Twilight Rain

Кажется, лучше очистить его таким образом, чем чарами. Северус по-прежнему спит, и я постоянно проверяю его дыхание и сердцебиение, на всякий случай.

Какая-то часть меня все еще не может поверить, что он жив. Я провожу фланелью по его коже, вниз по горлу, по груди. Пятна крови окрашивают белую ткань, и я снова окунаю ее в миску и выжимаю.

Вода розовеет.

Так много крови. Везде. На его коже, волосах. Вся одежда пропиталась ею.

Я не вполне представляю, как он выжил после такого. Он шевелится, совсем чуть-чуть, ровно настолько, чтобы заставить меня остановиться, и с ткани, все еще зажатой в пальцах, на его кожу медленно капает вода. Капли катятся вниз по его груди, по жестким, грубым, темным волосам. Они скользят под распахнутой мантией и исчезают.

Я чувствую, как бьется мое сердце, напряженно, нервно, но он снова неподвижен. Его рот лишь слегка раскрывается, а затем тонкие губы опять смыкаются.

Брызги воды попадают на столик красного дерева, когда я бросаю фланель обратно в миску. Капли могут испортить древесину, но мне все равно. Я сажусь на край кровати и не могу удержаться, прикасаюсь к его губам кончиками пальцев, как я делал это много раз за последние месяцы.

Я не совсем уверен, когда все изменилось. Как простой секс с директором моей школы сменился на что-то другое.

Что-то более глубокое.

Возможно, только тогда, когда ты кого-то потерял, понимаешь, что ты некогда имел. Что ты еще хочешь.

Я касаюсь его щеки.

* * *

Проходит два дня.

Я не остаюсь рядом с ним постоянно. Я не бескорыстный и не хочу выглядеть глупо. Тилли поручена забота о нем; мать и отец приходят, чтобы сидеть с ним время от времени. Заходит Уэнтворт, целитель, который помог родиться не только мне, но и моему отцу, и он хмурится, глядя на Северуса, и бормочет, и гладит аккуратно подстриженную, серо-белую бороду.

Кроветворное зелье, говорит он, наконец, и противоядие в крови. Северус, должно быть, подозревал, каким способом его захотят убить.

Конечно, он все предусмотрел. Большую часть года Нагини кормилась магглами и Пожирателями Смерти, коими был недоволен Темный Лорд.

Я благоразумно не указываю на это, и он уходит, введя Северусу инъекции, которые при дальнейшем смешивании с зельями призваны стимулировать процесс заживления или какое-то подобное дерьмо.

Отец благодарит Уэнтворта и вручает ему тяжелый кошелек, наполненный галеонами - мы можем позволить себе траты. Министерство уже заморозило три счета Малфоев в Гринготтсе. За завтраком, состоящим из яиц и спаржи, отец говорит мне и матери, что еще много галеонов скрыто от загребущих министерских рук и чтобы мы не беспокоились.

Но мы все равно беспокоимся.

Я провожу много времени в моей спальне. Первый день я коротаю на подоконнике, мрачно глядя на дождь, по-прежнему моросящий на газоны Мэнора.

На второй стою посреди комнаты, босой, рубашка навыпуск, и кручусь, кручусь, кручусь на месте. Я ненавижу стены, окружающие меня. Ненавижу то, как глупо они выглядят. Как по-детски.

Я вытаскиваю метлы из скоб-держателей, срываю фотографии со стен, топчусь по стеклу, пока пятки не начинают кровоточить.

Мое лицо смотрит на меня между пальцами ног, потрясенное и ошеломленное. Струйка крови бежит по стопе, заливая один глаз.

Я больше не этот мальчик. Я не знаю, кто я.

Я не уверен, чего же я хочу.

Я вижу сны о крови, огне и смерти в ту ночь. Падение Винсента, моя рука скользит, оставляя его, тяжелый стук моего сердца, когда Поттер объявляет, что Северус мертв, ощущение, как мир накренился и закружился в красных глазах…

Тилли дремлет у камина в комнате Северуса, когда я нажимаю на ручку и открываю дверь. Ноги болят при каждом шаге по толстому ковру. Я вытащил осколки и неуклюже залечил раны.

Сворачиваюсь калачиком рядом с Северусом и кружу своими пальцами по его ладони. Он шевелится и на мгновение мне кажется, что длинные ресницы трепещут, но затем все становится по-прежнему.

Неважно. Достаточно просто чувствовать его рядом, слышать его мягкое дыхание. Знать, что он здесь, и что тут нет снов, которые будят меня в поту и с криками.

Только мы существуем в эти тихие, темные часы одиночества.

Я закрываю глаза.

* * *

Рассвет влажный и серый; дождь по-прежнему стучит по стеклу, медленно и равномерно.

Потягиваясь и зевая, я поворачиваюсь к Северусу и вдыхаю его запах, тяжелый и мускусный. Его пальцы прикасаются к моим волосам легко, как перышко, и я бормочу что-то непонятное даже для самого себя, прижавшись к его груди.

А потом распахиваю глаза.

- Северус, - говорю я, и он поворачивает голову, фиксируя на мне темные, прищуренные глаза.

Или мне так кажется…

Он моргает, медленно, осторожно, и смотрит мимо меня, через мое плечо.

- Мистер Малфой, - бормочет он, и только потом я понимаю этот тихий, низкий голос.

Я машу рукой перед его лицом. Ничего. Даже не моргает.

- Северус, - говорю я еще раз, и мой голос ломается.

Он хмурится, кривя рот.

- Не надо, - говорит он резко, и я проглатываю жесткий комок, обдирающий горло.

Не буду.

* * *

Реакция между ядом и противоядием, говорит Уэнтворт и бубнит что-то об оптических нервах и других вещах, на которые мне наплевать.

- Можно ли это вылечить? - нетерпеливо спрашиваю я, прерывая его, и отец одаривает меня ничего не выражающим взглядом, прежде чем повернуться назад к Уэнтворту.

Целитель тоже хмуро смотрит на меня, затем переводит взгляд вниз, на Северуса.

- Маловероятно, - говорит он после секундной паузы.

Северус поворачивает голову на подушке.

- Должен же быть способ… - начинает отец, но Северус останавливает его усталым:

- Люциус.

Отец замолкает.

- Я устал, - говорит Северус и проводит большим пальцем по парчовому покрывалу. Оно расшито миниатюрами на различные темы.

Отец кивает, затем берет себя в руки.

- Конечно, - отвечает он хрипло и обращается к Уэнтворту. - Может, мы могли бы продолжить обсуждение этого вопроса в моей библиотеке?

Уэнтворт фыркает и тянется к своей сумке, со щелчком закрывая ее. Они оба вопросительно глядят на меня.

- Я хочу остаться, - говорю я.

- Нет, - Северус мрачен. - Ты не останешься.

- Драко, - говорит отец тихо, его взгляд устремлен на меня. Уэнтворт топчется с ноги на ногу, и его беспокойство очевидно.

Я поднимаю подбородок.

- Кто-то должен присматривать за ним…

- Нет, - говорит Северус снова, и я улавливаю гнев в его голосе.

Я сглатываю желчь, подступающую к горлу, сжимаю губы. Хорошо. Если он хочет быть чертовым идиотом…

Даже резко захлопнувшаяся дверь, отдающая эхом позади меня, не приносит удовлетворения. Я бегу, болезненно ударяясь пятками о полированный паркет коридора, и не останавливаюсь, пока не достигаю своей комнаты.

И сползаю по стене, прижав лицо к коленям.

Дождь ручейками стекает по оконному стеклу.

* * *

Северус спускается к ужину на следующий вечер.

Буря еще не утихла; я считаю секунды между вспышками молнии, что освещают окна в столовой, и тяжелыми раскатами грома.

Три километра.

Он крепко держит мать за руку, опираясь на нее, но, как ни странно, именно Нарцисса выглядит хрупкой. Она зачаровала кое-какую одежду отца под его худощавое тело, черную с элементами белого, и она хорошо смотрится на нем.

Я чуть не роняю бокал.

Мать усаживает его напротив меня. Он спокойно садится на стул и ощупывает лежащие перед ним тарелки и столовые приборы.

- Слева, - говорю я практически себе под нос, и Северус ворчит, когда его пальцы находят вилку. Один из эльфов с кухни прислуживает ему, нервно глядя на профессора.

Ужин проходит в молчании, слышен только стук ножей по китайскому фарфору, до тех пор, пока мама не говорит со слишком деланной небрежностью:

- Я видела, как прибыла какая-то сова.

Отец болтает о чем-то прочитанном в ежедневном «Пророке». Я не слушаю; вместо этого я смотрю, как Северус тщательно перемещает вилку по тарелке, сдвигая баранину на вертеле с черносливом в одну сторону и морковную соломку в другую.

Отец хмурится, отрезав кусочек мяса, подносит его ко рту и медленно жует.

- Ничего, что бы обеспокоило вас.

- Люциус, - мать вздыхает, и отец наливает ей бокал вина. Северус возится с ножом; он скрежещет им по тарелке, на щеках румянец, губы плотно сжаты. Наконец ему удается наколоть жареную сливу на вилку. Рука слегка дрожит, когда он надкусывает ее. Немного сока скапливается в углу рта. Он слизывает его без остатка.

Это вызывает у меня дрожь.

Странно видеть его глаза, обычно такие темные и яркие, пронизывающие, пустыми и несфокусированными. Я отвожу взгляд, сжимая пальцами бокал с вином.

- Я сказал, что ничего важного не было, - голос отца резок, и брови матери сближаются в выражении, которое мне слишком хорошо знакомо. Я неловко двигаюсь на стуле.

Она делает глоток вина.

- Я видела герб Министерства…

Отец ударяет кулаком по столу.

- Оставь это!

Мы все замолкаем; мама спокойно встречает его взгляд.

Гром грохочет снова; Северус наклоняет голову набок, прислушиваясь. Волосы касаются его щек. Так хочется протянуть руку и заправить прядь за ухо. Чтобы поцеловать его.

Вместо этого я разглядываю тарелку с недоеденной бараниной. Запах тмина и чеснока поднимается вверх, бьет в нос и мой желудок скручивается.

Мама отодвигает стул.

- Не думаю, что я голодна, - говорит она, и отец раздраженно вздыхает.

- Нарцисса, - говорит он, и мама хмурится. Он откидывается на спинку стула. - Прекрасно.

Она уже почти за дверью, когда Северус тянется к своему бокалу и смахивает его. Посудина разбивается об пол.

- Проклятье, - шипит он, а затем мама оказывается рядом с ним, убирая прочь осколки и пролитое вино. Северус стоит, ухватившись за стол с одной стороны.

- Я хотел бы удалиться.

Она кивает и смотрит на меня.

- Драко.

Я немедленно вскакиваю.