5. Поколение Ленина
Где никогда не может быть ничья. Турочкин …И встанут над обломками Европы прямые, как доклад, конструкции, прозрачные, как строфы из неба, стали, мысли и стекла. Как моего поколения мальчики фантастикой Ленина заманись — работа в степени романтики — вот что такое коммунизм! И оранжевые пятаки отсверкали, как пятки мальчишек, оттуда в теперь. И — как в кино — проявились медали на их шинелях. И червь, финский червь сосет у первых трупы, плодя — уже для шюцкоров — червят. Ведь войну теперь начинают не трубы — сирена. И только потом — дипломат. Уже опять к границам сизым составы тайные идут, и коммунизм опять так близок — как в девятнадцатом году. Тогда матросские продотряды судили корнетов револьверным салютцем Самогонщикам — десять лет. А поменьше гадов запирали «до мировой революции». Помнишь — с детства — рисунок: чугунные путы Человек сшибает с земшара грудью! — Только советская нация будет и только советской расы люди… Если на фуражках нету звезд повяжи на тулью — марлю… красную… Подымай винтовку, кровью смазанную, подымайся в человечий рост! Кто понять не сможет, будь глухой — на советском языке команду в бой! Уже опять к границам сизым составы тайные идут, и коммунизм опять так близок, как в девятнадцатом году. 6. Губы в губы
Когда народы, распри позабыв, В единую семью соединятся Пушкин Мы подымаем винтовочный голос, чтоб так разрасталась наша отчизна — как зерно, в котором прячется поросль, как зерно, из которого начался колос высокого коммунизма. И пусть тогда на язык людей — всепонятный, как слава, всепонятный снова — попадет мое, русское до костей, мое, советское до корней, мое украинское тихое слово. И пусть войдут и в семью и в плакат слова, как зшиток (коль сшита кипа), как травень в травах, як ли пень в липах тай ще як блакитные облака! О, как я девушек русских прохаю говорить любимым губы в губы задыхающееся «кохаю» и понятнейшее слово — «любый» И, звезды прохладным монистом надевши, скажет мне девушка: боязно всё. Моя несказанная родина-девушка эти слова все произнесет. Для меня стихи — вокругшарный ветер, никогда не зажатый между страниц. Кто сможет его от страниц отстранить? Может, не будь стихов на свете, я бы родился, чтоб их сочинить. 7. Самое такое
Но если бы кто-нибудь мне сказал: сожги стихи — коммунизм начнется, — я только б терцию промолчал, я только б сердце свое слыхал, я только б не вытер сухие глаза, хоть, может, в тумане, хоть, может, согнется плечо над огнем. Но это нельзя. А можно — долго мечтать про коммуну. А надо думать — только о ней. И необходимо падать юным и — смерти подобно — медлить коней! Но не только огню сожженных тетрадок освещать меня и дорогу мою: пулеметный огонь песню пробовать будет, конь в намете над бездной Европу разбудит — и хоть я на упадничество не падок, пусть не песня, а я упаду в бою. Но если я прекращусь в бою, не другую песню другие споют. И за то, чтоб, как в русские, в небеса французская девушка смотрела б спокойно — согласился б ни строчки в жисть не писать… …………………………………………………. А потом взял бы и написал — тако-о-ое… 26 сентября 1940 — 28 января 1941{171} 172. «Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник!..»
Мечтатель, фантазер, лентяй-завистник! Что? Пули в каску безопасней капель? И всадники проносятся со свистом Вертящихся пропеллерами сабель. Я раньше думал: «лейтенант» Звучит «налейте нам», И, зная топографию, Он топает по гравию. Война ж совсем не фейерверк, А просто — трудная работа, Когда — черна от пота — вверх Скользит по пахоте пехота. Марш! И глина в чавкающем топоте До мозга костей промерзших ног Наворачивается на чеботы Весом хлеба в месячный паек. На бойцах и пуговицы вроде Чешуи тяжелых орденов. Не до ордена. Была бы Родина С ежедневными Бородино. 26 декабря 1942. Хлебниково — Москва{172} БОРИС ЛАПИН
Борис Матвеевич Лапин родился 9 июня 1905 года в Москве. В 15 лет вместе с отцом, военным врачом, побывал на фронтах гражданской войны.
В шестнадцать лет поступил в Высший Литературно-художественный институт, который закончил в 1924 году.
В 1922 году выходит сборник стихов Б. Лапина «Молниянин», в 1923 — «1922-я книга стихов». Много путешествовал по Советскому Союзу, был на Памире, Чукотке, в Средней Азии, участвовал в археологических и геоботанических экспедициях, в качестве штурмана-практиканта побывал в Турции, Греции, Японии, дважды ездил в Монголию, изучил несколько языков. Свои репортажи, подписываемые «Пограничник», посылал в ленинградскую «Красную газету», «Бакинский рабочий», ташкентскую «Правду Востока», в еженедельник «Семь дней», журналы «Вокруг света», «30 дней», в «Литературную газету», «Наши достижения». Из газетных репортажей складывались первые книги Б. Лапина «Повесть о стране Памир», «Тихоокеанский дневник», «Журналист на границе».
С начала 30-х годов Б. Лапин обычно писал в содружестве с З. Хацревиным («Сталинабадский архив», «Дальневосточные рассказы», «Путешествие», «Рассказы и портреты»).
В 1939 году Б. Лапин как корреспондент газеты «Героическая красноармейская» принимал участие в боях на Халкин-Голе.
В июле 1941 года Б. Лапин и З. Хацревин уехали на фронт в качестве корреспондентов «Красной звезды». В сентябре 1941 года они оба погибли под Киевом.
173. Недалеко от Оренбурга
Мы ехали в скотском вагоне В далекий и сытный Ташкент, И наши тифозные руки Сжимали холодный брезент. У края последнего леса Разобраны были пути. На склон выходили казаки, Чтоб нас, безоружных, вести. Когда нас вели на закате Казаки в багровый овраг, Мы пели, что смертью заплатит Наш Деспот, Мучитель и Враг. Когда нас потом хоронили В холодной осклизкой земле, Ни бабы по нас не вопили, Ни девки в соседнем селе. Погасшие тучи дымили Над белой казачьей землей В тот час, когда нас хоронили На свалке, на темной, лесной. Товарищей теплились знаки На дальней багровой горе. На степь выезжали казаки, Убившие нас на заре. 1923{173} 174. Самарканд
Ночь горит огнём. Уплывает сад. Молодой соловей кричит. Путник всходит на холм, не глядя назад, И за ним его тень бежит. И бежит вдали, слыша чей-то крик, И за ней ещё тень ползёт — Это чёрный куст, как немой старик, Беспокойный холм стережёт. Путник снова свернул. Вот горят огни. Он идёт по своим следам, Спотыкаясь о каменных кладбищ пни И гробницы помойных ям. Кто его зовёт? Или сонный царь Снова встал из былых высот? Иль ждёт его роковая сталь Там, где есть в пути поворот? Нет, не ждёт его ни чужая сталь, Ни крутая о друге весть, Ни домашний страх, ни любовь, ни ложь, Ни отчаяние, ни месть. Это всё, что может лежать в суме, Что блестит на храме звезды, Что бело в земле и черно в сурьме И течёт сквозь поток воды.{174} 175. Бакалея
Я принес тебе аршин луны, Локоть неба — только не грусти! Двести гарнцев черной тишины, Полсажени Млечного пути, Жалких мыслей — одиноких — рой, Столько слез, что хоть по ним плыви, Столько вздохов, что — попробуй скрой! Это всё — за грош твоей любви. Твой ответ не слишком ли суров?.. Ты не хочешь сделки меновой, Для тебя я не найду даров В бакалейной лавке мировой. 1924{175} 176. Отъезд
Из белой ограды, задолго до дня, Я вывел гнедого коня. Железный засов на стене загремел, Полкан завопил на меня. И я оглянулся на каменный дом С тоскливым высоким стыдом — Итак, это всё, что я в жизни имел И вывез теперь на гнедом. Осталась, быть может, и верно одна Моя молодая жена — Как ты был короток, мой мирный удел, Зато моя воля длинна. Холодное дуло винтовки блестит, Сшибаются тени копыт, Луна рассыпает свой призрачный мел На темные ветви ракит. Вокруг — зацветающий шорох земли Да бульканье кочек вдали. И я вспоминаю о всем, что я пел, О всех, кто навеки ушли. И мысль, что уж мне не вернуться назад, Жжет, жжет мой рассудок седой, Как давний, привычный и вяжущий яд, Разбавленный теплой водой. 1924{176} 177. Степь
Я в последний раз поглядел на степь. Как туманна степь, широка! Травяных лугов голубая цепь, Под холмами лес и река! Эта жизнь, как степь — твоя и моя — Как свободна жизнь, широка! Как печальна степь — на ее края В черной мгле бегут облака. 1924{177} 178. Северный ландшафт
Пускай лопарь уйдет от нас За выгон трех великих рек, Но будет час, но будет час — И мы придем сюда навек! Среди болотистых кустов Синеют гуси горных жил, Сюда полдневный рыболов Свои тропинки проложил. Здесь перекресток всех дорог! И не страшен ни гром, ни чох… Стремясь беспечно, как поток, В худой гранит и в красный мох… И судорожно хрустнет день, Под ветром — северная ночь, И робкий, как туман, олень По насту понесется прочь. Склонился тундровый компас, Лопарь уходит с зимних рек, Но близок час, но близок час — И мы придем сюда навек! 1924{178} 179. Разговор с потоком
Он вечно пляшет на краю Зеленого обрыва. И у ручья, где я стою, Воды взлетает грива. И галька мечется по дну, Шуршит, перебегая… В последний раз на них взгляну И выйду на луга я… И я своим рукомеслом Займусь, неосторожный, — Следить, как за твоим веслом Взлетает шум безбожный. 1924{179} 180. Поле боя
Мертвые зарыты; Вспахана земля; Травами покрыты Жирные поля; Кое-где лопатой Вскопаны луга, Да торчит измятый Кончик сапога. 1925{180} 181. Предисловие к биографии
Было мне шестнадцать лет. Поглядите на меня — Я приехал в Самарканд В розовом начале дня, Я пришел в редакцию «Азиатского огня», И редактор В. Степанов Взял наборщиком меня. Было это в ноябре, В месяц пыли и ветров. В небе плыли облака Яркой пышностью ковров. Важно плыли облака. Мой характер был суров. Я готов был вечно жить. Я был счастлив и здоров. 1925{181} 182. «Всё скучной вечностью грозит…»
Всё скучной вечностью грозит, Здесь скукой воздух заражен. Пойдешь назад — нога скользит. Вперед? — не лезть же на рожон. Так успокой же естество. Перед тобой стакан и сыр! Нет, хуже нету ничего, Чем жить с тобою, старый мир! 1925{182} 183. «Прощай! Я ухожу из дома…»
Прощай! Я ухожу из дома В лесную глушь родной земли. Я снова вышел в свист заката, В туман и в грусть сырых полей. О, как мне страшно, как мне странно Босой ногой ступать в пыли, В осколках солнца, без дороги, Среди неведомых людей. Здесь, дома, я оставил скромный, Уютный мир домашних книг, Себя, диван, любовь, и деньги, И сослуживцев, и друзей — Всё то, чем я был жив и честен. Чем я был весел и велик, Упрям, уверен, неподкупен, Заносчив, ясен и силен. Меня твое хранило войско, Семейный мир, веселый сон, Гардины осеняли счастье, Как пустота сырых знамен… 1925{183} 184. Слава советскому Владивостоку
Прекрасней Владивостока Не видел я городов! Мартын, взлетевший высоко Над пеной белых валов, Шальной бубнеж водостока И красный блеск вымпелов, Стена плавучего дока, Кирпичный Дом моряков (Когда смолкают удары Винта в тяжелых волнах, Туда идут кочегары В потертых дождевиках), Построечные заборы, Взбежавшие на холмы. И гавани коридоры, Где жили некогда мы, Подводы с бочками рыбы, Туман портовой зари, Мешков зеленые глыбы, Картонные фонари, Платформы, верфи, ворота Таможенного поста, Инспекторы Совторгфлота У маленького моста. Уроки в штурманской школе, Баркас, ползущий за мол, И дети, в ветреном поле Играющие в футбол, — Всё то, что мы здесь увидим Лежащим у наших ног, Всё это и есть великий Советский Владивосток. Сегодня в дальние воды Направят твердый штурвал Двухтрубные пароходы «Дзержинский» и «Камчадал». Они пройдут океаном (Вокруг — морская трава), Останутся за туманом Курильские острова. Волны разрезая складки, Идут они ночи и дни, Пока не зажгутся Камчатки Мигающие огни. 1928{184} 185. Журналистская задушевная (На мотив «раскинулось море широко)
Погиб журналист в многодневном бою От Буга в пути к Приднепровью, Послал перед смертью в газету свою Статью, обагренную кровью. Редактор суровый статью прочитал И вызвал сотрудницу Зину, Подумал, за ухом пером почесал И вымолвил мрачно: «В корзину». На утро уборщицы вымыли пол, Чернильные пятна замыли, А очерк его на растопку пошел, И все журналиста забыли. И только лишь старый седой метранпаж Печально и тихо заметил: «Я помню, остер был его карандаш, И честно он смерть свою встретил». А жизнь по дорогам проторенным шла, Как будто ни в чем не бывало, И новый товарищ поехал туда, Где вьюга войны бушевала… 1941{185} АЛЕКСЕЙ ЛЕБЕДЕВ
Алексей Алексеевич Лебедев родился 1 августа 1912 года в Суздале. Отец — юрист по образованию, мать — учительница. Детство провел в Костроме. В 1927 году семья Лебедевых переехала в Иваново. После окончания средней школы А. Лебедев некоторое время работал подручным слесаря-водопроводчика. С детстве мечтая о море, он поехал на Север, три года плавал на судах Севрыбтреста и торгового флота. Вернувшись в Иваново, работал и одновременно учился в индустриальном техникуме, на строительном отделении. В 1933 году по комсомольской путевке ушел служить на флот. Был радистом, подводником. Срочную, а затем сверхсрочную службу проходил в Кронштадте.
С 1936 по 1940 год А. Лебедев учился в Высшем военно-морском училище имени М. В. Фрунзе (Ленинград). После окончания училища был назначен штурманом подводной лодки.
Первое стихотворение Лебедева было опубликовано в 1933 году в журнале «Звено» (Иваново), а с 1934 года он систематически печатался в газете «Красный Балтийский флот» (Ленинград), с 1938 г. активно сотрудничал в журнале «Краснофлотец», в других периодических изданиях. В 1939 году выходит первая книга стихов поэта — «Кронштадт». В этом же году А. А. Лебедев был принят в Союз писателей. В 1940 году появляется вторая книга — «Лирика моря».
С первых дней Великой Отечественной войны Лебедев — на боевых кораблях Балтики. В ноябре 1941 года подводная лодка Л-2, на которой поэт служил штурманом, наскочила на мину при выполнении боевого задания в Финском заливе. Весь экипаж лодки погиб.
186. Осень на флоте
Шумит над Кронштадтом балтийская осень, Созревшие падают в воду каштаны. Булыжник дождями и ветром исхлестан, А с норда и веста летят ураганы. И небо дымится — от взрывов прибоя, Идущего минной атакой на молы, И дно якоря покидают морское. Эскадры идут в напряженный, тяжелый Маневренный рейс, и колышется воздух Осенних ночей над водой и гранитом, Наполненный гулом стальных бомбовозов, Сияньем прожекторов, ревом зениток. Пред нами волна, непогода и запад, За нами — страна пятилетнего плана. Буруны взлетают и рвутся, как залпы, Ведут корабли в темноту капитаны. На теплой земле под Москвой, за Москвою Ребят провожают друзья на вокзалы, И пески взлетают над желтой травою, Как вымпел балтийский, от осени алый. Ребята вступают на борт «Аммермана». Врывается в ноздри просмоленный ветер, Кронштадт возникает уже из тумана Тончайшими красками флажных соцветий, Сиянием всей корабельной «медяшки», Звенящими склянками, дудок призывом. Неплохо рубашки сменить на тельняшки, Взглянуть на тяжелых орудий массивы И чувствовать гордо, что мы, краснофлотцы, Товарищи ветру, линкорам, ребятам, Что лучшим страна доверяет бороться И лучших она одевает в бушлаты. Дневальный откроет широко ворота, С штыка отряхнет заструившийся холод. Дежурный разводит команду по ротам, И утро начнется зарядкой и школой. А к ночи булыжник дождями изрублен, «Купцы» тишину разрывают сиреной. Приходит в до блеска надраенный кубрик Морская, хорошая, крепкая смена. <1935>{186} 187. Строевая подготовка
До мая спрятаны бушлаты, Суров арктический норд-ост. По звонким улицам Кронштадта Шагает крепнущий мороз. Тогда в широкие просторы Гранита, солнца и воды Проходят, пробуждая город, Шеренги флотских «молодых». И взводы выровнены чище, Винтовку стиснула рука, И ветер, налетая, свищет И гонит в море облака. В шинели новой много жару, Не обносились сапоги, Но песня поднята, как парус, И тверже звонкие шаги. Так наша молодость шагает, Глубоко, как борец, дыша; А день — эскадра голубая — Заходит в гавань не спеша. <1935>{187} 188. «Свирепый ветер рвется под бушлат…»
Свирепый ветер рвется под бушлат И гонит облака не уставая, Так возникает утро, Ленинград, Холодный лязг небыстрого трамвая. Да, осень — это стынущий гранит, Неву хранящий в сумрачных объятьях, И в семь утра горящие огни, И ветер этот, злобный, как проклятье. Лежит у ног матросский сундучок, А надо мной скупого неба просинь… А улиц вид туманен и далек. Стою, курю, и горек дым, как осень. 1937{188} 189. «Вот вечер крадется бочком, бочком…»
Вот вечер крадется бочком, бочком, Мигнул маяк зрачком своим сторожко, Горит закат надраенным бачком, Склонился кок над свеклой и картошкой. В такую пору дудкам звонко петь, Сзывая тех, кто вахтою не занят, И увольнений блещущая медь Летит в ладонь и прячется в кармане. А вечер тих, и голоса ветров С гуденьем волн в вечерний час не спорят; Качнулся трап… привет тебе, Рамбов, Привет тебе, земля — подруга моря! <1938>{189} 190. Весна на флоте
Запомнить приметы весенние просто: То ветер — дыхание моря и льда, И чайки, летящие быстро с зюйд-оста, Оттуда, где плещет морская вода. Весна возникает напором ремонта, Теплеют квадраты обшивки стальной, Форштевни стремятся уже к горизонту Для бега, для яростной встречи с волной. Канаты запахли сосною смолистой, Чернеют разводья за грузной кормой, И слышит привычное ухо радиста Разряды, не слышимые зимой. Светлее, синее часы увольнений, На баке толкуют про дальний поход, И песней о море, о славе сражений Весну боевую приветствует флот. <1939>{190} 191. Мы из Кронштадта
Так вот эта хмурая осень, Уже отдающая верпы В Кронштадта гранитную гавань, Где грозно спят корабли. Отмечены склянками восемь, Скуп хлеб, разделенный шкертом. Эскадрам чужим не плавать У берега нашей земли! Ну да, мы мальчишками были, Когда подходил Юденич, Британских эсминцев пушки Грозили тебе, Кронштадт; Но наши отцы служили, Вели корабли на сближенье, И запах штормов ревущих Отцовский впитал бушлат. Товарищ, ты видишь эту Сухую полынь и скалы, Гремящую воду ниже И связанных моряков, Ты слышишь взнесенную ветром Последнюю речь комиссара И раздающийся ближе Отчетливый лязг штыков. Республика! Мы окрепли, Пришли на твои границы Счастливые, гордые честью Быть посланными во флот. Пускай нас штормами треплет, Но в море идут эсминцы, И вахты стоят на месте, Когда засвистят в поход. <1939>{191} 192. Компасный зал
В дубовом паркете картушка компаса, — Столетье, как выложил мастер ее. Над нею звезда полуночного часа, Касается румбов лучей острие. В скрещении гулких пустых коридоров Стою и гляжу напряженно вперед, И ветер холодных балтийских просторов В старинные стекла порывисто бьет. …Стоят по углам, холодея как льдины (Мундиров давно потускнело шитье), Великовозрастные гардемарины, За пьянство поставленные под ружье. Из дедовских вотчин, из всех захолустий, Куда не доходят морские ветра, Барчат увезли и теперь не отпустит Железная воля и руки Петра. Сюда в Петербург, в мореходную школу, И дальше на Лондон или Амстердам, Где пестрые флаги трепещут над молом, Где в гавани тесно груженым судам. И тот, кто воздвиг укрепленья Кронштадта, Чьи руки в мозолях, что тверже камней, Он делал водителей русского флота Из барски ленивых и косных парней. И многих терзала телесно обида, И многие были, наверное, злы, Зубря наизусть теоремы Эвклида, С трудом постигая морские узлы. А в будущем — кортик, привешенный косо, И мичмана флота лихая судьба: «Лупи по зубам, не жалея, матроса» — На то его доля слуги и раба. С командой жесток, с адмиралами кроток, Нацелься на чин — и проделай прыжок Поближе к дворцу и под крылышко теток, На невский, желанный всегда бережок. Но были и те, кто не знал унижений, Кто видел в матросе товарища дел, Кто вел корабли сквозь пожары сражение, Кто славы морской для отчизны хотел, С кем флот проходил по пяти океанам, Кто в битвах с врагом не боялся потерь: И шведы разбиты, и нет англичанам Охоты соваться к Кронштадту теперь. Об этом я думал полуночным часом, О славе, о бурных дорогах ее… Звезда высока над картушкой компаса, Касается румбов лучей острие. 1939{192} 193. «Превыше мелочных забот…»
Превыше мелочных забот, Над горестями небольшими Встает немеркнущее имя, В котором жизнь и сердце — флот! Идти над пеной непогод, Увидеть в дальномере цели И выбрать курс, минуя мели,— Мысль каждая и сердце — флот! В столбах огня дай полный ход, Дай устремление торпеде, Таким в боях идет к победе Моряк, чья жизнь и сердце — флот! <1939>{193} 194. «Или помните, или забыли…»
Или помните, или забыли Запах ветра, воды и сосны, Столб лучами пронизанной пыли На подталых дорогах весны?.. Или вспомнить уже невозможно, Как виденья далекого сна, За платформой железнодорожной Только сосны, песок, тишина. Небосвода хрустальная чаша, Золотые от солнца края. Это молодость чистая ваша, Это нежность скупая моя.{194} 195. «Возможно ли, чтоб годы эти…»
Возможно ли, чтоб годы эти Щадили нас! Но вновь встает Апреля горьковатый ветер, Тревожный шум воскресших вод. Возможно ли в разлуке дальней, В тревогах, в помыслах, в крови Хранить огонь первоначальной Наивно-горестной любви! А я, как ива в пору злую Осенних бешеных ветров, Клонюсь под вихрем поцелуев, Горячечных и нежных слов. За нами бури и походы, И можно ли, мой милый друг, Вознаграждать себя за годы Былых и будущих разлук? О, потеплевший под руками Гранит скамейки ледяной! Нет, не смеюсь я над слезами, В тот вечер пролитыми мной. Теперь мне легче и свободней. Отбушевал внезапный гром. …Я не могу писать сегодня Тебе о чем-нибудь другом.{195} 196. «В июне, в северном июне…»
В июне, в северном июне, Когда излишни фонари, Когда на островерхой дюне Не угасает блеск зари, Когда, теплу ночей доверясь, Под кровом полутемноты Уже раскрыл смолистый вереск Свои лиловые цветы, А лунный блеск опять манил Уйти в моря на черной шхуне,— Да, я любил тебя, любил В июне, в северном июне.{196} 197. Товарищу
На Черноморье шторм десятибалльный, В Новороссийске буйствуют ветра. Товарищ мой, отдай салют прощальный Давно с тобой нам свидеться пора. Давно пора, преграды далей руша, Спаять сердца и руки заодно, Шторма изрядно высушили душу, Но дружбе в них иссохнуть не дано. Ложись на норд с предгорий знойных Крыма, И мы тогда, в безмолвии ночном, Окутавшись котельным синим дымом, Поговорим о счастье боевом. И выйдем в ночь, где сумрачные воды Дробят о камень черную струю, Где в зареве немеркнущем заводы Морскую мощь республики куют. Спеши, товарищ, — море стало нашим, И пусть походы холодны и злы, Форштевнями стремительными вспашем За Таллином балтийские валы. На Черноморье шторм десятибалльный. Пора вернуться в бухту кораблю. Я жду тебя упрямым, беспечальным, Таким, какого знаю и люблю. <1940>{197} 198. Песня
Пускай во тьме бушует вьюга И снег летит на паруса, — Не плачь, не плачь, моя подруга, Не слушай ветра голоса. Зажгла звезда мне нынче трубку Своею искрой голубой. Кладет волнами на борт шлюпку, Но не погибнем мы с тобой. Не видно дали бирюзовой, Дорога в море нелегка, Но привыкать к борьбе суровой Должна подруга моряка. Уже мигнул огонь зеленый, Маяк на горной высоте, И берег, снегом заметенный, Забрезжил смутно в темноте. И пусть взмывают чайки, плача, К метельно-снежной вышине, — Не изменяет мне удача, Пока ты помнишь обо мне. <1940>{198} 199. Перед походом
Мы вместе курили, дул ветер осенний, Уже холодела вода, И серые тучи над нами висели, И плыли над морем года. Трещал пулемет над пустынным заливом, Кричали в выси журавли, Они улетали на юг торопливо От грозной балтийской земли. Хотелось раскрыть исполинские крылья И ринуться в дальний простор, Лететь, осыпаемым солнечной пылью, Над синими гребнями гор. Лететь, разрывая завесы тумана, Ломать горизонта кольцо, Чтоб пламенный ветер широт океана С размаху ударил в лицо. Окончена трубка и высыпан пепел, Команда по вахтам идет. И грохот по клюзу стремящейся цепи Уже предвещает поход. Сигналы трепещут на мачтах треногих, Горит боевая заря. Пред нами ведущие к славе дороги. Союза большие моря. 1940{199} 200. Отдых на базе
Блаженство строгой тишины, Часы, когда, придя из моря, От грома ветра и волны На Балтике или Босфоре, Я вижу скромный свой приют, Простой и убранный опрятно, Столь чистой сухостью кают, Которая душе понятна. Вот стол и стопка милых книг, Кровать под серым одеялом, И на стене военный бриг В боренье с океанским шквалом, Три трубки старых и табак, Хранящийся в большом кисете. Что может большего моряк Еще желать на белом свете! Что можно большего желать При нашем отдыхе коротком: Сидеть, курить и вновь мечтать, Сминая свитер подбородком. Ничто не может тяготить — Нет ни рояля, ни комода. Так хорошо готовым быть К передвиженьям и походам. Оконных стекол легкий звон — Ответом яростному граду… Курить, пока не принесли Внезапный вызов на бригаду. 1940{200} 201. Ночная атака
Покорный твердому уму И смелости твоей, Эсминец ринулся во тьму На зыбь морских путей. Берясь за поручень стальной, Ты заглянул в компа с, — Перед великою страной В ответе ты сейчас. За миноносец, за людей. Во мгле морских пустынь Ты скажешь сердцу: «Не слабей!», Усталости: «Покинь!» Продуман поиск, встреча, бой, Задача вручена. И Родина сейчас тобой Руководит одна. И каждый чувствует боец Ее призыв сейчас, И ты сильней на сто сердец, На двести зорких глаз. Ты всё услышь и всё проверь, Маяк исчез, пора. И начинается теперь Суровая игра. Пронзая темноту, как нож, Коль верен твой расчет, Незримый никому, найдешь Врага — линейный флот. Но хрупкой тишины не тронь. И должно так идти, Чтоб заградительный огонь Не вспыхнул на пути. Наносит ветер дым и гарь, Теперь ошибки нет. Теперь рази, теперь ударь Всей яростью торпед. Они ударят — шесть когтей, Что ты во тьму простер, — Из веера прямых путей Не вырвется линкор. И, скользкий поручень сдавив, Переложив рули, Ты слышишь, как грохочет взрыв, — Торпеды в цель пришли. Вновь рулевой поворотил По слову твоему, И снова сорок тысяч сил Несут корабль во тьму. 1940{201} 202. «Метет поземка, расстилаясь низко…»
Метет поземка, расстилаясь низко, Снег лижет камни тонким языком, Но красная звезда над обелиском Не тронута ни инеем, ни льдом. И бронза, отчеканенная ясно, Тяжелый щит, опертый о гранит, О павших здесь, о мужестве прекрасном Торжественно и кратко говорит. 1941{202} 203. Сонет
Когда владеет морем мертвый штиль, Мы видим часто бухты и маяки, — То лжет мираж, приподнимая знаки, А берег наш за сорок с лишним миль. Но видно всё: седеющий ковыль, Кроваво пламенеющие маки, Прибрежной пены охряную накипь И бота перевернутого киль. Мечты мои, неуловимой тенью Возникшие на грани сновиденья, Коротким блеском прорезают тьму. И в этот миг глазам открыты снова Пути в морях тревожных и суровых. Но берег есть. И я пробьюсь к нему! 1941{203} 204. Тебе
Мы попрощаемся в Кронштадте У зыбких сходен, а потом Рванется к рейду серый катер, Раскалывая рябь винтом. Под облаков косою тенью Луна подернулась слегка, И затерялась в отдаленье Твоя простертая рука. Опять шуметь над морем флагу, И снова, и суров и скуп, Балтийский ветер сушит влагу Твоих похолодевших губ. …И если пенные объятья Назад не пустят ни на час И ты в конверте за печатью Получишь весточку о нас — Не плачь, мы жили жизнью смелой, Умели храбро умирать, — Ты на штабной бумаге белой Об этом можешь прочитать. Переживи внезапный холод, Полгода замуж не спеши, А я останусь вечно молод, Там, в тайниках твоей души. А если сын родится вскоре, Ему одна стезя и цель, Ему одна дорога — море, Моя могила и купель. Август 1941{204} 205. «Ты ждешь меня, ты ждешь меня…»
Ты ждешь меня, ты ждешь меня, Владеет сердцем грусть, И по стеклу, кольцом звеня, В твое окно стучусь. Звезда холодная, блести, Гляди сюда в окно, Ты не грусти, ты не грусти — Я мертв уже давно. В зеленоватой мгле пучин Корабль окончил бег, И там лежу я не один, И каждый год как век. Не внемлю, как года бегут, Не внемлю ничего, Кораллы красные растут Из сердца моего. И те, кто гибнет на волне В тисках воды тугих, Они идут сюда, на дно, Что лечь у ног моих. 1941{205} 206. Возвращение из похода
Когда мы подвели итог тоннажу Потопленных за месяц кораблей, Когда, пройдя три линии барражей, Гектары минно-боновых полей, Мы всплыли вверх, — нам показалось странно Так близко снова видеть светлый мир, Костер зари над берегом туманным, Идущий в гавань портовый буксир. Небритые, пропахшие соляром, В тельняшках, что за раз не отстирать, Мы твердо знали, что врагам задаром Не удалось у нас в морях гулять. А лодка шла, последний створ минуя, Поход окончен, и фарватер чист. И в этот миг гармонику губную Поднес к сухим губам своим радист. И пели звонко голоса металла О том, чем каждый счастлив был и горд: Мелодию «Интернационала» Играл радист. Так мы входили в порт. 1941{206} 207. На дне
Лежит матрос на дне песчаном, Во тьме зелено-голубой. Над разъяренным океаном Отгромыхал короткий бой, А здесь ни грома и ни гула… Скользнув над илистым песком, Коснулась сытая акула Щеки матросской плавником… Осколком легкие пробиты, Но в синем мраке глубины Глаза матросские открыты И прямо вверх устремлены. Как будто в мертвенном покое, Тоской суровою томим, Он помнит о коротком бое, Жалея, что расстался с ним. 1941{207} ИОСИФ ЛИВЕРТОВСКИЙ
Иосиф Моисеевич Ливертовский родился в 1918 году в Днепропетровске. Жил в Омске. Учился в Омском педагогическом институте, на литературном факультете. Окончил институт в 1940 году. Сотрудничал в молодежной омской газете «Молодой сибиряк», отвечал за выпуск литературных страниц. Печатался в сибирских газетах и журналах. Владел немецким и украинским языками, переводил Г. Гейне, И. Бехера, П. Грабовского. В 1940 году был призван на действительную службу в армию. Службу проходил в Новосибирске. С 1942 года — на фронте, в звании сержанта командовал артиллерийским расчетом и стрелковым отделением. Свои стихи публиковал во фронтовой печати.
Погиб летом 1943 года под Орлом в Орловско-Курском сражении.
208. «Почему мне сегодня не спится…»
Почему мне сегодня не спится У раздутого ветром костра? Я увидел проклятую птицу На высокой сосне вчера. Круглоглазая странница эта Куковала в сосновом бору. Есть в народе такая примета, Что увидеть ее — не к добру. Но меня ничего не волнует, Не пугает меня старина. Много сказок на свете бытует И примета живет не одна. Разве можно во сне затеряться, Если берег встает крутизной, Если сосны на нем толпятся И шумят за моею спиной? Я лежу на песке хрустящем, Чуть колышется бархат реки, Там, за острова темною чащей, Появляются чаще и чаще Пароходов ночные свистки. …Я теперь не закрою ресницы, Пролежу на песке до утра. Пусть сегодня мне ночью не спится! У раздутого ветром костра.{208} 209. Ночь
Я люблю, сменив костюм рабочий, Одеваться бело и легко. Золотой закат июльской ночи От меня совсем недалеко. Широко распахивая ворот, Я смотрю, как тихо над водой, Камышами длинными распорот, Выплывает месяц огневой. И смотрю, как розовой стрелою Упадают звезды иногда; Папироса, брошенная мною, Тоже как падучая звезда. А навстречу мне сплошною пеной По широкой улице идут Все мои друзья, подруги все мои, Без которых места не найду. С ними песня весела и ходка (Я такой, конечно, не сложу). Я иду свободною походкой, С дружеским приветом подхожу, И пока луна садится в рощу, Расправляя лиственниц верхи, Темно-синей бархатною ночью Я пою друзьям мои стихи.{209} 210. В поезде
Окно и зелено и мутно, В нем горизонта полоса; Ее скрывают поминутно Мимо летящие леса. Стреляет темень фонарями, А звезды с ними заодно Стремятся низко над полями И режут наискось окно. Их быстрота неимоверна, Они подобны беглецу; Они сбегаются, наверно, Обратно к старому крыльцу. И хочется бежать полями, Бежать, подобно беглецу, За звездами и фонарями Обратно к старому крыльцу, Запутанной лесной тропою. Достиг бы я того звонка, Когда б не знал, что не откроет Дверей мне милая рука. Когда б не знал, что по откосам Другой состав стремится вдаль, Что у тебя в глазах печаль, А думы мчатся вслед колесам.{210} 211. Поэзия
В шалаше из ветвистых, и кудрявых, и легких, Темно-синих осинок, завязавших верхи, На траве растянувшись, опираясь на локти, В желтой маленькой книжке я читаю стихи. И за каждою строчкой пробегает мой палец, И за каждою строчкой пробегают глаза. Ядовитые шорохи горячо зашептали: «Ты сегодня для жизни не вернешься назад». Ах, я знаю, но всё же я не буду печалиться, Что стихи — мое сердце, что стихи — моя кровь. Наплывают страницы на угластые пальцы, Как на острые скалы пенных волн серебро. И цветы голубые небо чашек раскрыли, Тонкий запах в раздувшихся ноздрях дрожит. У березы раскидистой словно выросли крылья, И пчела золотистая надо мною кружит. Что-то сладкое в мускулах и горячее что-то Протекает по телу, наливает глаза. И я слышу, я слышу чуть трепещущий шепот: «Ты сегодня для жизни не вернешься назад».{211} 212. Папиросы
Я сижу с извечной папиросой, Над бумагой голову склоня, И отец вздохнет, посмотрит косо — Мой отец боится за меня. Седенький и невысокий ростом, Он ко мне любовью был таков, Что убрал бы, спрятал папиросы Магазинов всех и всех ларьков. Тут же рядом, прямо на дворе, Он бы сжег их на большом костре. Но, меня обидеть не желая, Он не прятал их, не убирал. Ворвалась война, война большая. Я на фронт, на Запад уезжал. Мне отец пожал впервые руку. Он не плакал в длинный миг разлуки. Может быть, отцовскую тревогу, Заглушил свистками паровоз. Этого не знаю. Он в дорогу Подарил мне пачку папирос.{212} ВСЕВОЛОД ЛОБОДА
Всеволод Николаевич Лобода родился в 1915 году в Киеве. Отец — преподаватель русского языка и литературы, мать закончила консерваторию и была оперной певицей.
С десяти лет стал писать стихи и сочинять рассказы. Окончив среднюю школу, в 1930 году В. Лобода переехал в Москву. Поступил в ФЗУ Щелковского учебно-химического комбината. В это же время начал печататься. В 1932–1934 годах был редактором многотиражки «Кузница» на Мытищинском вагоностроительном заводе. С сентября 1934 года работал в журнале «Высшая техническая школа».
Учился в Литературном институте им. Горького. Сотрудничал в журналах «Литературная учеба» и «Костер», в газете «Пионерская правда». С начала войны работал на радио, участвовал в радиопередачах «Письма на фронт». Осенью 1941 года ушел на фронт. Был пулеметчиком, воевал под Ленинградом, Старой Руссой, Великими Луками. Служил в 150-й стрелковой Идрицкой дивизии, некоторое время работал в дивизионной газете.
Всеволод Лобода убит 16 октября 1944 года под городом Добеле в Прибалтике, при прорыве обороны на реке Айвиексте.
213. Утро
Взорвав лучом ночную тишь, В распахнутое лето Летит поверх сутулых крыш Сумятица рассвета. Так пей рассвет! Нам всё равно Пьянеть и слепнуть суждено Утрами от угара. Как дым, в лучах растет окно, Раздвинулось ангаром. И стекла дружно дребезжать, Что в тихую обитель Ведет из блика дирижабль Невидимый водитель. Внизу — земное домино Вспахали войн копыта. Так пей пространство! Всё равно Туда, где бывшее окно, Дорога позабыта. Кривую радуги возьмем В коричневые руки, Чтоб заискрился чернозем По выжженной округе. В краю степей пророс репей. Но пей же будущее, пей, Пока в любви, в бессоннице Средь легиона голубей Барахтается солнце 1934{213}
