1918 года произошло новое покушение, единственное, достигшее своей цели: Ленин был ранен двумя пулями. В покушении на него обвинили эсерку Фанни Каплан.
Судьба Фанни Ефимовны Каплан (настоящее имя — Фейга Хаимовна Ройдман) весьма примечательна и драматична. Родилась она в 1890 году в Волынской губернии в многодетной еврейской семье. Отец ее работал учителем в еврейской начальной школе, так что особого достатка в семействе не было. Начальное образование Фанни получила дома, от отца. А дальше, с началом революции 1905–1907 годов, началась ее куцая и несуразная революционная биография. Фанни Каплан она стала в 16 лет, когда при аресте полиция обнаружила у нее фальшивый паспорт на это имя. Именно под ним она пошла на каторгу и вошла в историю революционного движения. (До этого примкнувшая к анархистам девушка была известна как Дора.) Ее первым и, пожалуй, последним заданием в среде анархистов было убийство киевского генерал-губернатора, выполнить которое ей так и не удалось. За него она и попала на каторгу.
А дело было так. Вечером 22 декабря 1906 году в одном из номеров 1-й купеческой гостиницы на Подоле в Киеве прогремел взрыв. В этом номере уже три дня проживали Фанни и ее кавалер. Мужчина после взрыва исчез, а девушку задержали. При обыске у нее обнаружили браунинг, чистый бланк паспортной книжки и фальшивый паспорт на имя Каплан. При взрыве она получила легкие ранения руки, ягодицы и левой ноги. Назвать свое настоящее имя новоявленная террористка отказалась и 30 декабря 1906 году под фамилией Каплан предстала перед военно-полевым судом. Приговор был жестокий — смертная казнь. Но поскольку Фанни была несовершеннолетней, его заменили пожизненной каторгой за хранение взрывчатых веществ «с противною государственной безопасности и общественному спокойствию целью». Сначала, до 1911 года, она содержалась в Мальцевской каторжной тюрьме.
Молодая девушка и представить себе не могла, что в тюрьме может быть так тяжело. Летом 1908 года у нее вдруг произошло непонятное для всех расстройство зрения. После страшных головных болей Фанни полностью ослепла. Через три дня зрение вернулось, но вскоре припадок повторился, и она утратила зрение надолго. Прежде довольно бодрая, она замкнулась в себе, отказалась от прогулок и даже обсуждала с некоторыми сокамерницами способы самоубийства. Администрация тюрьмы, ранее считавшая, что Фанни симулирует, теперь поместила ее в тюремный лазарет, где она под присмотром надзирательниц находилась почти весь 1910 год. Никто не мог понять причин случившегося. Некоторые считали, что это результат черепно-мозговой травмы, полученной при взрыве бомбы в 1906 году. Может быть, и так, но здесь стоит вернуться в тот год и к тому человеку, который скрылся после взрыва.
Дело в том, что после осуждения Каплан полиция не закрыла дело о взрыве. Она разыскивала проживавшего у нее в номере по фальшивому паспорту на имя Зельмана Тома то ли румына, то ли выходца из Бессарабии, который уже находился в розыске после ограбления вооруженной бандой магазина в Кишиневе. Еще раз он отличился там же при ограблении банкирской конторы. В подпольных кругах его знали под кличками Сашка-белогвардейщик, Реалист, 3. Тома, Я. Шмидман. Человек этот являлся членом Южнорусской группы анархистов-коммунистов. В 1908 году его все же арестовали в Одессе. При задержании он оказал вооруженное сопротивление и ранил двух городовых и сторожа. Трех участников банды приговорили к повешению, а Шмидмана (под таким именем он предстал перед судом) как несовершеннолетнего — к тюремному заключению сроком на 12 лет. Через четыре месяца тюрьмы он вдруг неожиданно дал показания о взрыве в Киеве, подчеркнув, что Ф. Каплан не причастна к случившемуся и что бомбу принес он. Однако проверка его показаний затянулась, а затем и вовсе прекратилась. Тогда Шмидман задумал вооруженный побег, но он не удался. Интересно, что при обыске в его камере были обнаружены две упаковки цианистого калия и шифрованная переписка. Вполне возможно, что Фанни узнала о признании своего друга и рассчитывала на изменение своей судьбы. Когда же этого не произошло, у нее и начались непонятные для всех припадки, которые довели до потери зрения: очевидно, охватило отчаяние и чувство обреченности.
В 1911 году «бессрочницу» Каплан из Мальцевской тюрьмы отправили в Акатуй, на Нерчинскую каторгу — самую страшную в России. И не просто отправили, а в ручных и ножных кандалах. В Акатуе она познакомилась с известной революционеркой Марией Спиридоновой и под ее влиянием из анархистки превратилась в эсерку. Однако вскоре незрячую узницу поместили в лазарет, где находились больные прогрессивным параличом, слабоумием и скоротечной чахоткой. Здесь уже было не до идей: полная безысходность. Положение стало меняться с 1912 года, когда врач, инспектировавший пенитенциарные учреждения Нерчинского края, осмотрел Фанни и, увидев, что ее зрачки реагируют на свет, посоветовал перевести Каплан в Читу. В следующем году в связи с 300-летием дома Романовых пребывание Фанни на каторге сократили до 20 лет, а затем положили ее в специальную лечебницу, где ее зрение стало улучшаться. Родители Каплан к тому времени эмигрировали в США, а она оставалась на каторге до Февральской революции 1917 года.
После освобождения Фанни некоторое время жила в Чите, а в апреле переехала в Москву. Здоровья не было, зрение не восстанавливалось. Товарищи по партии эсеров отправили ее подлечиться в Евпаторию, где Временное правительство, проявив заботу о жертвах царизма, открыло санаторий для бывших политкаторжан. Затем она приехала в Харьков, в клинику известного офтальмолога Л. Л. Гиршмана, где ей была сделана операция. Здесь Каплан и застало известие об Октябрьском большевистском перевороте. Из Харькова Фанни вновь переехала в Крым и некоторое время вела в Симферополе курсы по подготовке работников волостных земств.
А дальше была Москва. Как попала туда Каплан и чем занималась до 30 августа 1918 года, неизвестно. Здесь, пожалуй, уместно будет опять упомянуть о ее дружке по киевскому делу — Я. Шмидмане. В марте 1917 года он вышел из тюрьмы. Оказалось, что его настоящее имя — Виктор Гарский, родом он из молдавского местечка Ганчешты (ныне Котовск). После большевистского переворота этот бывший анархист вдруг стал комиссаром продотряда в Тирасполе и до 28 августа 1918 года находился в одном из одесских госпиталей на излечении после ранения. Здесь он пытался восстановить свои прежние связи, а 28 августа, оставив относительно сытую Одессу, вдруг рванул в Москву. До покушения на Ленина оставалось 48 часов. В Киеве Тарскому пришлось задержаться из-за каких-то проволочек в российском генеральном консульстве в Украине. Так что в Москву он приехал только после 17 сентября и сразу попал на прием к Я. М. Свердлову. Но так ли просто было попасть на прием к самому Председателю ВЦИК, к главе государства? Дальше — больше. Сразу последовало назначение Тарского комиссаром Центрального управления военных сообщений и вступление в РКП(б) без кандидатского стажа. Интересно, за какие это заслуги? Пережив все невзгоды и репрессии, Гарский благополучно дожил до 1956 года.
Но вернемся к августу 1918 года, когда произошло покушение на вождя мирового пролетариата. По официальной версии следствия, обстоятельства преступления выглядели следующим образом. В тот день, несмотря на то, что Московским комитетом партии большевиков было принято решение о том, чтобы Владимир Ильич временно воздержался от участия в массовых собраниях, он решил выступить сразу на двух митингах: перед рабочими в Басманном и Замоскворецком районах столицы. В обширном гранитном цехе бывшего завода Михельсона Ленин появился не позднее 18.30 вечера и, как всегда, без охраны. Его водитель С. К. Гиль развернул машину и поставил ее в десяти шагах от входа в цех. Обо всем, что произошло позднее, известно в основном по его показаниям. Он рассказал, что, в то время как начался митинг, к нему приблизилась женщина в коротком жакете, с портфелем в руке. Гиль смог хорошо рассмотреть ее и впоследствии составить довольно подробный портрет и точно передать содержание разговора с ней: «Молодая, худощавая, с темными возбужденными глазами, она производила впечатление не вполне нормального человека. Лицо ее было бледно, а голос, когда она заговорила, едва заметно дрожал. „Что товарищ Ленин, кажется, приехал?“ — „Не знаю, кто приехал“, — ответил я… „Как же это? Вы шофер и не знаете, кого везете?“ — „А я почем знаю? Какой-то оратор — мало ли их ездит, всех не узнаешь“, — ответил я спокойно. Я всегда соблюдал строжайшее правило: никогда никому не говорить, кто приехал, откуда приехал и куда поедем дальше. Она скривила рот и отошла от меня. Я видел, как она вошла в помещение завода».
Когда Ленин закончил речь и пошел к выходу из цеха, дорогу ему преградил сначала темноволосый юноша лет 16 в гимназическом пальто, который подал вождю записку. Тот ее взял и пошел дальше. Вместе с Лениным из цеха выходила большая группа рабочих.
Водитель завел машину, и через несколько минут во дворе появились люди, впереди которых шел Ильич, оживленно беседуя с рабочими. В двух-трех шагах от машины он остановился, продолжая разговор с двумя женщинами. Еще две женщины стояли рядом. Когда Ленин собирался сделать последние шаги к подножке машины, вдруг раздался выстрел. Люди, шедшие за ним, бросились врассыпную с криком: «Стреляют!» Началась паника. Водитель Гиль вспоминал: «Моментально повернул я голову по направлению выстрела и увидел женщину — ту самую, которая час назад расспрашивала меня о Ленине. Она стояла с левой стороны машины, у переднего крыла, и целилась в грудь Владимира Ильича. Раздался еще один выстрел». Ленин был ранен и упал на землю возле автомобиля. А водитель с наганом в руках бросился к стрелявшей женщине и прицелился в нее. Но кругом было очень много народа, и он не решился выстрелить. Тем временем женщина бросила браунинг ему под ноги и метнулась в толпу, а водитель склонился над раненым вождем.
Покушение произошло настолько внезапно, что от растерянности и испуга рабочие побежали к заводским воротам с криками: «Ленина убили! Ленина убили!» В этих условиях стрелявшей женщине было легко скрыться в толпе. Но ее все же вскоре задержали. Выбежавший на Серпуховку, по которой в одиночку и группами мчались перепуганные люди, помощник военного комиссара 5-й Московской пехотной дивизии С. Батулин остановился возле трамвайной стрелки. Его внимание привлекла стоявшая около дерева странная женщина с портфелем и зонтиком в руках. По его словам, странность состояла в том, что «она имела вид человека, спасающегося от преследования, запуганного и затравленного». В свидетельских показаниях комиссар указал следующее: «Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: „А зачем вам это нужно?“ Тогда я, обыскав ее карманы и взяв портфель и зонтик, предложил идти за мной. В дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: „Зачем вы стреляли в тов. Ленина?“, на что она ответила: „А зачем вам это нужно знать?“, что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина. Задержанную повели обратно на завод, где возмущенные рабочие едва не учинили над ней самосуд. Она закрыла лицо рукой, но ей сказали: „Нечего закрываться, умела стрелять, умей и людям в лицо смотреть“».
Активисты завода вызвали заводскую машину и доставили задержанную в Замоскворецкий военный комиссариат, где ее тщательно обыскали. В присутствии председателя Московского трибунала А. Дьяконова, комиссара Замоскворечья И. Косиора, комиссаров И. Пиотровского и С. Батулина, а также рабочего-михельсоновца А. Уварова она сделала официальное заявление: «Я — Фанни Ефимовна Каплан. Под этим именем отбывала каторгу в Акатуе. На каторге пробыла 11 лет. Сегодня я стреляла в Ленина. Я стреляла по собственному побуждению. Я считаю его предателем революции. Ни к какой партии не принадлежу, но считаю себя социалисткой». На вопросы о том, сколько раз выстрелила, какой системы ее пистолет, кто ее знакомые, были ли у нее сообщники и каковы ее политические взгляды, она отказалась отвечать. Не пожелала и подписать протокол (он был подписан Батулиным, Пиотровским и Уваровым, как свидетелями). По окончании допроса Каплан отправили на Лубянку в ВЧК.
Первый допрос в ВЧК проводил Нарком юстиции Д. И. Курский. Поздно ночью к нему присоединился член коллегии Комиссариата юстиции Козловский. На этом допросе Каплан держала себя растерянно, находилась в подавленном состоянии, производила впечатление нервно-возбужденного, истеричного человека, говорила несвязно. Свою причастность к партии эсеров и петербургским убийствам Володарского и Урицкого отрицала. Допрос ее (в нем участвовали заместитель председателя ВЧК Я. X. Петерс и заведующий отделом ВЧК Н. Скрипник) продолжался до половины третьего утра. Каплан упорно отказывалась отвечать на вопросы о том, по чьему поручению она выполнила этот акт, какая парторганизация стояла за ее спиной и кто был ее сообщником. Лишь на второй день она объявила, что причисляет себя к эсерам группы В. Чернова. На последующих допросах обвиняемая заявила, что решение о покушении на Ленина она приняла еще в феврале 1918 года в Симферополе, что она отрицательно относится к захвату большевиками власти, стоит за созыв Учредительного собрания (разогнанного большевиками), считает Ленина предателем революции, уверена, что его действия «удаляют идею социализма на десятки лет». Однако все это были только слова, а вот с доказательствами, как выяснится позднее, у следствия было туговато.
Прежде всего, следует упомянуть о неразберихе с орудием преступления. 2 сентября рабочий А. В. Кузнецов принес в ВЧК якобы найденный им «тот» револьвер. В нем не хватало трех патронов. Через год в ВЧК поступил донос на сотрудницу этой организации Зинаиду Легонькую. В нем говорилось о том, что это именно она стреляла в Ленина. Действительно, Легонькая после покушения была возле завода Михельсона. Она же участвовала в обыске Каплан. Но ведь оружия тогда не нашли! А теперь после обыска на квартире Легонькой нашли. Объяснение, которое она дала, представляется довольно диким для сотрудницы ВЧК. Легонькая заявила, что нашла браунинг в портфеле Каплан и решила оставить себе на память, как сувенир. Трудно себе представить, что должны были с ней тогда сделать за это. Действительно трудно: ее… отпустили.
1 сентября 1918 года «Известия ВЦИК» сообщили: «Из предварительного следствия выяснено, что арестованная, которая стреляла в товарища Ленина, состоит членом партии правых социалистов-революционеров черновской группы. Она упорно отказывается давать сведения о своих соучастниках и скрывает, откуда получила найденные у нее деньги… Из показаний свидетелей видно, что в покушении участвовала целая группа лиц, так как в момент, когда тов. Ленин подходил к автомобилю, он был задержан под видом разговоров несколькими лицами. При выходе был устроен затор публики. Принимаются все меры к выяснению всех обстоятельств дела. Задержано несколько человек». Действительно по делу о покушении были арестованы и доставлены в ВЧК для допроса 14 человек. Всех их затем оправдали и освободили.
В следственном деле есть показания 17 свидетелей. Однако ни один из них категорически не смог утверждать, что в Ленина стреляла Каплан. Хотя все они заявляли, что стреляла женщина. Но ведь первый вопрос, который задал после покушения Владимир Ильич своему водителю, был таким: «Его поймали?» Возможно, он видел, что в него стрелял мужчина? Как ни странно, но никто из свидетелей не запомнил и лица преступницы или преступника…
После первых допросов на Каплан перестали смотреть как на организатора покушения. Это вытекало из содержания вопросов, которые ей задавали. Однако ее упрямо выставляли террористкой-одиночкой. Вполне возможно, что она не стреляла, но также возможно, что она действительно участвовала в этом деле. Только роль ее была иной. Скорее всего Каплан должна была отслеживать перемещения Ленина в тот день, чтобы знать наверняка, будет ли выступать он на митинге, и передать сообщение исполнителям. По собственным показаниям Фанни, она приехала «на митинг часов в восемь». Именно тогда многочисленные свидетели и видели эту странную, а потому легко запоминающуюся женщину. Но кто же являлся организатором теракта? Следствие на этот вопрос ответа не дало. 31 августа был проведен последний допрос Каплан на Лубянке.
Утром 3 сентября на Лубянку явился комендант Кремля П. Мальков с предписанием перевести Ф. Каплан в полуподвальную комнату Кремля, тщательно охраняемую латышскими стрелками. А через несколько часов секретарь ВЦИК Аванесов вручил Малькову постановление ВЧК о расстреле Каплан и сказал ему, что это нужно сделать немедленно. Было принято решение произвести расстрел в тупике двора Автоброневого отряда. Приговор привели в исполнение в четыре часа дня 3 сентября 1918 года. Но после этого встал вопрос о том, что делать с телом расстрелянной? За ответом на него обратились к Я. Свердлову. Мальков вспоминал: «Яков Михайлович медленно поднялся и, тяжело опустив руки на стол, будто придавив что-то, чуть поддавшись вперед, жестко, раздельно произнес: „Хоронить Каплан не будем. Останки уничтожить без следа“». Во исполнение этого приказа тело террористки было облито бензином и сожжено в железной бочке в Александровском саду. Как утверждает Мальков, свидетелем этого стал известный поэт Демьян Бедный, который жил как раз над Автоброневым отрядом. Он прибежал по черной лестнице на шум моторов нескольких грузовиков и сразу понял, что происходит.
Столь быстрое развитие событий и внешняя простота дела породили мощный всплеск возмущения среди рабочих. По сути, настоящего расследования преступления не было. Главной вещественной уликой его стал пистолет, признанный после коллективного осмотра чекистами орудием покушения. Его принес один из рабочих, присутствовавших на митинге, после того как прочитал объявление ЧК о розыске оружия, из которого стреляли в Ленина. Ни дактилоскопической, ни баллистической экспертизы пистолета не проводилось: столь скоротечному следствию и так все представлялось предельно ясным. В протоколах допросов часто фигурировали такие фразы, как «кто-то сказал», «крикнули», но никаких попыток установить этих лиц не было. Опрос присутствовавших на митинге не проводился. Похоже, что следствие вполне устраивало признание Ф. Каплан в том, что она действовала одна.
Впоследствии даже Я. X. Петерс говорил, что история этого покушения на В. И. Ленина была довольно темной. Член ВЦИК В. Э. Кингисепп, возглавлявший следствие, жаловался на то, что ему мешают работать: необходимые документы поступали с большим опозданием, следственный эксперимент во дворе завода Михельсона проводили сами чекисты, изображая Ленина и Каплан, неизвестно для чего «на помощь следствию» из Екатеринбурга прибыл палач царской семьи Я. Юровский с помощниками. Впоследствии из «дела Каплан» будут кем-то вырезаны несколько страниц. Особенно много вопросов связано с пистолетом, из которого якобы стреляли в Ильича. Специалистов удивило несоответствие меток от пуль на пальто вождя с местами его ранения. Когда же сравнили пули, извлеченные при операции в 1922 году и при бальзамировании тела Ленина в 1924 году, выяснилось, что они не из одного пистолета.
Впервые хотя бы некоторый свет на эту историю пролила брошюра «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг.», вышедшая в феврале 1922 года за рубежом. Ее автором являлся бывший начальник Центрального летучего боевого отряда партии эсеров и руководитель террористической группы Г. Семенов (Васильев). В книге подробно описаны вопросы, связанные с подготовкой покушения на Ленина: слежка, состав групп, исполнители, дислокация агентов на митингах, средства связи и конспиративные явки. Выяснилось, что исполнителями покушения намечались Коноплева, Каплан, Федоров, Усов и Козлов, а непосредственно на заводе Михельсона действовали Каплан и рабочий Новиков. После покушения, боясь ответного террора со стороны большевиков, ЦК партии эсеров выступил с заявлением о своей непричастности к этому акту. Рядовых боевиков-эсеров это заявление возмутило.
Более обстоятельное изучение всех обстоятельств дела о покушении на В. И. Ленина началось только в 90-х годах XX века. 19 июня 1992 года Генеральная прокуратура России по заявлению ульяновского писателя Авдонина и с учетом большого общественного интереса к этому делу начала проверку обоснованности расстрела Фанни Каплан. Она длилась четыре года и была закончена в 1996 году, но на многие вопросы следствие так и не смогло дать убедительного ответа. Например, установлено, что выстрелы были действительно произведены из семизарядного браунинга, найденного на месте преступления. В его патроннике оставалось четыре патрона, то есть из него было произведено три выстрела. Но тогда непонятно, каким образом на месте преступления оказались четыре стреляные гильзы. Значит, стрелявших было двое? Шофер Ленина в одних показаниях говорит, что опознал в покушавшейся Ф. Каплан, в других — что видел только женскую руку с браунингом после первого выстрела. Но была ли это рука Каплан? Помощник военного комиссара С. Н. Батулин тоже оставил противоречивые показания. Из них непонятно, где он задержал террористку — то ли во дворе завода, то ли на Серпуховке, то есть в действительности никто из дававших показания не видел покушавшегося, а сам Ленин, как свидетельствует его вопрос, видел, что стрелял мужчина.
Мало кому известно, что с 8 июня по 7 августа 1922 года в Колонном зале Москвы проходил судебный процесс над правыми эсерами, который проводил Верховный революционный трибунал РСФСР. О нем подробно поведали 92 тома судебных материалов, недавно рассекреченных ФСБ России. Следственное дело Ф. Каплан фигурировало на нем как «вещественное доказательство» террористической деятельности эсеров. Так вот, на процессе были названы имена истинных участников покушения на В. И. Ленина. Это были Г. И. Семенов, который организовал слежку за Ильичем и направил убийц на завод, и его боевая подруга Л. В. Коноплева. Именно она предложила ЦК партии эсеров осуществить покушение на большевистского вождя, предлагая себя в качестве исполнительницы. В подготовке его участвовали также эсеры Тесленко, Усов и Ефимов. Сегодня историки полагают, что стрелять в вождя революции могли Л. Коноплева, 3. Легонькая, В. Новиков и А. Протопопов. Правда, убедительных данных, что это сделал кто-то из них, пока тоже нет. На допросах в НКВД в декабре 1937 года В. Новиков признался лишь в одном: он показал Каплан Ленина, а сам во двор завода не заходил и ждал «результатов» на улице.
Загадочной фигурой остается А. Протопопов. Сведений о нем очень мало. Известно лишь, что он был матросом, эсером, в июне 1918 года стал заместителем командира ВЧК, а 6 июля активно поддержал выступление лидеров своей партии. Когда Ф. Э. Дзержинский приехал в отряд для ареста Блюмкина, именно Протопопов ударил и обезоружил «железного Феликса». После покушения 30 августа 1918 года было «задержано несколько лиц», среди которых был и он. Так что не исключена возможность того, что во дворе завода могли находиться настоящие боевики, такие как Коноплева и Протопопов, имевшие оружие. И тогда становится понятным происхождение четырех стреляных гильз. Интересно, что Протопопов в ночь на 31 августа сразу же был расстрелян. Почему так быстро и за что? Это так и осталось загадкой…
Интересен и приговор суда над правыми эсерами. Все участники покушения на Ленина были оправданы, чего нельзя сказать об остальных подсудимых — членах партии правых эсеров. Семенова, Коноплеву и Усова, как «добросовестно заблуждавшихся» при свершении ими тяжких преступлений, полностью освободили от наказания. А затем они… вступили в ряды РКП(б).
В частности, Коноплева впоследствии работала в 4-м управлении штаба РККА, а потом ушла на преподавательскую работу: учила оперативных работников ГПУ подрывному делу. Семенов занялся выполнением тайных поручений военной разведки в Китае, дослужился до ранга бригадного комиссара. И только в 1937 году и Семенов, и Коноплева, и Усов будут расстреляны. Видимо, с их смертью ушла в могилу и тайна о том, кто же все-таки стрелял в Ленина.
Ныне отдельные исследователи в качестве рабочей гипотезы выдвигают наличие «кремлевского заговора», в котором якобы был замешан тогдашний Председатель ВЦИК Я. М. Свердлов. Он будто бы жаждал действия и власти. Но разве ему, являвшемуся правой рукой Ленина, первому главе Советского государства и руководителю секретариата ЦК РКП(б) было этой власти недостаточно? Яков Михайлович был первым руководителем ВЧК, причем не менее жестким, чем его преемник Феликс Дзержинский. Летом 1918 года он стал одним из организаторов подавления мятежа левых эсеров, действуя при этом решительно и беспощадно. На заседаниях ВЦИК Свердлов постоянно требовал: «Репрессии усилить!» Именно он склонил Ленина к решению о расстреле царской семьи. После покушения на вождя он подписал резолюцию ВЦИК о массовом «красном терроре» против буржуазии. В это же время он замещал раненого Ленина на заседании СНК, участвовал в организации Красной армии, работе Коминтерна. Вынужденное отсутствие Ленина в Кремле придавало Свердлову уверенности: «Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича все-таки справляемся», — говорил он с гордостью Бонч-Бруевичу. Именно эту фразу теперь ставят ему в вину и намекают на его причастность к попытке устранения Ленина. Однако самому Свердлову, как считают историки, она обошлась очень дорого. Вскоре после выздоровления Ленина и их беседы с глазу на глаз Яков Михайлович внезапно умер — якобы от «испанки». Что ж, не следует идеализировать отношения, сложившиеся в верхушке большевистской партии. Дорвавшись до власти, «пламенные революционеры» вели себя, как пауки в банке. Об этом свидетельствует вся история коммунистического режима.
Но самым показательным доказательством участия Свердлова в заговоре является то, что 30 августа 1918 года он продиктовал телеграмму о покушении на Ульянова-Ленина раньше, чем прозвучали выстрелы. Эта телеграмма-обращение ВЦИК была принята в 22 часа 40 минут, т. е за 20 минут до случившегося, и в ней, между прочим, говорилось: «Несколько часов тому назад совершено злодейское покушение на тов. Ленина». Далее в обращении однозначно утверждалось: «Мы не сомневаемся в том, что и здесь будут найдены следы эсеров…» А ведь Каплан к тому времени еще даже не арестовали и никаких допросов произведено не было.
Сразу же после покушения раненого Ленина привезли в Кремль. Туда же вскоре приехал и Свердлов. Вот что о своем разговоре с ним тогда вспоминала Крупская: «Около вешалки стоял Яков Михайлович Сверлов, и вид у него был какой-то серьезный и решительный. Взглянув на него, я решила, что все кончено. „Как же теперь будет?“ — обронила я. „У нас с Ильичем все сговорено“, — ответил он. „Сговорено, значит, кончено“, — подумала я. Я вошла в нашу спальню. Ильичева кровать была выдвинута на середину комнаты, и он лежал на ней бледный, без кровинки в лице. Он увидел меня и тихим голосом сказал минуту спустя: „Ты приехала, устала. Поди ляг“. Слова были несуразны, глаза говорили совсем другое: „Конец“».
Конечно, фраза Я. Свердлова о том, что «все сговорено», могла свидетельствовать лишь об одном. Видимо, после гибели Володарского и Урицкого лидеры большевиков прекрасно понимали, что в любой момент они могут стать следующей мишенью. Соратники заранее обсудили, что нужно делать, если с кем-то из них произойдет непоправимое. И в этой ситуации они считали «красный террор» единственным ответом контрреволюции. Может, именно эта договоренность о терроре и подтолкнула Свердлова к мысли организовать покушение.
Кстати, о ранениях В. И. Ленина. Первым его осмотрел и оказал первую помощь врач А. Н. Винокуров. Вот что он вспоминал: «Одна пуля раздробила Владимиру Ильичу плечевую кость, произведя перелом кости. Другая пуля вошла сзади со стороны лопатки, пробила легкое, вызвав сильное кровотечение в плевру, и засела спереди шеи под кожей. Особенно опасно было второе ранение. Пуля прошла мимо самых жизненных центров: шейной артерии, шейной вены, нервов, поддерживающих деятельность сердца. Ранение одного из этих органов грозило неминуемой смертью, и каким-то чудом, случаем пуля не задела их». Версия о том, что пули были отравлены ядом кураре, не подтвердилась. Их удалили, и реабилитация Ленина проходила успешно. Уже 17 сентября он впервые после ранения председательствовал на заседании снк.
Несмотря на документы и свидетельства очевидцев, подтверждающие расстрел Ф. Каплан и последующее уничтожение ее трупа, нашлись люди, которые считали, что она осталась жива. Они утверждали, что по распоряжению Ленина ее не расстреляли, а осудили на пожизненное заключение. Террористку якобы видели в тюрьмах Верхнеуральска и Златоуста, суздальской темнице и соликамских застенках. Находились очевидцы, встречавшие ее то в Сибири, то на Урале, то в Воркуте и даже на Соловках. В закрытых архивах будто бы сохранился протокол допроса В. А. Новикова, также проходившего по делу о покушении на Ленина. В 1937 году он якобы заявил, что в 1932 году во время прогулки в тюремном дворе в Свердловске видел именно Каплан, но среди заключенных она числилась как Фанни Ройд. Другие очевидцы утверждали, что террористка работала в управлении Сиблага в Новосибирске в качестве вольнонаемной работницы. В декабре 1937 года заместитель наркома внутренних дел СССР Фриновский направил в Свердловск и Новосибирск запросы с требованием подтвердить сведения, изложенные Новиковым. Но ответы на них были отрицательными. Тщательная проверка всей картотеки и материалов конвойного полка дала однозначный результат: «Не установлено ни одного заключенного, сходного с Ройд Фаней». Тем не менее, версия об оставшейся в живых Каплан, ставшая легендой, продолжает жить до сих пор. Сегодня в ее достоверности пытается убедить современников внучатый племянник террористки Сева Каплан, живущий в США и работающий в масс-медиа. Он утверждает, что со своей знаменитой родственницей, которая остаток свой долгой жизни (а прожила она якобы более 90 лет) провела в Америке, общался по телефону.
Современные исследователи разделились на тех, кто по-прежнему считает, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, и тех, кто полагает, что это была не она. Но всей правды об истинных исполнителях и заказчике покушения на Ленина, по всей вероятности, уже не узнать. А вот вопросов и противоречий остается масса.
Мундир английский — правитель омский
Поделиться книгой: