Помоги проекту - поделись книгой:
— Кате нужна помощь. А потом еще больше понадобится.
— Конечно, дядя Петя.
На этом разговор закончился.
Мне хотелось верить, что дело прояснено и трагедий больше не последует.
Но все оказалось не так просто…
Не хочу, чтобы вы представляли Мату как какую-нибудь болезненную маньячку.
Она очень весело улыбалась, хоть редко, но, что называется, метко. На ее улыбку сразу же хотелось улыбнуться в ответ. Вообще была очень живая по натуре. Субботними вечерами мы втроем смотрели избранные фильмы, я сам выискивал их по прокатам — только качественное. А потом обсуждали впечатления на кухне, за сушками и чаем. У Маты случались интересные наблюдения.
Катя научила ее красиво одеваться. Ни о каких серых платьях до пола уже и речи не было. Вместе они мотались по рынкам, вместе подбирали. Ей нравилось светлое — белый, бежевый, бледно-голубой цвета. Еще она очень полюбила зиму. Из-за снега. Могла часами смотреть из окна на метель и мотающиеся на ветру плакучие ветви березок во дворе. Как японцы на свои сакуры смотрят. Запомнилось: в синих сумерках на фоне окна неподвижный девичий силуэт, тонкая такая, с двумя косичками…
Но часами — это если дел по дому не было, а такое выпадало нечасто.
Я уже писал, что почти все хозяйственные обязанности взяла на себя воспитанница. При этом, находясь в полном послушании, Мата всегда держалась очень самостоятельно. Всегда чувствовалось: она делала так, потому что сама хотела и сама для себя решила, а не потому, что кто-то решил за нее, или она не могла иначе. Могла.
А не любила, кстати, позднюю осень. Слякотные ноябрьские дни, вроде того, в который она прибыла на российскую землю.
С отцом Мата переписывалась, но довольно вяло. Судя по ее словам, старый негр неизменно передавал мне поклоны. Ну-ну.
Как-то я заметил — Мата забыла на кухне блокнотик. Он оказался мелко исписан арабской вязью. Письма отцу? Дневник? Стихи? Или… списки обреченных? Не знаю, с арабским я не в ладах, но в любом случае какая-то отдушина у нее была.
Месяцев через семь после пополнения нашего семейства, Мата крестилась. Сама. Мы с Катей никак ее к тому не подвигали, вера — сугубо личное дело человека. Может, так она исполняла волю отца. Может, так на нее повлияли крестины Ванятки. А может, еще что. Она любила читать много разного. Почти все свободное время или читала, или по Интернету бродила. Комп с подключением мы ей еще на аттестат подарили. Я надеялся, что она хоть по Сети друзей найдет. Но — куда там. Самообразованием занималась. С Россией знакомилась. Религии изучала.
Кажется, целый год или даже полтора смертей не было. Но и о социализации пришлось забыть. Мата грела питание, стирала пеленки, подмывала Ванятку, нянчилась с ним, когда Катя отдыхала. Интересные песенки она ему напевала. Национальные. Я подслушивал через дверь. Это даже не арабский был, наверное, волоф или еще какой из негритянских языков Мавритании.
Поневоле вспоминалась жара, приземистые улицы Нуакшота, сморщенный черный старик с белой бородкой и пыльный запах тканей. В такие моменты я размышлял: как сложилась бы наша с Катей жизнь, пройди я тогда мимо? Отчего-то картинки выходили все очень скучные и блеклые. Впрочем, я никогда особо буйной фантазией не отличался.
Однажды ночью, уже в начале осени, я проснулся от криков. Кричали на улице. Первые секунды думал: пьянь песни горланит. Но нет. Кого-то избивали.
— Петя, звони в милицию, — тревожно сказала Катя. Она тоже не спала.
Я откинул одеяло, встал, нашарил в темноте тапки и зашаркал в коридор. Ванька мирно сопел в кроватке, слава богу, со сном у него полный порядок.
Вышел. Только потянулся включить свет, как вдруг понял, что крики прекратились. Будто выключили их.
И в наступившей тишине — тяжелые вздохи из-за двери напротив.
Я шагнул, помедлив, коснулся ладонью холодной доски и замер — в темноте, посреди коридора, слушая прерывистое, с хрипом, дыхание.
— Мата…
Шорох, шлеп босых ног о пол, шепот с той стороны:
— Да… дядя Петя?
— Тебе чем-нибудь помочь?
— Нет… я… сейчас справлюсь… спасибо…
Так мы еще какое-то время стояли, молча, по обе стороны плотно закрытой двери. Я все хотел что-то сказать, но нужные слова ускользали…
Утром я сидел на кухне и глядел в окно, сквозь позолоченные сентябрем березки. Человечки в серой форме что-то рассматривали возле дома напротив. Трупы увезли еще раньше. Мата была тут же, гремела посудой под шум льющейся воды. Катя только что пошла с Ваняткой на прогулку.
— Тебя что-то печалит, Мата.
— Да, господин. — Вода смолкла. — Я устала забирать жизни…
Несколько листиков слетели с желтых веток и закружились к земле.
— …я бы хотела… дать жизнь.
Слова заставили обернуться. Мата смотрела на меня. Большие темно-карие глаза.
— Так ведь… — горло вдруг перехватило, пришлось откашляться. — Придет время, ты сможешь найти жениха… В университете, когда восстановишься, или еще где… Да тот же Антончик…
— Мой отец отдал меня в жены вам, господин.
Сердце стянуло. Я опустил взгляд, уставившись в пол перед Матой.
Все стало ясно.
Мата знала, что я не могу взять ее в жены. Знала, что вольна здесь выбирать себе любую жизнь. Знала, что в России никто не швырнет в нее камнем. Но то, что дало ей страшный дар, сидело очень глубоко — глубже разума, глубже чувств. Разрушить оковы можно было только внутри этой логики.
Но… я не мог этого сделать. Верите иль нет, но я никогда не изменял Кате, не искал «леваков» и был вполне счастлив. И саму Мату я воспринимал… совсем иначе.
Но не мог и оставить все как есть. Теперь, когда знаю…
Как только у нас это получилось, Мата ушла. Ветреным ноябрьским утром я остановился у ларька купить пива, и мои пальцы нашарили в кошельке вместо купюр сложенную бумажку. На листке, аккуратно вырванном из блокнота, синела надпись: «Вы ведь не отказали бы мне, попроси я об этом». И это, кстати, была сущая правда.
В тот миг я понял, что больше не увижу ее.
Странно теперь себя чувствую. Зная, что где-то живет женщина, которая, как сказали бы древние, носит под сердцем моего ребенка. То есть оно, конечно, совсем не под сердцем, но древние умели говорить красиво. И при всем том — я не познал ее, ни разу не целовал и даже не касался. Странное чувство. Вы уже, должно быть, догадались. Экстракорпоралка — дело затратное, тут одних моих заначек было мало, пришлось к Мишке в долг влезать. До сих пор еще с ним, кстати, не расплатился.
Итак, что в сухом остатке? Вроде и желание Маты осуществил. И Кате вроде не изменил.
А на сердце все равно как-то… тяжело…
Иногда, напившись, напоминаю себе, что обычный спермодонор в точно таком же положении живет себе и в ус не дует. А еще думаю, что новые технологии неизбежно уродуют привычный для нас уклад жизни. Как знать, не станет ли мой случай прообразом семьи будущего? Но — чего стоят эти самоутешения?
Наверное, надо попробовать на исповедь сходить. Но не могу. Тяжело пока. Не соберусь никак. Вот эти писульки, может, окажутся чем-то вроде репетиции. Подготовки. Посмотрим.
Наверное, пару строк надо черкануть, что называется, вместо эпилога. Ну… Ванька говорит уже вовсю. В доме стало заметно грязнее. Катю опять мучают мигрени, а я хожу за обезболивающим в аптеку, что на нашей улице. Антончик все еще позванивает иногда — не вернулась ли она? Удивительное постоянство, не ожидал от племянничка. Ведь уже четыре года прошло с тех пор, как он на нее запал.
Когда Мата исчезла, большой переполох вышел. Катя долго привыкнуть не могла. Я придумал сказку, будто Халид со смертного одра в очередном письме вызвал дочь и та немедленно улетела в Мавританию. Так себе сказочка, но поверили родные.
А куда им деваться?
P.S. Купил недавно щербаковский учебник арабского. Учу теперь самоуком, когда минутку выкроить удается. Туго идет. Эти… породы глагольные да по пять вариантов написания у каждой буквы… мрак! Но — надо. На листке том, что Мата мне в кошелек сунула, с другой стороны что-то этой самой вязью выведено. Интересно узнать. А к переводчику обратиться не решаюсь — мало ли…
Алексей Силаев
Единая перспектива
Все-таки это был Борька.
Проклятая мысль крутилась в голове третий день. Позавчера я встретил одноклассника. «Друга детства», как с пафосом сказал бы какой-нибудь стареющий интеллигент. Слишком чопорный, чтобы показывать чувства, но боящийся прослыть сухарем.
Я не узнал Борьку не потому, что он сильно изменился. Хотя изменился он действительно здорово, но не в этом дело. Вернее, не только в этом.
Ни в его характере был такой поступок. И уж конечно — ни в категории.
В классе Борька легко мог стать старостой. Когда его выдвигали, он отнекивался, мол, дисциплины у него для старосты нет. Но мне всегда казалось, что ему просто лень. Во всяком случае, авторитет, или, как сейчас модно говорить, харизму, — он для этого имел.
После школы он легко поступил в университет. В нашем классе училось всего два человека категории «зет», с правом на высшее образование. Вступительные IQ-тесты Борька сдал без труда. Но проучился только три курса, что-то у него там не сложилось. Говорили, он в Антарктику подался, даже пару зимовок на Полюсе провел.
Теперь вы понимаете, я просто не мог подумать, что грязный обросший мужик — Борька. Да он бы скорее грузчиком или дворником стал, чем пошел на паперть.
Но как только я посмотрел ему в глаза, то сразу узнал. Не зря говорят, глаза — зеркало души. У Борьки они были настоящим трюмо нараспашку.
Наверное, у меня самого во взгляде что-то промелькнуло, потому что он сразу отвернулся. Должно быть, тоже меня узнал… Я не стал к нему подходить, предпочел сделать вид, что не знаю этого человека. Милостыню я ему, конечно, не подал.
Теперь я чувствовал себя самым последним мерзавцем. Надо было к нему подойти, предложить помощь. Просто предложить, ни о чем не спрашивая, не вдаваясь в детали.
Все эти три дня я не находил себе места. После первой бессонной ночи я перестал чувствовать себя мужчиной. После второй понял, что нужно делать.
Сейчас я стоял и тупо смотрел на тетку, торгующую цветами. Она сидела рядом со спуском в «метро». Торговля шла бойко — место было людное.
Под землю и обратно двумя непрерывными потоками шли люди. Там, в глубине, под пластами бетона, грунта и бог знает каких еще экранирующих прослоек, располагался транспортальный узел. Кабинки городского, междугороднего и межматерикового радиуса действия.
Серьезных технических различий между ними не было. Но такое деление повелось исстари, для удобства учета мигрирующих масс.
Земля на поверхности дорогая. Кабинки установили под землей, в бывшем метрополитене. Т-узел, конечно, не был настоящим метро, функций он выполнял намного больше, но старое название упорно не хотело забываться. А новое — так и не прижилось.
Наконец решившись, я подошел к продавщице:
— Извините, вы не подскажете, где я могу найти Бориса Александровича?
— Чего? — спросила тетка, выплюнув шелуху от семечек. Одна кожурка прилипла к нижней губе и, словно магнит, притягивала взгляд.
Я сообразил, что Борька мог не назвать свое настоящее имя.
— Я говорю, вы не знаете, где человек, который два дня назад рядом с вами просил милостыню.
Покосившись на значок полного члена общества с правом репродукции на лацкане пиджака, она сказала:
— Гражданин, я тут каждый день лет десять торгую. Нету тут ни Борисов, ни Ирисов, ни прочих Исов. Нету, и никогда не было.
Я растерялся. Не должен получлен категории «дельта» мне перечить.
— Ну как же? Я позавчера сам вас и его здесь видел! Вы с ним еще парой слов перекинулись.
— Уж вы-то должны знать, гражданин, что у нас в государстве нуждающихся нет. — Слово «гражданин» она произнесла по-особому. — Ну-ка посторонись, всю торговлю мне закрываешь!
Все заготовленные мной слова разом застряли в горле. Действительно, нуждающихся нет. Зато есть требующие опеки, и они не побираются. По официальной версии.
На самом деле, наше общество очень гуманно. Оно следит и оберегает каждого человека, даже полугражданина. У нас нет безработицы, никто не умирает с голоду. И все благодаря IQ-тестингу. Каждой специальности соответствует определенный уровень интеллекта и случайный человек просто не получит образования и специальности, работать по которой он не сможет. Или не пожелает.
Мне ничего не осталось, как буркнуть «извините» и развернуться. Я с сожалением посмотрел на людей. В самом деле, не брать же тетку за горло при народе.
Под землю спускаться я не стал. Межконтинентальный Т-узел имени Кандализы Райс не был самым ближним от моего дома, но «прыгать» еще ближе мне не хотелось. Лучше пройдусь. Тем более «проездной» на этот месяц я еще не купил.
Тогда я даже не подозревал, как это изменит мою жизнь. И впоследствии так и не решил, благодарить ли провидение, толкнувшее меня на пешую прогулку, или проклинать его.
Я шел по узкой пешеходной улице. Хотя все улицы сейчас пешеходные, необходимость в машинах отпала давно. Вокруг возвышались многоярусные небоскребы спального квартала.
Я шел и думал, что надо обзвонить бывших одноклассников. Может, кто-нибудь знает, что с Борькой.
Наконец я дошел до высотки, похожей на соседние как клон. Хотя по сути так оно и было. Однояйцовые близнецы из железобетонной утробы.
Большой палец прислонился к теплой, чуть липкой пластинке на двери. Загудели моторы, и плита с щелчком ухнула вниз. Вместе с этим информация о моем приходе ушла в местный орган опеки. Раньше если человек пропадал, то надо было писать заявление и относить его в МОРО через три дня. Теперь все намного удобней. Если человек не приходит домой двое суток подряд, органы опеки узнают об этом сами. И начинают интересоваться, не случилась ли с человеком беда. Наше общество очень заботливо.
Лифт быстро доставил меня на сто тридцатый этаж. Благо лифтовый проездной у меня до конца года. Один раз я не успел его купить и последнюю неделю месяца поднимался пешком. Не хватало денег на разовый билет. Теперь я брал проездной сразу на год, так дешевле.
Войдя в квартиру, первым делом подключился к Сети и проверил почту. Новых писем пришло немного. «Анекдоты после тяжелого трудового дня», запрос на новую партию материала из Репродуктория и реферат от моего ученика.
«Анекдоты» я сразу удалил. Они приходили по подписке, но читать их я давно перестал. А отписаться как-то не доходили руки.
Письмо из Репродуктория пришлось отложить. Это уже их третий запрос, и оставлять его без внимания чревато. Как мне осточертели бюрократы из департамента репродукции. Видите ли, из моего материала получаются отличные заготовки, почти всегда проходящие выбраковку.
Ненавижу!
Сделав три глубоких вдоха, я взялся за реферат. Парнишка был неглуп, но ленив до безобразия. Все крайние сроки сдачи работы давно прошли, но я по доброте душевной дал ему последний шанс.
Реферат назывался «Причины поражения России во Второй мировой войне и послевоенное обустройство мира». Я пролистал работу по диагонали. Ничего нового не нашел. Начиналось все с анализа первобытно-классового общества. Рассматривались его недостатки по отношению к обществу мирового Порядка, которые и послужили первопричиной поражения. Например, слабая подготовка руководящего класса. Его интеллектуальная слабость. Неумение адекватно реагировать на стремительно изменяющуюся реальность. И прочее, и прочее.
Учитель истории внутри меня брезгливо поморщился и поставил «удовлетворительно».
Поделиться книгой: