Помоги проекту - поделись книгой:
— Так мы к ней сейчас идем? — нельзя было сказать, что услышанное оставило Павла равнодушным, но три года ожидания сделали его подозрительным к хорошим новостям. А Рогов еще не закончил своего рассказа.
— Пока нет. К тому же, вижу, вы не знаете, что такое партеногенез. Я, собственно, до конца не уверен, что это именно партеногенез… Видите ли, это, с одной стороны, интуиция, а с другой — аналогия. Вот вернемся к дафниям. Они способны размножаться двояким способом. Обычный, в нормальных условиях, — живорождение. Партеногенетическое. Это означает, что в размножении участвуют только самки. Но когда наступает пора вымирать, часть самок переходит к обычному, двуполому, размножению. И вот эти-то самки откладывают яйца, которые не бояться ни морозов, ни отсутствия воды, ни большинства всего того, что смертельно для обычных дафний. Они остаются жить, остаются ждать. Может пройти год, несколько лет, даже десятилетия, но яйца сохраняют свой потенциал. И, попав в благоприятные условия, проклевываются. Все начинается заново. Видите, дафниям в целом, как виду, не страшны последствия собственной глупости. А человечеству? Моя аналогия простирается за пределы здравого смысла, но, боже мой, как все похоже! В первый раз за всю письменную историю мы живем среди такого количества токсичных веществ, медленно, но верно убивающих каждого. Но кто знает, может, все это уже было когда-то? И не один раз? У вашей жены… Может быть, я все переворачиваю с ног на голову, но нельзя же утверждать, что подобное необычное рождение… которое и рождением-то назвать нельзя… стало результатом самого обычного зачатия. Конечно нет! Тот, кто родился у вашей жены, не ваш ребенок, но и никого другого. Отца у него вообще нет. Какое-то сочетание окружающих ядовитых отходов вызвало деление неоплодотворенной яйцеклетки и запустило древний эволюционный механизм, ответственный за выживание человечества. Зародыш стал расти и развиваться, но следовал совсем не тому пути, который обычно проходит ребенок, перед тем как родиться. Ему понадобилось гораздо больше времени, чтобы сформироваться, но теперь ему не грозит почти ничто из того, что способно погубить человека. Но то, что он все-таки родился, означает только одно — конец. У человечества теперь есть надежда, но у нас с вами ее больше нет.
Теперь они стояли у двери в самом конце коридора, которая наводила на мысли о банке или бомбоубежище и вдобавок выглядела абсолютно новой, чем являла собой резкий контраст всему остальному зданию. Наглядное доказательство серьезности происходящего. Чувствуя, как застревают в горле слова, Павел медленно произнес:
— Так вы что, хотите сказать, что моя жена родила…
— Вот именно.
Оно лежало на стерильно белом столе в комнате, освещенной лишь холодным светом ламп, за дверью из легированной стали с кодовым замком, за звуконепроницаемыми стенами, окруженное многочисленными датчиками в переплетении проводов. Размером с мяч для регби, серое в разводах. Крепкое на вид. Наводящее ужас.
Этот страх шел из самой глубины сознания, где мысли становились инстинктами. Оттуда, где возникали голод и сексуальное желание, жажда власти и любопытство. Самый старый из всех страхов рода человеческого.
— Вы понимаете теперь, что это может натворить? Один только взгляд на него — и хочется руки на себя наложить. Но каким образом оно это делает? Телепатия? Феромоны? Генетическая память? Оно явно должно обладать при рождении — другом рождении, когда выйдет из защитной оболочки, — всеми навыками взрослого организма, иначе ему просто не выжить. Может, оно и сейчас достаточно разумно? Несколько медсестер клятвенно утверждают, что оно пыталось каким-то образом заговорить с ними. Вот только зачем ему это надо? Еще одна мера предосторожности? Опасается, как бы мы его не уничтожили? Видит бог, это достаточно трудно сделать. Оболочка его — неизвестный науке сверхтвердый полимер, не пропускающий никаких видов излучений. Алмазный бур с него соскальзывает. Возможно, гидравлический пресс или что-нибудь в этом роде могло бы с ним справиться. Или атомная бомба. Но я бы на это ставить не стал. Бесполезно. Бесполезно и бессмысленно. Оно только первое. Будут и другие — чем дальше, тем больше. Теперь я точно знаю, зачем человеку нужны сорок процентов балластных генов, но лучше бы я оставался в неведении. Я не уверен, что смогу пережить подобное и не сойти с ума. А другие? Как вы-то это воспринимаете?
— Это… — Павел тщательно взвешивал каждое слово, но нужных найти не мог, — действительно потрясает. Но… можно привыкнуть. Со временем. Если бы он… оно было… каким-то монстром, мутантом, это не пугало бы так, но… с другой стороны — это же такой же человек, как и все мы. Если ему удастся выжить… думаю, мы должны пожелать ему удачи. Но мы и сами должны попытаться выжить.
— Так вы еще не утратили надежду? — Тон у Рогова был озадаченный. — Возможно, действительно, если преподнести это в такой форме, можно избежать паники. Возможно, если это будет восприниматься как некий стимул, как предупреждение… Ну, не знаю. Во всяком случае, можно попробовать. Что еще остается делать?
На несколько минут комната погрузилась в молчание.
Эманация ужаса, исходящая от яйца, затопила тишину. Но было еще нечто, кроме страха, кроме отчаянья. То, что питало Павла в другом отчаянии три долгих года.
— Теперь я смогу увидеться с женой?
— Да, конечно. Пойдемте, я провожу вас.
— Солнце сегодня очень странное. Какое-то тусклое. Я на него смотрю, и глазам совсем не больно.
— Сейчас закат. Так и должно быть на закате.
— Да? Я не помню. Я столько вещей забыла. Кажется, он забрал себе всю мою память — разве такое возможно?
— Но меня-то ты помнишь? Помнишь, как мы познакомились? Сентябрь, и ворохи желтых листьев, и…
— Помню. Наверное, ему это не понадобилось… Не понадобится. Лишняя информация… Господи, я совершенно не воспринимаю это как своего ребенка — хотя три года носила его в себе… Словно сон. Словно я и не жила все это время.
— Ты говоришь, что не жила эти три года, — я тоже. Сейчас я это понимаю. Я любил тебя, люблю и буду любить, несмотря ни на что. Но ведь жизнь не кончена, что бы там ни говорили могильщики вроде Рогова. У нас еще могут быть дети.
Нормальные дети. Может быть, вообще все обойдется. Люди — это не дафнии.
Он ошибался. Люди, конечно, имели мало общего с крохотными ракообразными, но только не в вопросах выживания. Отложившая яйцо дафния может возвратиться к обычному существованию — плавать, есть, даже иметь обычное потомство. Для продолжения такой безбедной жизни нет никаких препятствий.
Но обычно им на это уже не хватает времени.
Альберт Гумеров
Клочья памяти моей
Всем, кто мне дорог
Глава 1
— Если вы, молодой человек, считаете, что учеба — это что-то среднее между цирком и развлекательным центром, то я не думаю, что для вас здесь самое подходящее место.
— Но, господин ректор. Я всегда относился к учебе с подобающей серьезностью. Моя зачетная книжка — главное тому доказательство, и Олег вперил в ректора взгляд, от которого у многих преподавателей от умиления наверняка выступили бы слезы на глазах. Но ректор был совсем не прост.
— Отличная оценка не всегда означает серьезное отношение к предмету. — Ректор, выдержав взгляд, продолжил: — Думаю, к вам это утверждение имеет непосредственное отношение.
Он подошел к столу и взял что-то — спустя миг Олег узнал свой курсовик по литературе.
— Вы думаете, это очень остроумно. — Лицо ректора стало покрываться пятнами. — Тема: «Секс в жизни Робинзона Крузо». Но я закрыл глаза даже на это, — ректор многозначительно потряс курсовиком.
— Осторожно, помнете. — Олег понял, к чему приведет этот разговор еще до того, как переступил порог кабинета. Он ждал, что стареющий и уже не всегда справляющийся со своими нервами человек начнет «выпускать пар», но лицо ректора вмиг стало каменно-спокойным.
— Дело в том, что эта курсовая работа скорее по психологии, чем по литературе, — закончил ректор совершенно спокойно.
«Старый козел! — подумал Олег, сразу же: — Опаньки!!!»
Торжествующая улыбка на лице «старого козла» показывала: действительно «опаньки!!!».
Олег совсем забыл, что почти все преподаватели, так же как и ректор, вполне могли позволить себе вживить чипы, позволяющие выхватывать четко сформулированные предложения из мысленного потока собеседника. А совсем недавно принятый закон «О свободе мысли» предусматривал кое-какие наказания за мысленное оскорбление.
— Должен заметить, что это уже не первый случай оскорбления с вашей стороны. Вы не усвоили урок даже после того, как вам не удалось закончить ни ВМК, ни биохимический по той же причине, что стала препятствием и на сей раз.
Группа ждала его на диванчике перед библиотекой. Вопросов никто задавать не стал — и так понятно, чем все кончилось. Утешения Олег принял только в виде похлопываний по плечу — всем, кто был с ним знаком более-менее близко, было прекрасно известно,
Только Чен нарушил молчание своим извечным «Фигня, прорвемся», — казалось, фраза уже успела почернеть от постоянного использования, но, когда Чену намекали, что он ей злоупотребляет, невысокий толстячок лишь поблескивал линзами узеньких очечков и лучезарно улыбался.
Олег подмигнул в ответ. Он был опустошен и раздавлен — турнули уже с третьего факультета, столько времени впустую! Почти. Знания-то он приобрел, но без диплома хорошую работу найти будет совсем непросто, а провести лучшие годы своей жизни, каждый день вкалывая до такой степени, что руки начинают трястись от напряжения, уже когда берешь ложку какой-нибудь безвкусной синтетической бурды за ужином… Если только он будет настолько богат, что сможет позволить себе ужин. А состарившись, жить в доме престарелых, получая скудное пособие, в то время как сиделки будут вытирать остатки синтетической манки с его сморщенного, как чернослив, лица.
Нет уж, хватит! На отца насмотрелся.
Можно, как и сейчас, время от времени промышлять ломом и отсылать часть денег отцу, продолжая врать, что все в полном порядке и его скоро даже ждет повышение. Но работы стало еще больше, поэтому он пока не может его навестить.
Правда, рано или поздно его все равно отследят, поймают и посадят. Уже сейчас Олег осознавал, что с каждым ломом уходить ему все труднее — в последний раз, если бы Рыжесть ему не помогла, Плавник — сам бывший хакер, теперь работающий на «Мацуситу», — наверняка сцапал бы его.
Неплохо было бы устроиться в какой-нибудь маленький филиальчик той же «Мацуситы», держать сетку и выполнять другую черную работу — это по крайней мере лучше, чем гробить здоровье на заводе. Заработок хоть и не очень высокий, зато стабильный.
Солнце щекотало взгляд россыпью лучей. Мозг с трудом переваривал осознание того, что утро наступило. Уже!
Разбудил Дегтярева саркастический смех ICQ — в простонародье «Аськи». Он бросил полуосмысленный взгляд на будильник, ведя смертельную борьбу с вспухшими и так и норовящими закрыться веками. 13:27. Интересно, кто это мессаги шлет в такую рань?
Со стоном, выражающим нечеловеческие муки, Олег сполз с кровати. Прохлада линолеума едва не сразила вчерашнего студента. Если бы не «Аська», Олег так и остался бы на полу, лелея свою головную боль, но он с упрямством психически нездорового человека во что бы то ни стало решил и в это утро следовать своему правилу — читать почту и ICQ сразу же, как только приходят сообщения.
Так, один тапок найден… Уже неплохо… Интересно, где же второй?.. Ладно, сойдет и так — хотя бы одна нога чувствует себя уютно и вполне комфортно.
Кому не спится в ночь глухую? Точнее, в 13:27?
«Как самочувствие после вчерашнего?
P. S. Не забудь вытащить Пузо из антресоли. Вторая справа».
Охламон поганый! Муть какую-то спозаранку набил и сидит, небось, на своем чердачке маминого дома, ехидно хихикая и потирая пухлые ручонки.
Вообще-то кота лучше выпустить. Позже. Сперва душ. Холодный.
Олег бросил взгляд на все еще мирно посапывающую и разметавшую по подушке иссиня-черные волосы Вику, и его брови невольно поползли вверх. Он и Вика? Вместе? Пришлось себя ущипнуть и всей душой пожалеть, что он ровным счетом ничего из случившегося вчера вечером, а особенно ночью, не помнит. Да-а… Виктория — утешительница?
Потрясенный, он побрел в ванную.
Не слишком, но все же посвежевший, Дегтярев прошлепал единственным тапком к гарнитуру и, открыв вторую справа верхнюю антресоль, достал пятилетнего трехцветного котяру, глядевшего на хозяина с обидой и укоризной.
— Ладно, Пузо, пошли, я тебе чего-нибудь перекусить дам.
— Какого болта? — проворчал кот. — Я в туалет хочу, а не жрать.
Пузо Олегу подарили бывшие однокурсники с ВМК, предварительно вживив в котяру целую кучу чипов, позволявших трехцветному оболтусу внятно выражать свои мысли и подогнавших уровень его интеллекта почти под стать человеческому. Такие животные не были диковинкой, но стоили баснословно дорого. Самое забавное, что был даже один судебный процесс над овчаркой, покусавшей своего хозяина за пинок. Современное общество, насквозь пронизанное идеями гуманизма, до сих пор не может понять, как ему относиться к подобным животным.
— Слушай, ты тапок мой не видел? — пробурчал Олег.
— Ты же его примерно полгода назад в унитаз смыл, — раздалось из туалета.
Дегтярев хмыкнул и, с удивлением посмотрев на ноги, пошевелил пальцами босой ноги.
Открыв холодильник, Олег достал из его чрева апельсиновый сок и последнюю упаковку йогурта и с наслаждением съел всю баночку.
— Победа, — вяло позвал он Вику. — Пора вставать. Ты-то у нас еще студентка, может, еще к пятой паре успеешь. Хотя ладно, спи.
Глава 2
Он подошел к столу, включил компьютер, подождал, пока око монитора откроется окончательно, отстучал то, что требуется для входа в Сеть. Наконец, обжигаясь, допив чай и прожевав булочку, Олег прилепил к вискам таблетки мнемоюстов[1] и нырнул.
Это всегда похоже на глоток свежего воздуха после дня, проведенного в душной больничной палате.
Открыл глаза, осмотрелся. В небольшой комнатке стояли: шкаф с книгами, музыкальный центр, куча дисков; на полу лежал древний полосатый матрас — вот такая обстановочка…
Дегтярев подошел к висевшему на стене зеркалу — оттуда на него глядел стареющий юноша лет под двадцать пять — тридцать, постриженный под уже давно снятый с конвейера парикмахерских «теннис» блондин с пронзительно голубыми глазами и довольно мелкими чертами лица — внешность как внешность, ничем не примечательная.
Олег на секунду задумался — волосы изменили цвет на черный, отросли до плеч, глаза потемнели, изо рта высунулась пара клыков.
Спустя еще пару секунд он уже был облачен в костюм-тройку черного цвета и белоснежную рубашку.
Пробормотав: «Вроде неплохо», — Олег вышел на улицы города — когда-то вначале своего существования — копии реального Мегаполиса, теперь немыслимо отличающейся от оригинала.
Все здесь было ярче, поскольку люди в виртуальной реальности не находили причин, чтобы как-то себя сдерживать. Добро здесь было еще добрее, зло — злее, красота — прекраснее, мерзость…
Из-за этого эффекта очень многие вообще отказались от Сети, многие организовали какие-то там сообщества, устраивали демонстрации и вообще всячески выражали свое громогласное «Долой!». Некоторых Сеть упекла в психушки.
Олег шел по улице, в то время как мимо него проходили соблазнительные блондинки, брюнетки и любительницы самых экстремальных цветов (в реальной жизни эти прелестницы вполне могли оказаться прыщавыми девочками или мальчиками переходного возраста, а то и вовсе затянутыми в кожу бугаями — любителями острых ощущений в шипастых ошейниках), широкоплечие красавцы (скорее всего, забитые «ботаники» и клерки), хоббиты, эльфы и прочие любители фэнтези. В большом количестве встречались люди с фантазией настолько неуемной, что их сетевой облик и описать-то можно, только прилагая нечеловеческие усилия.
Например, когда Олег только вышел из своей виртуальной квартирки, на него чуть не налетел небольшой бирюзовый смерч, увешанный, словно елочными игрушками, сполохами белоснежного пламени.
Недолго думая, Олег направил свои виртуальные стопы в любимый виртуальный бар.
«Винт» был расположен недалеко от его жилища, чем и привлек Дегтярева, к тому же публика там собиралась неглупая и во всех отношениях интересная.
Подойдя к двери, Олег отстучал свой именной код, и его засосал мягкий полумрак «Винта».
Подошел к стойке, заказал… крепкого черного чая. Стоит сказать, что с помощью мнемоюстов, посылающих импульсы в те или иные области мозга, нырнувшие в Сеть в полной мере могли получить вкус любого ощущения, как бы смешно это ни звучало.
— А, Нейро, привет. — Олег обернулся, чтобы утонуть в двух серебряных озерах глаз Рыжести. — Давненько ты сюда не заглядывал.
— Ты же знаешь, что после лома я с недельку вообще не делаю ничего, кроме того, что сплю и пожираю йогурт.
— Ты бы погромче кричал — еще не все в баре тебя слышали. — Рыжесть, подмигнув, усмехнулась, пригубила пиво — сетевиков-трезвенников можно было заносить в Красную книгу. Олег, переполняемый гордостью ввиду своей уникальности, выпятил грудь. — Так что ты сейчас делаешь в Сети?
— Пока расслабляюсь. Правда, скоро надо будет снова искать работу.
— Как учеба?
— Никак. Меня выкинули.
— Мои поздравления. Не боишься попасть на службу?
— He-а, я в день своего совершеннолетия сделал себе потрясающий подарок — вместе с Beerlady влез кое-куда, кое-что подправил, и теперь на меня ни за что не напялят скафандр. Пусть дно морское исследуют другие.
— Слушай. — Рыжесть вновь подмигнула. — Давай прогуляемся.
Олег кивнул. Погода в Сети всегда стояла великолепная.
Когда они виртуально вошли в виртуальный парк и сели на скамеечку, Рыжесть, понизив голос почти до шепота, сказала.
— Ходят слухи, что на Луну в компанию к неизлечимым часто посылают всех неугодных. Вроде бы даже нескольких наших туда отправили.
Поделиться книгой: