Помоги проекту - поделись книгой:
Осечка. Вторая… Третья…
— О черт… — Кребс-1 побледнел, в ужасе уставившись на свой пистолет.
Он совсем забыл, что с утра у него оставался
Кребс-3 уже тянулся к кобуре. У Ронни-1 подкосились ноги.
— Черт, не стреляй! — закричал он. — Не стреляй!
Кребс-3, воспользовавшись моментом, выхватил из-за пояса браунинг и выстрелил. С дыркой во лбу Ронни-1 опрокинулся обратно, за ограду Зоны.
— Они начали охоту!.. — опирая пот, Кребс-3 поднялся с кресла и нетвердой походкой подошел к Ронни-1. Тот был мертв.
Ну вот. Теперь они будут прибывать сюда и стараться его,
Кребс-3 подбежал к Машине и набрал на ее клавиатуре команды. Итак, на час в прошлое. Было бы неплохо, конечно, расстрелять их всех еще в середине октября, но тогда они не поймут, за что наказаны. А они
Вокруг Ронни-12 засияло, его замутило, толкнуло, и… стало абсолютно темно.
— Что за черт, — пробормотал он и на всякий случай присел, прислушиваясь.
Было настолько тихо, что звенело в ушах. В нос ударила пыль. Воздух был тяжелый, затхлый.
— Эй… — несмело произнес он.
Тишина. Ронни-12 достал зажигалку и выхватил из темноты кусок захламленного, мрачного подвала. Где это он очутился, черт возьми? Наталкиваясь на горы всякой старинной рухляди, поднимая клубы удушливой пыли, он принялся исследовать место, куда попал. Каково же было его изумление, когда Кребс-12 понял, что это все-таки его подвал, тот самый, где стояла Машина. Но только тут ее не было и в помине — лишь мусор и старые вещи.
Как же так? Когда он застрелил того подонка, выскочившего из Зоны, то решил поквитаться с остальными параллельными обидчиками, однако попал в место, где было все совсем не так! Ни Кребса-прошлого, ни Хронотрона. Почему? Не этим ли объясняется невоспроизводимость результатов перемещений во времени? Значит, есть куча параллельных миров без Машины и, возможно, без самого Кребса. Вот в такие
Однако пора выбираться — на месте разберемся. В конце концов, если местный Рональд существует, это тоже может принести немалую пользу. Для обоих…
Кребс-12 нашел дверь и дернул за ручку. Та не поддалась.
— Спокойно… — сказал он сам себе, чувствуя, что снова начинает потеть. — Попробуем еще раз.
Он провозился десять минут, пытаясь выйти из подвала, но из этого так ничего и не вышло, к тому же от частого использования сломалась зажигалка, и стало абсолютно темно.
Выход был надежно заблокирован. Ронни-12 вспомнил, что подвал находится довольно-таки глубоко и далеко от других помещений. Ход в подвал, когда рабочие подбирались к нему, был завален тяжелыми ящиками, петли двери надежно заварены, а вентиляционная шахта оказалась тогда забитой тряпьем.
Кребс-12 начал задыхаться. Он ослабил дрожащей рукой воротник и медленно сполз вниз, привалившись спиной к прохладному металлу двери.
Может, мелькнула у него мысль, подать сигнал выстрелом? Хотя кто его услышит!.. И догадаются ли освободить его
Воодушевленный, он вытащил браунинг и, направив его в сторону, нажал на курок.
Ничего…
Магазин был пустой, ведь последний патрон Кребс-12 использовал на двойника из параллельного пространства…
Он попал в ловушку, выхода из которой не было. Пистолет выпал из его руки, и Человек Без Будущего горько вздохнул.
— Время не переплюнешь, — тихо сказал он. — Не переплюнешь! Жаль только, что я это понял так поздно. Ничего не выйдет, господа… Аминь.
Юрий Бархатов
Подобно дафниям
— Удивительно тусклое солнце. Даже для августа. Можно смотреть прямо на него, и ничего не ощущаешь.
— Это все смог. Сейчас еще ничего, а вот бывают дни, так и вообще солнца не видать. Если еще и тучи, то хоть фонари включай — темнота. Не местный, сынок?
Павел несколько запоздало сообразил, что, похоже, произнес свою последнюю мысль вслух. Он огляделся в поисках нежданного собеседника.
— Не местный, говорю?
Напротив сидел лысый старик с кошелкой и улыбался во весь свой беззубый рот. Именно он и разговаривал с Павлом, поскольку в салоне больше никого не было. Выходной день и ранний час — то самое солнце только что поднялось из-за горизонта и лишь изредка мелькало среди многоэтажек. Потрепанный годами, но все еще способный передвигаться без посторонней помощи, автобус неторопливо катил по пустынным улицам, оставляя за собой шлейф густого черного дыма.
— Я впервые здесь, — сказал Павел, — но кажется, что я тут жизнь прожил. Все маленькие провинциальные городки похожи друг на друга. И ничего-то в них не меняется. Этакие островки стабильности. Ничего их не берет — ни войны, ни революции, ни катастрофы.
«Может, потому, — подумал он уже про себя, — Надя сюда и переехала».
— Это верно, — немного помолчав, согласился старик и с важным видом кивнул. — Всегда тут было тихо и спокойно. Никаких беспорядков. Последний раз, помню… да вот война-то была одиннадцатого года…
— Тридцатисекундная война, — подсказал Павел.
— Вот-вот!.. Тогда какой-то спутник там чуть на нас с небес не навернулся. Хе! Грохоту было… Кратер-то вон, сразу за дачами, — старик кивком указал направление. Павел проследил за его взглядом, но не обнаружил ничего интересного, кроме огромной рекламной голографической проекции — перевернутой трехгранной бутылки, подвешенной в воздухе между домами и извергающей из себя что-то зеленое и шипучее. — …А так больше ничего и не вспомнить. Тихо у нас. Потому, думаю, тихо, что никому не нужны мы… — Старик на время потерял интерес к разговору, лицо его приобрело отстраненное выражение.
Павел отвернулся к окну. Нет, вдруг подумал он, изменения происходят. Они слишком медленные, чтобы привлекать к себе внимание в бешеном ритме жизни мегаполисов, а здесь, в провинции, словно бы специально выставлены напоказ.
Разве во времена его детства кто-нибудь мог рассуждать о смоге, не обругав заодно правительство, мэра и местный комбинат? А небо тогда было гораздо чище. И войны не воспринимались забавными эпизодами в скучной жизни…
— А сам-то ты зачем к нам? — вдруг спросил старик.
— Я-то? — Павел пожал плечами. — К жене я приехал. Три года не виделись.
— Ага, — старик, похоже, чему-то обрадовался. — Ну, значит, встречи вам счастливой. Понятно теперь, зачем цветочки везешь… Освободился, значит?
— А?..
— Ну, — старик несколько смутился, — освободился… Из этих самых… мест. Я подумал… Ты извини, конечно, если что…
— Нет, все нормально. Но тут совсем в другом дело. Совсем в другом. — Но объяснять, в чем именно, Павел случайному попутчику не стал. По правде сказать, он и сам не знал многого… слишком многого.
Разговор сам собой прекратился, и, лишь когда автобусная автоматика звонким женским голосом, еле различимым среди шума и потрескиваний, объявила нужную Павлу остановку и тот пошел к выходу, старик вдруг спросил:
— А ведь ты, парень, не с вокзала едешь?
— Ну… нет, — не счел нужным отрицать очевидное Павел.
— И жилых домов тут в округе нет. Заводская это остановка. Разве что только… Жена у тебя, случаем, не в больнице лежит?
— Почти угадал, — произнес Павел с усмешкой, отдающей дань проницательности старожила. — Но не в больнице. В родильном доме.
Как Павел и ожидал, старик среагировал весьма живо.
— В роддоме? Да, есть тут роддом… Погоди-ка! Чего-то я не понял… Ты говорил, что три года ее не видел, а она рожать собралась?..
— Не слишком приятное положение вещей, верно? — еще раз усмехнулся Павел. Усмешка получилась довольно кислой.
Дежурная медсестра явно не была в восторге от раннего посетителя, оторвавшего ее от чашки кофе.
— Надежда Еремеева? Сейчас проверю. А вы кто ей будете?
— Муж. Я понимаю, что сейчас не приемное время и…
— Погодите, все потом, — дежурная придвинула к себе антикварного вида компьютер. — Так — Еремеева Надежда Степановна, поступила девятого ноль восьмого семнадцатого, отделение… Ой! Это же…
Чем-то до глубины души потрясенная, девушка несколько секунд вглядывалась в экран, затем подняла глаза на Павла. Она тотчас же отвела взгляд, но скрыть застывший в нем ужас ей не удалось.
— Что случилось? — с удивлением Павел обнаружил, что голос его срывается. — Что-то с Надей? Да ответьте же!
— Н-ничего. — Дежурная по-прежнему не хотела смотреть ему в лицо. — Ничего особенного. Она жива и здорова. Ей… Да вы не переживайте так! Просто… — она беспомощно развела руками, явно не находя, что сказать.
— Что-то с ребенком?
— Я должна позвонить, — заявила медсестра уже увереннее, — а вы… Подождите минутку, ладно? — Она вышла, прихватив со стола телефон и не забыв выключить компьютер. Оставила Павла одного и в полном недоумении.
Что, собственно, все это значит? Такое странное поведение, размышлял Павел, ни в какие ворота не лезет. Может, он напоролся на неврастеничку? Или действительно произошло что-то ужасное, связанное с его внезапно нашедшейся женой, и дежурная посчитала, что не вправе об этом рассказывать? Когда два дня назад ему вдруг неожиданно пришло извещение, что некая пропавшая без вести три года назад гражданка вдруг неожиданно обнаружилась в роддоме неведомого сибирского городка, Павел мгновенно забросил все дела и примчался туда так быстро, как только смог. У него были на то причины: Надя могла снова исчезнуть так же быстро и незаметно, как и в первый раз, — заметая следы с тщательностью, которая сделала бы честь матерому рецидивисту. Не желая спугнуть удачу, он никому не дал знать о своем приезде и ничего не сообщил ни в милицию, ни в родильный дом. Но теперь Павел уже сожалел, что не выяснил всех подробностей еще в Москве. Возможно, он совершил ошибку.
Вернулась медсестра, все еще встревоженная, но явно взявшая себя в руки.
— Вы должны подождать еще минут десять. Приедет Семен Игоревич, он вам все объяснит.
— Семен Игоревич?
— Наш главный врач. Семен Игоревич Рогов.
— В выходной день рано утром главный врач вскакивает с дивана и бежит на работу только потому, что дежурная медсестра не может или не желает разговаривать с посетителем. — Павел вложил в эту фразу весь свой сарказм. — И вы все еще будете утверждать, что ничего особенного не происходит?
— Я не должна вам ничего говорить. Собственно, мне только что запретили вообще с вами разговаривать. Но чтобы вы не сидели тут эти несколько минут как на иголках и хотя бы немного успокоились, я кое-что все-таки скажу. Ваша жена действительно жива, и ее здоровье после родов не ухудшилось. Вы сегодня наверняка с ней увидитесь, только несколько позже. Что касается ребенка, которого вряд ли можно назвать вашим — а вы-то это знаете наверняка, и здесь я ничего нового вам не говорю, — так вот, он тоже жив. Что касается его здоровья… ну, тут я могу сказать только одно — ничего не указывает на его скорую смерть. Это все чистая правда, хотя, конечно, не вся. Но это все, что вы можете от меня услышать. Хотите кофе?
Рогова долго ждать не пришлось. Твердыми шагами, мало согласующимися с его почтенным возрастом и внешностью университетского профессора, он прошел через холл, кивнул дежурной и остановился, внимательно посмотрев на Павла, словно оценивая, затем протянул руку.
— Здравствуйте, Павел Витальевич. Я ожидал вас, но, признаться, не так скоро.
— Ожидали меня?
— Вы — единственный близкий родственник Надежды Еремеевой, которого мне удалось разыскать.
Главный врач говорил спокойно и уверенно, но в уверенности этой скользила фальшь.
— Скажите же, наконец, что с ней?
— Думаю, ей предстоит стать мировой знаменитостью. Поймите, я совершенно осознанно воспользовался всей своей формальной и неформальной властью, чтобы пресечь распространение слухов до тех пор, пока не завершатся исследования. Но с вами я буду откровенен — вы ее муж и ваша реакция на произошедшее должна стать решающим аргументом. Я все еще в сомнении, — тут последовала небольшая заминка и новый обмен взглядами, — предать этот случай гласности или нет. Это может вызвать такую реакцию… Пойдемте со мной.
Отказавшись от попыток что-либо понять, Павел молча проследовал за своим спутником. Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Рогов продолжал говорить:
— В прошлом году был полностью расшифрован генетический код человека — вы знаете об этом? Нет? Неудивительно. Титанический труд нескольких десятилетий — и что в итоге? Кому это может пригодиться, если генная инженерия под запретом? Ключ к лечению всех болезней, может быть даже к бессмертию, — и никаких возможностей его использовать, кроме нелегальных. Но к вам-то, Павел Витальевич, это не имеет никакого отношения. Для нас с вами сейчас важно другое. Вы ведь себе представляете хоть немного, как устроена ДНК? То есть, вернее, для чего она нужна?
— Ну, — Павел пожал плечами, — наверное, да. В школе у меня была пятерка по биологии. Это что-то вроде руководства к действию для всех происходящих в организме процессов.
— Значит, так теперь учат в школах? Хм… Нет, в принципе все правильно. Генную последовательность можно понимать как некую программу… А расшифровка генного кода означает, что мы теперь точно знаем, какой ген за что именно отвечает в организме. Но оказалась, что очень приличная часть генного аппарата — порядка сорока процентов — остается незадействованной. То есть программа-то там есть, но она явно лишняя, ни за что не отвечает, если бы у вас или у меня эти гены вдруг пропали, никто не заметил бы никакой разницы.
— И что это должно значить? — спросил Павел — скорее из вежливости, чем из интереса. Складывалось впечатление, что ему просто заговаривают зубы.
— Значить это может все что угодно — но кое-кто, кого, как обычно, не принимали всерьез, заявлял, что это означает: человек на самом деле совсем не то, что мы все думаем, а нечто совсем иное… Скажите, у вас был аквариум с рыбками?
— Нет… Но при чем тут это?
— Потерпите… Я хочу подвести вас кое к чему, что должно восприниматься подготовленным сознанием. У вас должны быть все факты, все фрагменты мозаики… Поверьте мне, это необходимо… Да, вот здесь мы поворачиваем, а дальше спускаемся… в подвальные помещения. Только для персонала, но я проведу вас. Я специально повел вас длинной дорогой, чтобы… Так что там с аквариумом?
— Я же сказал, что у меня его никогда не было.
— У меня вот есть. Раньше я успокаивал нервы, наблюдая за рыбами. Последние несколько дней мне не удается этого добиться. Все дело в том, что их надо кормить. А вы знаете, чем кормят аквариумных рыбок? Сушеными дафниями.
Эффектная пауза Рогова не возымела действия. Главврач явно ждал, что Павел тут же спросит его: «И при чем тут дафнии?» или: «А кто такие эти дафнии?», но тот молчал.
— Дафнии. Водяные блохи. Крохотные рачки, живут преимущественно в так называемых временных водоемах. Обитатели прудов и луж. Когда кончается лето, когда эти временные водоемы высыхают или промерзают до дна — ни один рачок не выживет. Это вам не мухи какие-нибудь или комары, которые просто впадают в спячку, — нет, вся популяция вымирает начисто. Все лето они в этих лужах живут, размножаются, умирают от старости, успевают смениться десятки поколений; и тут — раз! — и все отбрасывают копыта. Этакий всеобщий экологический кризис в отдельно взятой луже. Впрочем, не всегда он наступает осенью. Если дафнии размножаются слишком уж интенсивно, они способны просто отравиться отходами своей жизнедеятельности, своими отбросами. Вам это ничего не напоминает?
— К чему эти прозрачные аналогии? Будете агитировать за движение зеленых?
— Вот сарказм ваш уж точно ни к чему. Человечеству конец — мне это ясно, как было бы ясно и вам, имей вы хоть каплю экологических знаний. Последний шанс был упущен во время тридцатисекундной войны — она отбросила космонавтику на уровень шестидесятых годов прошлого века. Больше нет надежд на космические ресурсы — а земные подходят к концу. На загрязнение земли, воды и воздуха все давно махнули рукой — международным банкам это выгодно, а обывателю все равно. Вашему поколению, похоже, кажется в порядке вещей, что нельзя подставлять кожу под солнечные лучи, пить воду из родника, ходить по траве босиком? Человечеству конец, и оно это узнает… но ничего изменить уже нельзя.
— А вот теперь, — Рогов остановился и резко развернулся лицом к Павлу, — перейдем непосредственно к вам и вашей жене. Она бросила вас три года назад?
— Да… то есть нет. Она просто пропала. Как я только не искал ее. В наше время трудно просто так взять и исчезнуть, но ей это удалось. И я думаю, что у нее была причина. Существенная, очень важная причина. Мы любили друг друга. Я до сих пор…
— У нее была причина. О, я думаю, партеногенетическая беременность — вполне серьезная причина.
— Парте… что? И, подождите, вы утверждаете, что у нее уже был один ребенок?
— Да нет же! У нее была партеногенетическая беременность, длившаяся три года. Хм, да, я тоже не поверил сначала. Но, знаете что, это документально зафиксировано. Она наблюдалась у десятка специалистов по всей стране все это время. Под разными фамилиями и документами, конечно. Под конец уже прослеживались крайне подозрительные отклонения. Мне крупно повезло, что родила она все-таки под моим надзором. Действительно повезло, несмотря на то что пришлось делать кесарево сечение, самое сложное за всю мою практику. И вот что вам еще скажу — когда она ушла от вас, она действовала не по своей воле. Вернее… это очень сложно, и я пока даже себе этого не могу внятно объяснить… назовем это временным помешательством. Наведенной шизофренией. Будто в ее голове временно поменялся хозяин — вы понимаете? Сейчас-то она в полном порядке. Спрашивала про вас и очень ждет.
Поделиться книгой: