Как Черномырдин спасал Россию

Буквально за несколько дней до смерти Виктор Черномырдин поставил точку в книге своих мемуаров, которые написаны в форме диалога с Евгением Белоглазовым и Петром Катериничевым. Отрывок из мемуаров был опубликован в журнале «Огонек» издательского дома «Коммерсантъ». Книга планируется к выходу до конца 2010 года в издательстве «Художественная литература».

— …Как война началась — отца в конце сорок первого и призвали. В семье уже четверо детей, я — младший. И сразу — в тяжелые бои попал, подо Ржевом. О войне мало рассказывал: он вообще скуп был на слова, но как скажет — метко, точно. Он был шофером, его и призвали шофером; но первый год войны ни машин не было, да что полуторок — винтовок на всех не хватало, патронов… Рассказывал, выстроили их, полубезоружных, и повели на запад: закрывать прорыв подо Ржевом… Отца тогда и ранило крепко. О чем он думал, что вспоминал, когда лежал, истекая кровью, в придорожном кювете среди убитых и умирающих?.. Он не рассказывал. Может, не помнил, а может, и не хотел вспоминать.

Отцу тогда повезло. Через несколько часов пришли санитары, подобрали. Пробило, прошило ему бок и руку, осколки он так и носил в себе до конца жизни; покалеченная рука висела плетью, не действовала совсем, пришлось долго разрабатывать ее, больше года, чтобы смог снова на работу пойти: нас, детей, поднимать нужно было.

Он так и проработал всю жизнь шофером. Я как-то предложил ему: давай, ляжешь в клинику, осколки удалят, сейчас научились… А он ответил: «Всю жизнь ношу их, с ними и в землю пойду».

…Стоило осколкам попасть чуть выше, и мама осталась бы вдовой, мы с братьями и сестрой — сиротами, а младшая, Катюша, и не родилась бы.

— А как отец вернулся, помните?

— Смутно, но помню. Мне было лет пять. Мы ждали его, знали, что он ранен и почти год пробыл в госпиталях Москвы. Так что знали главное: жив, ждали, что вернется, не ведали лишь, когда точно. И вот зимой, кажется, в середине января, мимо окон промелькнула солдатская фигура! Дедушка, бабушка, мама, все, кто находился в доме, бросились к двери. Слезы, море слез!..

— Много мужчин вернулось?

— Единицы. А из парней 23-24-го годов рождения, которые ушли на фронт с нашей улицы, ни один не вернулся. Ни один!

Для меня все погибшие на той войне — герои. И все выжившие — герои. Для них не настало легкой жизни после победы, они поднимали из руин страну, поднимали детей. Без их отваги и самоотверженности не было бы России. Совсем не было.

— Виктор Степанович, после войны трудно жили?

— Трудно. Землей жили. Отца редко видели — на работе пропадал; весь дом вела мама. У всех у нас свои обязанности. Наташа — по дому, я — воду таскать. В пойме огород высаживали, воду из реки приходилось носить, поливать. И дрова на мне. Из леса дрова не возьмешь — только с выделенной делянки. Пилили сами, кололи. Еще можно было сучья подбирать. Сено заготавливали, корову держали, кур. За скотиной ухаживать — тоже моя работа. Коней я особенно любил, верхами — без седла… А по зимним вечерам пух козий обрабатывали — это все вместе. Одевалась-обувалась семья за счет продажи пуховых платков… Не возникало никогда у нас, детей, такого вопроса: делать или не делать. А кому делать?

…рямо скажу — никогда я особо робким не был, не монашествовал… Влюблялся часто, еще в школе… Меня потом спрашивали: а как жена, к бывшим не ревнует? А что ревновать? Что было — то было.

— С Валентиной Федоровной когда познакомились?

— Да тогда же, на ноябрьские праздники в 1960 году, у товарища моего Шипилова Ивана. Мы с ним вместе и в училище учились, и на заводе в одной смене работали. Сложились, девушек пригласили… на Валю я сразу внимание обратил — она всем распоряжалась, все готовила, да и девушка была видная и, чувствовалось, с характером. Так получилось, за столом рядом сели… Поговорили, посмеялись, песни попели — пела она замечательно, душу трогало…

А тогда до дома проводил… Ну и все.

Признаюсь, была у меня уже симпатия, тоже Валя; еще до армии с ней встречался, она потом техникум закончила, распределилась в Домбаровку, где я служил; часто, а иногда и в самоволки, к ней бегал. И из Орска как выходной — тоже к ней.

С Валентиной, хотя понравились мы друг другу сразу, встречались поначалу довольно редко, потом чаще… А в Домбаровку я ездил все реже, потом все стало ясно. Выбор был сделан. Это жизнь.

А мы с Валей не то что встречаться часто стали — поняли, жить друг без друга не можем! Валентина Федоровна была из доброй семьи, рабочей, казачьей. Мама ее, Анна Алексеевна Шепелева, одна четверых детей поднимала, отец еще в войну умер. Сама Валя работала мастером по пошиву легкого женского платья. Она к труду приучена с детства. Сделал ей предложение. Пока я служил в армии, брат Александр взял участок земли под строительство своего дома и мне — рядом, тогда это очень поощрялось, и предприятия всячески этому содействовали — для закрепления кадров. В то время вокруг Орска выросли целые поселки индивидуальной застройки.

Взял и я ссуду на заводе, и вместе с братом Александром сами и строили вечерами, да в выходные друзья-заводчане помогали. Конечно, тяжело было, но уже через год дом был готов, небольшой, но для нас тогда он был роскошный. Попросторнее хотел бы, да нельзя было: раньше ведь все регламентировалось.

Родителей к себе перевез. Отец в автоколонне шофером сразу начал работать.

А в Новый год и свадьбу сыграли. Мама нас старинной иконой благословила, как положено. Потом той же иконой Валя нашего сына Виталия со Светой благословляла.

В самых разных местах страны люди принимали Виктора Степановича за своего. В этом был один из феноменов Черномырдина.

— А детей чему пытались учить?

— Да ничему особенному, просто видели они, что отец и мать работают по совести — так и им надо. Правда, на старшего, Виталия, пришлось влиять при выборе профессии. Он после школы задумал идти в военное училище…

— Строго указали?

— Приказывать, указывать в таком деле бесполезно, я-то его характер знаю. Позвонил своему другу, командиру полка (его часть рядом с заводом в Оренбурге стояла, когда я был еще директором; сын у него того же возраста был, с теми же стремлениями, что и мой) и говорю:

«Толя, приеду к тебе на майские праздники с Виталей. Жить будем в части. Но с условием: ребят переоденем в форму, в сапоги и чтобы как все — по распорядку, без поблажек!»

Три дня они и жили — по режиму. Не знаю, насколько повлияло это на Виталия, но призадумался он точно. А потом поступил на нефтяной факультет в Институт имени Губкина.

Андрей, младший, потом его же закончил. Нормальные у меня ребята, дружные; никогда не злоупотребляли ни фамилией, ни положением отца.

Случай даже был курьезный. Будучи студентом, Виталий ехал на практику в Западную Сибирь, в Уренгой. Позвонил мне перед отъездом из Москвы:

«Папа, не вздумай поручать кому-нибудь, чтобы меня встречали, и вообще, чтоб без лишнего. Я сам там буду с ребятами, в общежитии».

Ну сам так сам. Единственно, я спросил: «Когда самолет прилетает?» Я был тогда в Тюмени и все же не удержался, знаю, как у нас бывает, позвонил в Уренгой, своему заму:

«Там Виталий мой прилетает, ты понаблюдай за ним, только аккуратно, издали, чтобы он тебя не видел».

Он в лицо сына не знал да и понял все по-своему… Хотел как лучше… Как только «Ту-154» приземлился, вошел и начал спрашивать у всех, кто примерно по возрасту подходил:

«Ты не Черномырдин? А ты не Черномырдин?»

Первого, оказалось, как раз Витальку спросил. Тот ответил: «Нет», — и уехал вместе со всеми в автобусе.

Заместитель набирает меня, говорит:

«Степаныч, нет его!»

Но я-то понял, что Виталий «проскочил».

— Знаем, что ваш старший сын Виталий не только практику проходил в Уренгое, но и несколько лет работал там после учебы. Как складывалась дальше его жизнь?

— Когда закончил институт, его распределили на Север, начал с рабочего. Его пытались поставить на инженерную должность — он сам сказал: «Нет». И я его поддержал. Хочешь профессию знать — начинай с азов, с людей.

А женился Виталий на Светлане, дочери моей учительницы из Черного Отрога, Марии Гавриловны Трофимовой, она у нас в школе географию преподавала. Кажется, случайно познакомились, а чем дольше живу, тем больше понимаю: в жизни случайного не бывает.

…Виталий Свету в Уренгой увез. Маша родилась, внучка; сначала она с бабушкой, Валентиной Федоровной, в Москве оставалась, а потом Виталий и Свету, и Машу увез.

Это ж целый концерт был! Они обосновались в «бамовском» щитовом домике, щели сплошные, зимой все насквозь продувается; стены и окна одеялами завесили и в углу кроватку поставили. У Маши огромные глазищи были, когда увидела, как те одеяла колышутся! Я тогда говорю Витале: «Да если б мать на все это только глянула — тут бы тебе и конец!» А он смеялся только: «Привыкнем».

Время идет… Маша уже взрослая, недавно вышла замуж. Она закончила лицей при Университете экономики и статистики и поступила в этот же вуз сразу на третий курс; три языка знает, итальянский — как родной: Виталий со Светой, ну и с Машей, понятно, три года в Милане жили; Виталий там Международную школу менеджеров заканчивал, а Маша и в детский сад там ходила, и в школу; школа местная, традиционная, католическая, потому Маша некоторые молитвы по-итальянски до сих пор помнит!

К чему я это? А к тому, что прадед ее, мой отец, всего четыре класса закончил, мама моя — два… Но как они тянулись, как экономили на всем, чтобы нам, детям, образование дать! Ведь тогда десятилетка — девятый и десятый классы — платные были; по копейкам собирать приходилось родителям моим!

— А с Андреем как?

— Об Андрее, младшем, я вообще не говорю: тот еще больше сдержанный и щепетильный, чтобы попросить или еще что. Он в 70-м родился, я уже в горкоме работал; потом — завод, ЦК, освоение Сибири… Андрея Валя опекала больше; и школой занималась, и всем. И рос он тихий, домашний. Поступил в Институт нефти и газа, отучился год и, помню, звонит мне на работу.

«Папа, ты когда будешь?»

«Поздно».

«У меня к тебе разговор».

«С мамой поговори».

«Нет, мне нужно с тобой, без мамы».

По тону понял: настроен серьезно. Говорю:

«Хорошо, приезжай ко мне на работу».

Приехал. Заходит, говорит:

«Пап, мне повестка пришла в армию».

«Ну и что?»

«Я хочу сразу предупредить — не вздумай ничего предпринимать, я все равно пойду служить. Я решил».

«Ну, решил и решил. А с чего ты взял, что я буду что-то делать? У нас все служили — дед, отец, мои и мамины братья, я. Иди. Маме говорил?»

«Пап, может, лучше ты?»

«Нет. Решил сам и говори сам».

Сказал. Она, конечно, в слезы! Но потом мы с Валей долго проговорили; решили не вмешиваться. Да и я понимал: Андрею как раз нужно послужить — «пообтесаться», жизни хлебнуть. Крепче будет!

Направили его в часть ПВО, в Калининскую область. Первые месяцы — учебка; в письмах повторял: «Не вздумайте приехать!»

Перед присягой вырвался позвонить. Говорит:

— На присягу пусть лучше Виталий приедет.

Он как раз в отпуске был, он и поехал. И это хорошо. Присяга, как крещение, — раз в жизни и навсегда!

Мы решили съездить в другой раз. Но Андрей по телефону предупредил:

— Только не вздумайте на «чайке»! И к КПП не подъезжайте!

Приехали, машину в лесу оставили, до части пешком…

После армии Андрей вернулся в институт, закончил, оставили его на кафедре. Потом в Институте высоких температур работал, потом свое дело открыл, да дефолт 98-го все съел. Пришлось сызнова все начинать.

— С детьми часто видитесь?

— Да как выпадает. У меня же работа, у них тоже. Теперь у детей своя жизнь, семьи, дети. У Виталия со Светой — трое: Маша, Андрей и Витя. У Андрея с женой Наташей дочка Настенька.

— Братья вместе работают?

— И вместе, и свои проекты у каждого есть; в их дела стараюсь не вмешиваться: мужчины. Мужчина должен быть самостоятельным, сам принимать решения. За него никто не сможет. Только если сами позвонят и попросят совета. Валя, конечно, как любая мать, могла что-то сказать им, но вмешиваться, мы считали, нельзя. Скоро и внуки самостоятельную жизнь начнут. А жизнь… (Виктор Степанович на время задумался, вздохнул.) Человеку временами только кажется, что он жизнь выбирает. Чаще жизнь его выбирает, испытывает в деле. Почему так? Нам неведомо. Бог знает.

Когда серьезно заболел Борис Николаевич Ельцин и потребовалось хирургическое вмешательство, это освещалось всеми СМИ. А вот то, что такую же операцию на сердце сделали Черномырдину, только восемью годами раньше, и сделали советские врачи, в советской клинике — никто не знал. Когда мы спросили Виктора Степановича об этом, он задумался, погрустнел, а потом начал рассказ. Как всегда, неторопливо, а потом обстоятельно, в лицах: он это умеет.

— Вечерами стал чувствовать усталость, бессонницу. Решил: курить надо бросить — и бросил.

Тут мой юбилей приближался — 50 лет, апрель 1988 года. Ну, думаю, начнется: чествования, речи… Взял отпуск и уехал в Минводы, чтобы смотаться ото всего. В санаторий «Красные камни»…Похудел, в норму пришел, ничего не болело. Славный сложился отпуск. Хотя и короткий.

Вернулся — снова дела бесконечные, дела. Но это как раз мне всегда было в радость. Работа, если нравится, если получается конкретный результат, — это же счастье! Не зря живешь.

В один из выходных в августе 88-го сын Виталий прилетел в отпуск из Уренгоя. Жили мы тогда на госдаче в Петрово-Дальнем. Вставать я привык рано. Проснулся, все спят еще, сел на велосипед, поехал к реке, окунуться. Тишина, туман по реке, красота, дух захватывает… Искупался, проплыл чуток, а потом, дай, думаю, на ту сторону… Поплыл.

И где-то на середине сжало грудь, скрутило так, что и не продохнуть, в глазах потемнело… Ну, я кое-как по течению одной рукой погреб и — к берегу. Посидел. В груди по-прежнему спазм; но ничего, перетерпел, отпустило.

Сел на велосипед, обратно к дому… А сам подумал: мало ли, бывает… Виталий проснулся, а я ему:

«Пойдем, искупаемся! Вода замечательная!»

Не сказал ему ничего, а у самого внутри упрямство какое-то засело. То ли проверить для себя решил, то ли что… Приехали на велосипедах к реке, на то же место, я и говорю:

«Давай на ту сторону!»

Поплыли. И снова… Боль, сжало грудь, вдохнуть не могу…

Виталий на меня глянул, говорит испуганно:

«Пап, ты белый весь… Тебе плохо?»

А мне и правда плохо. Так, что ответить ничего не могу.

Ну, и снова к берегу; Виталий меня страховал теперь, поддерживал. Вышли. Он спрашивает:

«Ты идти сможешь? Может, машину вызвать?»

«Да прекрати!»

А внутри злость и грусть какая-то… Никогда же ничего особенно не болело, всю жизнь как двужильный пахал, а тут…

Ну, мысли пронеслись и прошли. И боль вроде отпустила. Сели на велосипеды, обратно… А Виталий, замечаю, нет-нет да и поглядывает на меня. Беспокоится.

Утром в понедельник поехал на работу, а не люблю непонятного! Дай, думаю, заеду на Мичуринский, там больница, к которой я был прикреплен. Захожу к лечащему врачу, Цукановой Клавдии Яковлевне, толковая такая, рассказываю. Она послушала сердце, сделала кардиограмму, нахмурилась, звонит Дмитрию Нечаеву, он кардиолог был по специальности:

«Дмитрий Дмитриевич, зайдите, пожалуйста, тут у меня пациент, нужна ваша консультация».

Приходит, Клавдия Яковлевна что-то ему сказала на латыни, он кивнул, присел и мне:

«Рассказывайте, что случилось?»

Пересказываю снова. Он посерьезнел, кивает сам себе, с Цукановой переглянулся, подытожил: