Помоги проекту - поделись книгой:
Уже у двери номера я вспомнил, что лекарства так и не раздобыл.
Кате было все так же плохо. Она лежала на постели под гул кондиционера и нервно отмахивалась от надоедливых мух. Я присел рядом, поцеловал ее, посочувствовал, повинился, что не сумел найти даже занюханной анальгинины. Про двести долларов решил пока не говорить — не при мигрени такие разговоры. Хотя, разумеется, утаить бы это не удалось — контора выделила нам нежирно, почти впритык.
Не припомню точно, что было после, но где-то через час в номер постучали. Я в это время был, извините за фактологию, в туалете, поэтому подойти пришлось Екатерине. Я слышал, как хлопнула дверь, но не придал этому значения, сочтя, что пришли с очередным глупым предложением от администрации отеля.
Ага, если бы.
Когда я вышел в прихожую, то натурально оторопел: передо мной стояли и говорили на английском Катя и та самая девушка-подросток из лавки тканей.
— Петя, объясни мне что-нибудь, — обратилась ко мне супруга. — Это дите утверждает, что ее купил какой-то господин отсюда и теперь она наша служанка.
Тут уж пришлось все рассказать.
То есть, разумеется, не совсем все. Но около того.
Я рассказал про старика, расписал, в какой жуткой нищете они прозябают, как умолял он взять на попечение свою дочь, и как я отказался, но пожертвовал их семье две сотни баксов — тысяч тридцать угий на местные деньги. И теперь, видимо, ошалевший от радости папаша прислал дочку нам в помощь в виде благодарности.
К счастью, скандала не последовало. Катю эта история растрогала, что называется, до самых фибр. Еще бы — когда перед тобой стоит живая иллюстрация и смиренно моргает, глядя в пол, даже мертвый не останется равнодушным. Супруга призналась, что не ожидала от меня такого благородного поступка.
Однако оставлять служанку Катя, естественно, не собиралась. Что за дичь? Что подумают люди? Девочку надо немедленно отправить домой.
Но тут гостья сама заговорила:
— Я могу делать массаж. Госпожа нуждается в массаже. Традиционный мавританский. Пусть госпожа позволит. Пожалуйста.
Она произнесла это или нечто подобное, а мне подумалось, что старик, должно быть, давно готовил дочку к путешествию в дальние страны: вряд ли здесь кто-то еще кроме горстки богачей учит своих детей английскому. Вслух же я заметил по-русски, что неприлично было бы отвергать добрые порывы туземцев и чем скорее местные сочтут, что выполнили долг благодарности, тем скорее отвяжутся.
Но конечно, решающую роль сыграли не мои доводы, а Катькина слабость к массажу вообще и к местной экзотике в частности.
Через четверть часа удивленная супруга сообщила, что мигрень прошла, а мне в голову забрела забавная мысль: старик таки не обманул и я все же достал для жены обезболивающее. Хотя и за весьма приличную сумму — средний мавританец в год зарабатывает не больше ста баксов. Да-да, именно сто, и именно в год. Не помешает поразмыслить над этой цифрой тем россиянам, кто любит плакаться, какие мы, дескать, нищие. Слава богу, настоящая нищета нам даже и не снилась. Кто хочет ее увидеть — пусть едет в Африку.
Однако я опять отвлекся.
Помню, после мы сидели на балконе, созерцая раскинувшийся внизу серый одноэтажный мегаполис с бледно-жирными пятнами мечетей, и пили ароматный чай, который приготовила Мата (к тому времени она уже представилась). А вечером мы втроем гуляли по рынку, и наша провожатая называла подлинную стоимость товара, чем приводила торгашей в неописуемую ярость. В таких странах — это все равно что знать прикуп в преферансе. Я не преувеличиваю. Мы тогда сэкономили баксов сорок на покупках, а затарились прилично.
Потом поблагодарили Мату, попрощались с ней, велели передать поклон отцу и разошлись, полагая, что на этом знакомство благополучно кончилось. Помню, как мы шли по улице де Голля, постепенно выступая из мавританских сумерек к сиявшему в лучах прожекторов зданию «Новотеля», и смеялись, обсуждая, как расскажем друзьям в Москве о нашем дневном приключении.
Знали бы мы, что рассказывать придется намного больше.
Улетали мы на следующий день. И немало удивились, встретив в аэропорту знакомую фигурку в том же сером платьице до пола и черном платке.
Мата сказала, что пришла нас проводить. Катька моя расчувствовалась аж до слез, даже попросила меня дать девчушке еще полтинник для отца. Мавританка приняла купюру молча, с легким поклоном. Перед паспорт-контролем они расцеловались, а дальше нас закрутили предполетные хлопоты: проверка, посадка, нервное ожидание взлета и восемь убийственно долгих часов среди облаков с пересадкой на Канарах.
И вот наконец — с трапа в московскую ноябрьскую слякоть. Хорошо! На родной земле и дышится легче. Не знаю, кому как, а у меня всегда по возвращении с загранки дикий прилив сил наступает. Родина все-таки.
Уже в аэропортовой скотовозке я приметил, как мелькнуло меж людьми похожее серое платьице, да еще подивился: надо же, кто-то с Мавритании местным текстилем затарился.
Шок наступил после таможни. Едва мы дождались наконец багажа и, навьюченные, выползли в зал к галдящим мужикам: «Такси! Такси недорого!», меня кто-то осторожно тронул за рукав.
Мы с Катей поочередно обернулись и просто онемели, застыв посреди человекопотока. Соотечественники толкали нас сумками, таксисты надрывались, зазывая, а мы молча пялились, как вы уже догадались, на Мату.
А та, как ни в чем не бывало, тянет руку и просит разрешения взять у Кати пакет, «чтобы помочь».
Тут дар речи к нам вернулся. Катю прорвало. Кричать она начала почему-то на меня. Будто это я все подстроил. Будто это моя дурная шутка. Будто… ладно, всего и не упомнишь. В общем, всякие обидные глупости.
Мы мешали проходу, и парень в синей форме попросил нас отойти в сторонку. Так и поступили. В сторонке Катя взяла себя в руки, и мы попытались разобраться. Мата продемонстрировала нам загранпаспорт Исламской Республики Мавритания, и я в который раз подивился предусмотрительности старика-негра. В паспорте стояла российская виза — поддельная, даже мне это было видно. Однако же поверх нее чернел штемпель КПП «Шереметьево» как памятник халатности российских пограничниц. Впрочем, немудрено: с одного взгляда ясно, что эти сонные клуши в погонах утратили эффективность работы уже много часов назад.
Но больше всего меня поразило наличие билета на наш рейс. Его стоимость многократно превышала те двести баксов, что я всучил папаше-негру. Ума не приложу, как он мог его достать. То есть позднее у меня появились некоторые соображения, но оставлю их при себе. Все-таки я не знаю наверняка.
Как бы там ни было, но пришлось нам взять Мату с собой из аэропорта. А что делать? Обратно отправить? На какие шиши? В аэропорту не бросишь. Сама она продолжала называть нас господами, а себя — нашей служанкой и говорить, что я купил ее у отца за двести долларов. В общем, конфуз по полной программе.
То, на что ниже я отведу два абзаца, на самом деле заняло куда больше времени, еще больше денег и еще больше нервов и сил.
По здравом размышлении мы решили оставить Мату у себя. С отцом ее связаться не удавалось. В Мавритании девочку действительно не ждало ничего хорошего. К тому же «квартирный вопрос» позволял — в наше отсутствие преставилась баба Тая, и по прилету нас ждало наследство в виде просторной сталинской трешки на Ленинском (опустим полугодовую мороку с правами наследования). Девочка легко прижилась в нашей семье. Детей у нас тогда не было, и мы оформили опекунство над Матой, а затем и российское гражданство. Разумеется, без помощи двоюродного братца Мишки с его мохнатой лапой в МИДе это было бы нереально. Отец Маты, Халид Айуб, резво подписал и переслал необходимые документы, хотя прежде игнорировал мои письма с намеками забрать дочку обратно.
Мата взяла на себя почти все обязанности по дому (и в доме, кстати, стало намного чище), а Катя взамен с энтузиазмом принялась обучать ее русскому, а позднее и школьной программе. Девочка и впрямь оказалась очень способной, схватывала, что называется, на лету. Хотя что-то ей давалось тяжело, та же алгебра, например. Но все равно — к шестнадцати говорила по-русски почти без акцента, а в семнадцать экстерном сдала на аттестат о среднем образовании. Уживались мы хорошо, как я уже, кажется, писал. И немудрено — ни разу она не ослушалась ни меня, ни Катю, все, что просили, выполняла неукоснительно. Она даже тот полтинник баксов, что я дал ей в аэропорту Нуакшота, переслала потом отцу международным телеграфом. Между прочим, мы и с Катей стали лучше ладить: перед такой воспитанницей ссориться как-то неудобно. А может, сыграло роль то, что у супруги прекратились мигрени — «традиционный мавританский массаж» всегда был в нашем распоряжении.
Разумеется, «господина» и «госпожу» мы сразу отменили и превратились в «дядю Петю» и «тетю Катю». Что уж говорить о том, какой резонанс вызвала эта история. Друзьями, родственниками и знакомыми дело не ограничилось. Нас показывали по телеку (репортаж на первом канале был, может, видели) и три раза писали в газетах, правда, половину переврали, журналюги без этого не могут.
Мата поступила на филологический в РГГУ и год успешно отучилась, потом ушла, по моей просьбе. Катя была беременна и ей требовалась помощь. А уж когда Ванятка родился — тут и говорить нечего, без Маты мы бы просто не справились. Хорошую няньку в Москве нанять — дело расточительное.
Ну и что? — спросите вы. История как история, к чему были все эти нагнетания в духе «много раз потом об этом пожалел» и прочая?
Объясню.
Дело в том, что у Маты была одна… особенность.
То, о чем не разнюхали репортеры, о чем не знали друзья и о чем не подозревала, кажется, даже Катя.
Не знаю, как бы это сказать… но, в общем…
Мата убивала людей.
Нет, не собственноручно, конечно же.
Просто все, кто угрожал или вредил Мате, либо, с ее точки зрения, мог угрожать или вредить нам с Катей, очень быстро умирали. Самоубийства или несчастные случаи. И я в какой-то момент обратил внимание, что в дни смерти наша девочка по-особому выглядит — глаза блестят, подбородок вздернут, дыхание тяжелое.
Такое случалось, наверное, и раньше, но заметил я это на гинекологине. Известное дело, что в этих кабинетах обычно сидят, говоря возвышенным языком, не лучшие представители рода человеческого. Да, в платных консультациях встречаются приличные люди, которые к тому же и разбираются в своей специальности. А вот в бесплатных… Ну, может, где-то и есть, не спорю. Но нам не попадались. И нашим знакомым тоже. И знакомым наших знакомых. А попадалось безграмотное хамье, которое больше вредило, чем приносило пользы.
А ходить все равно приходится. Не всегда есть деньги на платную. Жизнь ведь такая — то густо, то пусто. То в Мавританию летишь, а то концы с концами еле сводишь. Вот пошла как-то Катя по своим делам, простите за фактологию, в этот кабинет, к той психопатичке. Вернулась, что называется, в состоянии стресса. Мне ничего особо не говорила, а Мате рассказала, чтобы девочку подготовить, — ей ведь, скорее всего, в тот же кабинет придется в свое время ходить. Да и сдружиться они уже успели. Воспитанница наша редко чувства выказывала, но тогда, помню, весь день была прямо не своя. Через две недели супруга снова направилась к психопатке, как вдруг — другое имя на кабинете, а в очереди болтают, что прежняя-то скопытилась, — да отчего! — рак матки на поздней стадии обнаружился. За несколько дней «сгорела».
Следующим был водила маршрутки. Зазевался он как-то по дороге, считая деньги для сдачи, а спереди автобус остановился. Мы чуть не впечатались, в последний момент он по тормозам дал, и в салоне все с кресел посваливались. А я с Матой сидел на переднем сиденье, ехали подарок Кате ко дню рожденья выбирать. Я кричу:
— Смотри на дорогу, урод! Угробить нас хочешь?
А грузинчик этот, нет чтобы извиниться, как человек, стал на эмоциях орать мне, что не мое дело, что виноват водила автобуса, что я сам такой и прочая.
Вот и доорался дурак — на следующее утро, выезжая к работе, на полной скорости вмазался в пустую остановку. Вроде, пока скорая ехала, еще был жив. Катя в «Дорожном патруле» видела, вечером мне рассказала. Хотя я не одобряю, что она это смотрит, одни нервы от таких передач.
Но последнее, что меня убедило — наркоманы. Ошивалась в нашем подъезде всякая шваль, которая там, судя по окуркам, бутылкам и шприцам, курила, выпивала и кололась. По вечерам проходить мимо было боязно, сам-то я нож в кармане носил, но за Катю опасался, да и за Мату, конечно, тоже. И вот, как-то приходит она вечером сама не своя, гляжу — да, глаза, да, подбородок, да, дыхание. И сразу же, как был, в тапках, вниз по лестнице. На третьем пролете глядь — так и есть, лежат голубчики, без движения. Трое. Наша дежурная по подъезду страшным шепотом говорила после, будто у всех троих одновременно лопнули мочевые пузыри. Оказывается, от этого тоже умирают. А может, и приврала старуха. Откуда бы, скажите, знать ей результаты вскрытия?
Так я убедился, что моя воспитанница убивает людей. То, что я не понимал, как это возможно, меня ни капельки не смущало. Как работает автомобильный мотор, я тоже не представляю, однако это не мешает мне признавать, что автомобили ездят, и именно благодаря мотору. А над всякими непознанными феноменами пускай ученые голову ломают, им за это деньги платят. Впрочем, не думаю, что ботан, решивший исследовать Мату, проживет достаточно долго, чтобы привести замысел в исполнение.
Если вы представили себе какое-нибудь мавританское вуду, там, истуканы в клубах дыма, куклы, утыканные иголками, — выбросьте эту дрянь из головы. К тому, о чем я пишу, это не имеет никакого отношения. Не занималась она колдовством. Тут дело в другом. Я себе так объясняю: есть люди с необычными способностями. Кто-то, как магнит, металлы притягивает. Кто-то, как рентген, людей насквозь видит. Есть ведь такие, факт. А у Маты была особенность навлекать несчастья на конкретных… индивидов.
И чему тут удивляться, если вспомнить, что Мату вынашивала женщина, которая знала, что после родов будет убита? Почему-то мне кажется, что все, кто метал в эту женщину камни, давно уже сами тлеют в мавританском песке. Должно быть, с них все и началось. Маленькая девочка желала смерти тем, кто лишил ее матери, и они действительно помирали — один за другим…
А может, все было по-другому. Не знаю. Эта гипотеза пришла мне в голову за пивом. Ничем подтвердить ее не могу. Да и не хочу. И пивком-то усугублять я начал не с радости.
Кто-нибудь скажет, что это, может, и неплохо иметь эдакого личного ангела-карателя. Ну-ну. Языком-то легко чесать, а поглядел бы я на него, будь он на моем месте.
Убивала-то Мата не только явное отребье вроде тех же наркоманов. Однажды мы с Катей обсуждали на кухне мой заторможенный карьерный рост. Шуточный разговор-то был. И надо же мне было ляпнуть, что, мол, если б не Виталик, сидел бы я уже в кабинете этажом повыше. А Мата в это время тут же была, посуду мыла.
Через два дня не стало Виталика. А мне дали кабинет этажом повыше.
Крепко ж я тогда напился. И еще крепче разозлился. Думал — устрою ей взбучку, так что мало не покажется. Но не устроил. Даже не сказал ничего. В конце концов, сам ведь виноват. Нечего было языком почем зря чесать. Вот уж действительно, от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься.
Жалко Витальку, честно. Иногда аж до слез. Будто это я убил. Потом вдове его, Маринке, тайком деньжат посылал по почте. Когда от Катерины удавалось что-нибудь заначить. Года два слал, пока Маринка с Пашкой из второго отдела не сошлась.
А на язык я с тех пор осторожнее стал.
Может, вы не поверите, но Маты я не боялся. Совсем. Всегда чувствовал, что против меня и моих близких она ничего не сделает. На всякий случай глянул свидетельство о смерти бабы Таи — все чисто, благодетельница наша отошла в лучший мир за три дня до того, как Халид Айуб представил мне свою дочь.
Скорее я боялся за Мату. Должно быть, так чувствуют себя родители эпилептиков. Никогда не знаешь, когда будет следующий приступ и чем он кончится. Совесть жевала меня изнутри все больше с каждой смертью. Сны дурные стали сниться, будто вовсе не Мата это делает, а… в общем, неприятные сны.
И постоянный страх — что будет, если Катя узнает?
Часто хотелось напиться и забыться, но сдерживался — а ну как ненароком проболтаюсь?
Девочка ведь действительно мне стала как родная. Затрудняюсь, правда, соотнести с традиционными схемами родства. Наверное, это как если бы пришлось воспитывать младшую сестру. Или племянницу. Хотя не совсем так. Сестра вряд ли бы говорила с братом, уставившись в пол, и только когда ее спрашивают. Сложно. Вот с Катей Мата держалась куда свободнее, и в глаза ей смотрела, и болтали они, и смеялись, и ходили вместе по магазинам, и прочая.
Тревожило меня то, что Мата сильно замыкалась на нашей семье. Первые два года друзей у нее так и не появилось, несмотря на наши попытки познакомить девочку со сверстниками (через детей знакомых и родни в основном). Со всеми гостями она была одинаково вежлива, но заинтересованности ни к кому не выказывала и отношений поддержать не стремилась.
Хотя Антончик, старший Мишкин, втрескался в нее, что называется, по уши. Звонил каждую неделю, а то и чаще, иной раз и в гости заехать норовил. Но юная мавританка была с ним подчеркнуто холодна. Типичный разговор по телефону:
— Да. Хорошо. Зачем? Я тебе вышлю и-мейлом. Нет. Я занята. И в четверг тоже. Вряд ли. Пока.
Первые годы это было еще уместно, но время шло, Мата взрослела и, кстати, все более красивела. Да, мы к ней привыкли и привязались, но не могла же девочка всю жизнь провести при нас. Это нездорово. А уж когда открылась ее особенность… Нет, не то чтобы я хотел Мату куда-нибудь сбагрить. Просто мне казалось, что если она влюбится, если появится у нее, так сказать, простое женское счастье, то начнется для Маты иная жизнь, в которой уже не будет места… ну, вы понимаете, о чем я.
Как потом оказалось, мои предположения были, в общем-то, недалеки от истины.
Антончик — парень хоть и башковитый, но шебутной. И Мате он не нравился. Надо было ей серьезно расширить круг знакомств. Во многом именно поэтому мы стали готовить ее к поступлению в вуз. «Выйти удачно замуж», как шутили в прежнее время. Даже специально на «факультет невест» направили, чтоб наверняка. Разумеется, ей я ничего о своих планах не сообщал. Мата поступила под чутким руководством Кати и при тайной финансовой подстраховке с моей стороны.
Только когда она уже начала ходить на первые занятия, до меня дошло, что же я натворил. Отводя от горящего дома, вывел на минное поле. Того и гляди, начнут пачками дохнуть неадекватные преподы и хамоватые студенты. Вам, может быть, смешно, но посмотрели бы вы моими глазами!
Риск был велик. В какой-то момент, на второй неделе, я уже надумал забрать ее. Но не стал. Ведь это, может, последний шанс для девочки нормально влиться в общество. С замершим сердцем я ждал. Неделя, другая. Первый месяц, второй. Конец семестра… Все вроде шло замечательно. Мате нравилось. Впрочем, нравилось именно учиться. Мои надежды на социализацию не оправдались. Число звонков заметно увеличилось, уже не один Антончик звонил, и другие ломающиеся голоса извинялись в трубке, прося подозвать Мату. Но та всех методично отшивала. Помню, рассказывала она как-то про учебу, и я спросил между делом:
— А как там у вас в группе, парни есть симпатичные?
— Не знаю.
— Как это? Ты же учишься с ними.
— А я на них не смотрю.
Хотел было спросить: «Почему?», но сдержался. Лучше не задавать вопроса, если не готов услышать ответ. Но выслушать все равно пришлось — пару лет спустя.
Мне все было неспокойно. Все хотелось проконтролировать. Уберечь… Начал я отпрашиваться с работы, заходил к Мате на переменах, познакомился с преподами и сокурсниками. В основном, естественно, там были сокурсницы, если не считать трех худосочных очкариков. Я лебезил перед этими сопляками и соплюхами, расписывая, какая у Маты трудная жизнь, что с ней нужно помягче… Пивом угощал. Эх, дурак-дурак. Хотел их от беды уберечь, а вышло-то совсем наоборот.
Это было в мае, когда сессия уже вступала в апогей. Я узнал, причем случайно, что Валя Гурьина, одна из сокурсниц, с балкона прыгнула. Жива осталась, но… восстановится вряд ли.
Тогда я решился наконец поговорить с Матой. Выбрал время, — Катька беременная на перине почивала, телек смотрела, а мы вдвоем в магазин пошли. И вот, идем, на солнце щуримся, тополиный пух ботинками разгоняем. Обошлись без вступлений:
— Вальку-то за что?
Не удивилась и взгляда не подняла. Ответила ровным голосом:
— Она вас оскорбляла, дядя Петя.
С тоски даже усмехнулся собственной тупости. Догадывался, что нелепо выгляжу со своей чрезмерной опекой — все-таки первый курс, а не первый класс. Но не думал, что могу превратиться в объект насмешек. Да что там могу — обречен. И автоматически обрек тех, кто насмехался. Но…
— Это же ерунда, Мата. Мне ведь от этого ни холодно ни жарко. Я даже не знал и не узнал бы никогда.
— Я знала. Такое нельзя терпеть, дядя Петя.
— Мата, это ненормально, когда за шутку, пусть даже злую… люди расплачиваются жизнью.
— Дело не только в шутке. Все, кто умерли, заслуживали этого.
— Может быть. — Я вздохнул и покачал головой. — Но на сердце-то все равно тяжело…
Она помолчала чуть, а потом вдруг кивнула, еле заметно:
— Тяжело.
Мы прошли до конца дома. На перекрестке подождали зеленый свет, хотя машин не было.
— Я бы хотел попросить тебя на время оставить учебу.
— Да, дядя Петя.
Поделиться книгой: