Шумят чуть слышно над обрывом ели, Колышутся тенистые леса… Мои надежды снова просветлели, Как над безлюдным долом небеса. Я полюблю какую-то из русых. Но где она, в каком краю живет? Не для нее ли на рябине бусы, Не для нее ли яблоня цветет? И не о ней ли птицы, улетая, Вдруг загрустят, когда она им вслед, На миг про всё на свете забывая, Махнет платком багряным, как рассвет? Шумят чуть слышно ели над обрывом, Стучит пернатый труженик в дупле… И я хочу любить и быть любимым На светлой нашей, солнечной земле! 1939{131} 132. Раздумье
Над мхом зарастающим тыном Всю ночь — от зари до зари — Багряные гроздья рябины Качаются, как снегири… И в озере плещутся рыбы. А дальше — долина, и в ней — Камней седоватые глыбы Похожи на груды костей. Здесь ветер размашистый жестче, Кричит коршунье на заре. …Опять осыпаются рощи И шорох листвы на дворе. Что делать мне в пору такую, Податься к кому и куда, Коль друг мой мою дорогую Увел от меня навсегда? Мы все, видно, в жизни нежданно Бываем отвергнуты вдруг… …Опять — листопад и туманы, И выпала книга из рук. 1940{132} 133. У плетня
Ну что же, прощай, И коня вороного Ко мне подведи от плетня, Я скоро вернусь. И у камня седого В долине ты встретишь меня. Никто, моя радость, Тебя не осудит — Ни добрый, ни злой человек, Обнимемся, что ли, Как близкие люди, И будем друзьями навек. Я скоро вернусь, Но зачем ты прикрыла Глаза голубые? Рассвет… Ведь ты же сама И коня напоила, И в гриву вплела горицвет. 1941{133} 134. «Только фара мелькнет в отдаленье…»
Только фара мелькнет в отдаленье Или пуля дум-дум прожужжит — И опять тишина и смятенье Убегающих к югу ракит… Но во тьме, тронув гребень затвора, От души проклинает связист Журавлиную песню мотора И по ветру чуть слышимый свист. Ну а я, прочитав Светлова, Загасив в изголовье свечу, Сплю в походной палатке и снова Лучшей доли себе не хочу… 1941{134} 135. В разведке
Во фляге — лед. Сухой паек. Винтовка, пять гранат. И пули к нам наискосок Со всех сторон Летят. Быть может, миг — И Тронет сердце Смерть. Нет, я об этом не привык Писать стихи И петь. Я говорю, Что это бред! Мы всех переживем, На пик немеркнущих побед, На пик судьбы Взойдем! А то, что день И ночь — в бою, Так это не беда. Ведь мы за Родину свою Стоим горой Всегда! Винтовка, пять гранат, Пурга. Рвет флягу синий лед. Непроходимые снега, Но путь один — Вперед! 1942{135} 136. После боя
Портянки сохнут над трубой, Вся в инее стена… И, к печке прислонясь спиной, Спит стоя старшина. Шепчу: «Товарищ, ты бы лег И отдохнул, солдат; Ты накормил как только мог Вернувшихся назад. Ты не поверил нам. Ну что ж, В том нет большой беды. Метет метель. И не найдешь На небе ни звезды. Твоей заботе нет цены, Ляг между нами, брат. Они снежком занесены И не придут назад». 1943{136} 137. «Когда в атаке отгремит “ура”…»
Когда в атаке отгремит «ура», В ночи звезда скользнет по небосводу, — Мне кажется, что ты еще вчера Смотрела с моста каменного в воду. О чем, о чем ты думала в тот миг? Какие мысли сердце полонили? Окопы. Ночь. Я ко всему привык, В разведку мы опять сейчас ходили. Но как до счастья далеко! Река Бежит на запад по долине смело, А то, что шлем прострелен у виска, Так это ведь обыденное дело. 1944{137} 138. Перед подъемом
Проснулись, курим, седой Дым гоним прочь от глаз. У каждого под головой В траве — противогаз. Такое утро, что и сон Не в сон, как говорят… Сейчас, наверно, почтальон Порадует ребят. Он каску снимет. Голубой Прижмет к виску платок. Сверкает солнце над землей, Как медный котелок. И слышно, как бежит ручей, Как листья шелестят, И с полотенцем на плече Идет к реке комбат. А над туманною водой Такая синь и тишь, Что, разгоняя дым рукой, О прожитом грустишь. 1944{138} 139. «Красный крест на сумке цвета хаки…»
Красный крест на сумке цвета хаки, Где они, твои шестнадцать лет? До войны с тобой на «ты» не всякий Говорить осмелился б поэт… А теперь сидим мы вот и курим, Под рукой у каждого наган… Помню, как-то в огненную бурю Первая моих коснулась ран. Я не знал тебя тогда, Мария, Но, прощаясь с жизнью, может быть, Обнял землю и сказал: «Россия, Ты ее не можешь позабыть». Ну, а дальше — белая палата Да повязки тяжкие в крови, В темной биографии солдата Светлая страница о любви. Что еще? Про ненависть и славу До зари беседа, а потом Наизусть читаешь ты «Полтаву», Битвы вспоминаешь под Орлом. Да меня украдкой даришь взглядом, Дым табачный гонишь от лица… Так всю ночь. И всё за то, чтоб рядом Быть со мною вечно. До конца. 1944{139} 140. «Такой, как все, — в треухе, полушубке…»
Такой, как все, — в треухе, полушубке, Не по годам заросший бородой, — Шутил солдат. А дым валил из трубки, И он его отмахивал рукой… И говорил раздельно и негромко: «Ну разве, други, в том моя вина, Что русская беспечная девчонка В меня под Омском где-то влюблена. Спасенья нет от писем и открыток, От самых веских в многоточьях строк… У юности всегда большой избыток Душевных чувств, догадок и тревог. Спасенья нет! А началось все просто: Пришла посылка… Экая беда! Но если б я, примерно, был Матросов, Тогда понять всё можно без труда. А то — сапер!..» Все улыбнулись. Мирно Горел костер. Дул южный ветерок. Смолистый пень в сугробе, как мортира, Стоял. И ночь трубила в лунный рог. Преодолев молчанье, выпив водки, Он встал: пора! Снег падал с высоты. Вздохнули все. И он пошёл по тропке Ломать мостам железные хребты. 1944. Восточная Пруссия{140} 141. «Солдатское солнышко — месяц…»
Солдатское солнышко — месяц, Осенняя черная ночь… Довольно. Подохнешь без песен, Не нам воду в ступе толочь. Любовь стала проще и строже, И ненависть трижды сильней. За тех, кто до этого дожил, Как пили отцы наши, — пей! Нелегок наш путь, не изведан, Но кто, мне скажите, когда Сказал, что приходит победа В терновом венке без труда? Нам жить — не тужить! Но без песен Душа ни к чему не лежит. Солдатское солнышко — месяц Над нашей землянкой горит. 1945{141} БОРИС КОТОВ
Борис Александрович Котов родился 25 апреля 1909 г. в селе Пахотный угол Тамбовской губернии (ныне области) в семье учителя. В 1912 году вместе с родителями переехал в город Усмань (Липецкая область). По окончании средней школы в 1928 году Б. Котов едет в деревню Сторожевские хутора, работает секретарем сельсовета, преподает на курсах по ликвидации неграмотности.
Первые стихи Котова были напечатаны в 1929 году в воронежской газете «Новая деревня». Печатался в периодических изданиях «Журнал крестьянской молодежи», «Комбайн».
В 1931 году Котов переезжает в Горловку (Донбасс), работает счетоводом на шахте, выступает со стихами в газетах «Кочегарка», «Социалистический Донбасс», альманахе «Литературный Донбасс», в коллективных сборниках, готовит к печати свою первую книгу стихов, которой не суждено было увидеть свет при жизни автора.
По состоянию здоровья поэт был невоеннообязанным, однако весною 1942 года ушел на фронт добровольцем и стал минометчиком в одной из стрелковых частей. 29 сентября 1943 года Котов погиб при форсировании Днепра. За воинский подвиг, совершенный в последнем бою, Сержанту Борису Александровичу Котову посмертно присвоено звание Героя Советского Союза.
142. Наступление ночи
Когда засыпают грачи, успокоясь, И воздух от сумерек влажен и чист, С проверенной скоростью угольный поезд Выводит донецкий седой машинист. В раскрытую степь, в голубые просторы По переплетам упрямых мостов И мимо зеленых огней семафоров Протянется уголь донецких пластов. Трамвай, простучав по мосту с опозданьем, Сквозь парк разноцветной ракетой плывет, И низко над крышею шахтного зданья Знакомою трассой спешит самолет. Мы вместе выходим, два брата, два друга, Мы встретим в забое весеннюю ночь, Чтоб рухнул веками спрессованный уголь, Который не в силах людей превозмочь. Чтоб глухо гудела под натиском лава, Металась зажатая в лавах жара И добрая наша шахтерская слава, Пройдя по ходкам, поднялась «на-гора», Где ночь беспокойна от гула моторов, Где лязг вагонеток и песни побед… И вот по туманным заречным просторам Идет торопливый весенний рассвет. 1937.Горловка{142} 143. У моря
Здесь ветер крепче и грубей, Деревья яростней и выше! И воркованье голубей Под низкою зеленой крышей. А утром, чуть шагнешь на мол, И море гулкое встречает Ударом ветра, плеском волн И криком беспокойных чаек. К знакомым скалам повернув, Садишься на широкий камень, Голубоватую волну Встречаешь жаркими руками. Но в гулкой тишине, дробясь, Ударит взрыв каменоломни, И сразу вспомнишь про Донбасс, Про шахту номер девять вспомнишь. И подступившей песне рад, Вдруг запоешь, забыв усталость: «Товарищ, выходи, пора… До смены полчаса осталось…» 1938?{143} 144. Дождь
Ожидаю два часа Твой спокойный легкий шаг. Засыпает знойный сад Под гудки далеких шахт. Над цветами колеся, Шмель взволнованно гудит. Чудо-яблоки висят Сверху, сбоку, впереди. Зреет солнечный ранет, И желтеющий анис, Точно в нежный пух одет, Над антоновкой повис. Но, ломая тишь в саду, Песня хлынула на дождь. Улыбаясь на ходу, Ты с подругами идешь. А навстречу (сдунув зной Взмахом черного крыла) Туча грозною стеной Из-за яблонь поднялась. Развернувшись широко, В жарких листьях задрожав, Теплый дождик босиком По деревьям пробежал. Ты спешишь: «Я так ждала…» И смеешься, подходя. Укрывает нас шалаш От веселого дождя. И твоим подругам я Благодарность приношу: Ждут под брызгами, смеясь, Не подходят к шалашу. 1938. Горловка{144} 145. Сентябрь
Ветер вскинул пыль повыше, И немного погодя Вдруг ударили о крышу Две дробиночки дождя, И, качая подорожник, Заставляя травы лечь, Обложной осенний дождик Начинает землю сечь. Это снова ранний вечер Тенью встанет у окон, И в туман оденет плечи Потемневший террикон. Выйдет позднею порою Вновь соседка на крыльцо, От дождя платком закроет Моложавое лицо. Дым осядет полновесный, Листья ринутся во тьму… И опять подступит песня Близко к сердцу моему. 1940. Горловка{145} 146. «В полночь холодно, в полдень жарко…»
В полночь холодно, в полдень жарко, Ветер хочет всю пыль смести. Остается рабочий Харьков Вехой, пройденной на пути. Войны слева и войны справа, В центре — смертная карусель. И задумчивая Полтава Перед нами лежит, как цель. Плач старухи и крик девчурки На развалинах изб стоит. Я завидую нынче Шурке, Что в Донбассе ведет бои. 23 августа 1943{146} АЛЕКСЕЙ КРАЙСКИЙ
Алексей Петрович Крайский (настоящая фамилия — Кузьмин) родился 17(5) февраля 1891 года в Новгороде в семье отставного солдата, служившего сторожем. С четырнадцати лет был чернорабочим на железной дороге, затем в 1911 году переехал в Петербург, где работал приказчиком и конторщиком в торговом заведении. В годы первой мировой войны Крайский был солдатом, вернулся в Петроград весной 1917 года.
Первые стихи Крайского были напечатаны в 1916 году в «Маленькой газете», затем он, находясь на фронте, печатался в «Рабочей газете», «Правде» и других петроградских и московских изданиях. После Великой Октябрьской революции поэт активно участвовал в деятельности Пролеткульта, возглавлял правление Петербургской ассоциации пролетарских писателей. В начале 20-х годов он входил в литературные группы «Космист» и «Стройка». Первый сборник стихов Крайского «Улыбки солнца» вышел в 1919 году. Крайский выступал также в печати как прозаик, драматург и литературный критик.
Алексей Крайский умер в блокаду 11 декабря 1941 года.
147. Любовь
Солнце бисером по панели Рассыпалось, лаская людей… Это было в веселом апреле, В суете городских площадей. Ты меня, одинокого, взглядом, Словно солнцем, осыпала вдруг, И пошел я с тобою рядом Как давнишний, испытанный друг. Я не помню, о чем говорили, И не знаю, куда мы шли, Мы Америку, может, открыли, А быть может, и мимо прошли. Но когда я домой возвращался, Всё кружилось и пело, звеня, Каждый встречный чему-то смеялся И просил прикурить у меня. Словно девичьи щеки, краснели Стекла окон в закате лучей… Это было в веселом апреле, Накануне бессонных ночей. 1917{147} 148. Мысли
Из пропастей сердца, из мозга извилин Мы вырвем мятежные мысли свои И бросим их тем, кто борьбой обессилен, И тем, кто запутался в кольцах любви. Внезапною молнией грозные мысли, Ударьте, зажгите людские сердца, Пусть видят: над бездной тираны повисли, Пусть знают: настало начало конца. 1916–1918{148} 149. Бессмертие
Кто скажет: «Я достиг», тот — труп окаменелый, Кто вымолвит: «Довольно!..» — тот умрет… Бессмертен взлет безумный, дерзкий, смелый, Вперед, всегда вперед, без отдыха — вперед! Бессмертно бурное, стихийное движенье, Бессмертна мысль, горящая огнем, Огнем желания, восторга, вдохновенья, Горячим, трепетным, сверкающим огнем… Желаньям нет конца, восторгам нет предела: Еще, еще узнать! Еще, еще постичь! Кто скажет: «Я достиг», тот — труп окаменелый, Его не шевельнет звенящей жизни клич! 1918{149} 150. «Мало на белом поле…»
Мало на белом поле Выстроить армию слов. Надо, чтобы кололи В кровь. Чтобы криком кричали, Чтобы плакали вплачь, Чтобы сами с бумаги сбегали Вскачь. И по сердцу каблуками Красноармейцы по мостовой Дробили угрюмый камень Мой или твой. Тогда… Но и этого мало. Только ли разрушать? Чтобы армия марш играла, Чтобы марш играла душа. Чтобы звездами каждая фраза, Чтобы каждое сердце — звездой, Твоему повинуясь приказу, Покорно неслось за тобой. И само зажигало бы камень, И само повторяло твой зов, И само называло стихами Черную армию слов. 1924{150} 151. Сальери
На ключ, на цепочку двери, На крюк, чтоб никто не узнал. Что я — злополучный Сальери, Что Моцарта я доконал. Так. Теперь бы прилечь немножко, Мысли стылые сном освежа, Иль… На подоконник бы, да в окошко, Да с четвертого б этажа!.. Полно, что ты? Клубок уж размотан, И вопрос надоедливый стерт… Где ты, Моцарт бессмертный? Вот он, У меня он, но Моцарт — мертв. О, теперь мне ничто не помеха, И величье торжественных од Уж никто непристойным смехом По-мальчишески не перебьет. И подымется плавно искусство Без таинственных выкрутас… Но как в комнате тихо, как пусто, Как темно от невидящих глаз! Посмотреть — крепко ль заперты двери, Чтоб никто бы, никто не видал, Как над Моцартом гордый Сальери, Непреклонный Сальери рыдал. 1924{151} 152. «Каждый вечер… Но, может быть, поздно…»
Каждый вечер… Но, может быть, поздно Сердце замкнутое открывать? …Каждый вечер усталые звезды Начинают к себе зазывать. Каждый вечер над головою В голубую дорогу манят И серебряными под дугою Колокольчиками звенят. Голубой ли тот путь бесконечен? Несмолкающему серебру Улыбаются звезды вечером, Угасая, грустят поутру. Но бледнеют усталые звезды, Чтобы вечером вспыхнуть опять, — Никому, никогда не поздно Сердце замкнутое раскрывать. 1927{152} 153. Огонь
Вздохнув, рванулся паровоз, И тронулся состав, На запад сердце понеслось От городских застав. Послушен машинисту глаз, Верна, крепка ладонь. Шурует в топке кочегар — Огонь, огонь, огонь. Огонь, огонь. Труба гремит, Оседлан верный конь. — В седло! Марш-марш!.. — Из-под копыт Огонь, огонь, огонь. Огонь, огонь. Заправлен танк. Тверда стальная бронь, На правый фланг, на левый фланг — Огонь, огонь, огонь. Развернут фронт, дымится фронт, И свастика — как спрут. Застлала мутью горизонт, И щупальца ползут. Но нашей Родины, — о ты, Чудовище, не тронь: Во всех лучах ее звезды — Огонь, огонь, огонь. Огонь. Огонь. Гудит мотор, Летит крылатый конь, И с воздуха во весь опор Врагу — огонь, огонь! 1941{153} МИХАИЛ КУЛЬЧИЦКИЙ
Михаил Валентинович Кульчицкий родился 22 августа 1919 года в Харькове в семье служащих. Окончив десятилетку, он некоторое время работал плотником и чертежником, а затем поступил на филологический факультет Харьковского университета. В 1939 году Кульчицкий перевелся на второй курс Литературного института им. Горького, занимался в семинаре И. Сельвинского. Одновременно он преподавал в школе и консультировал в издательстве «Молодая гвардия». Стихи М. Кульчицкий писал на русском и украинском языках. Первое стихотворение он напечатал в 16 лет в журнале «Пионер». Своими учителями он считал В. Маяковского, В. Хлебникова, Б. Пастернака, И. Сельвинского.
В начале Великой Отечественной войны Кульчицкий добровольцем ушел в армию и был направлен в пулеметно-минометное училище. Окончив его в декабре 1942 года, он уехал на фронт. 19 января 1943 года командир минометного подразделения младший лейтенант М. Кульчицкий погиб в бою под Сталинградом. Он посмертно награжден мемориальной медалью литературного конкурса им. Н. Островского. Произведения М. Кульчицкого переведены на многие иностранные языки.
154. «Отшумела гроза…»
Отшумела гроза, Поднималась трава Молодая Перед новой грозой. Не моя ли каштановая Голова Поднялась перед черной Войной? 1937 — начало 1938?{154} 155. Стихи другу
Вечер — откровенность. Холод — дружба Не в совсем старинных погребах. Нам светились пивом грани кружки, Как веселость светится в глазах. Мы — мечтатели (иль нет?). Наверно, Никто так не встревожит взгляд. Взгляд. Один. Рассеянный и серый. Медленный, как позабытый яд. Было — наши почерки сплетались На листе тетради черновой. Иль случайно слово вырывалось, Чтоб, смеясь, забыли мы его. Будет — шашки — языки пожара В ржанье волн — белесых жеребят, И тогда бессонным комиссаром Ободришь стихами ты ребят. Все равно — меж камней Барселоны Иль средь северногерманских мхов — Будем жить зрачками слив зеленых, Муравьями черными стихов. Я хочу, чтоб пепел моей крови В поле русском… ветер… голубом. Чтоб в одно с прошелестом любови Ветер пить черемухи кустом. И следы от наших ног веселых Пусть тогда проступят по земле Так, как звезды в огородах голых Проступают медленно во мгле. Мы прощаемся. Навеки? Вряд ли!.. О, скрипи, последнее гусиное перо! Отойдем, как паруса, как сабли (Впереди — бело, в тылу — черно). Январь 1939{155} 156. «Друг заветный! Нас не разлучили…»
В.В.
Друг заветный! Нас не разлучили Ни года, идущие на ощупь, И ни расстояния-пучины Рощ и рек, в которых снятся рощи. Помнишь доску нашей черной парты — Вся в рубцах и надписях, и знаках, Помнишь, как всегда мы ждали марта, Как на перемене жадный запах Мы в окно вдыхали. Крыши грелись, Снег дымил, с землей смешавшись теплой. Помнишь — наши мысли запотели Пальцами чернильными на стеклах. Помнишь столб железный в шуме улиц, Вечер… огоньки автомобилей… Мы мечтали, как нам улыбнулись, Только никогда мы не любили… Мы — мечтали. Про глаза-озера. Неповторные мальчишеские бредни. Мы последние с тобою фантазеры До тоски, до берега, до смерти. Помнишь — парк, деревья лили тени. Разговоры за кремнями грецких. Помнишь — картами спокойными. И деньги Как смычок играли скрипкой сердца. Мы студенты. Вот семь лет знакомы Мы с тобою. Изменилось? Каплю. Всё равно сидим опять мы дома, Город за окном огнится рябью. Мы сидим. Для нас хладеет камень, Вот оно, суровое наследство. И тогда, почти что стариками, Вспомним мы опять про наше детство. Февраль 1939{156} 157. «Самое страшное в мире…»
Самое страшное в мире — Это быть успокоенным. Славлю Котовского разум, Который за час перед казнью Тело свое граненое Японской гимнастикой мучил. Самое страшное в мире — Это быть успокоенным. Славлю мальчишек смелых, Которые в чужом городе Пишут поэмы под утро, Запивая водой ломозубой, Закусывая синим дымом. Самое страшное в мире — Это быть успокоенным. Славлю солдат революции, Мечтающих над строфою, Распиливающих деревья, Падающих на пулемет! Октябрь 1939{157} 158. Бессмертие (Из незавершенной поэмы)
Далекий друг! Года и версты, И стены книг библиотек Нас разделяют. Шашкой Щорса Врубиться в твой далекий век Хочу. Чтоб, раскроивши череп Врагу последнему и через Него перешагнув, рубя, Стать первым другом для тебя. На двадцать лет я младше века, Но он увидит смерть мою, Захода горестные веки Смежив. И я о нем пою. И для тебя. Свищу пред боем, Ракет сигнальных видя свет, Военный в пиджаке поэт, Что мучим мог быть — лишь покоем. Я мало спал, товарищ милый! Читал, бродяжил, голодал… Пусть: отоспишься ты в могиле — Багрицкий весело сказал… Одно мне страшно в этом мире: Что, в плащ окутавшися мглой, Я буду — только командиром, Не путеводною звездой. Военный год стучится в двери Моей страны. Он входит в дверь. Какие беды и потери Несет в зубах косматый зверь? Какие люди возметнутся Из поражений и побед? Второй любовью Революции Какой подымется поэт? А туча виснет. Слава ей Не будет синим ртом пропета. Бывает даже у коней В бою предчувствие победы… Приходит бой с началом жатвы. И гаснут молнии в цветах. Но молнии — пружиной сжаты В затворах, в тучах и в сердцах. Наперевес с железом сизым И я на проводку пойду, И коммунизм опять так близок, Как в девятнадцатом году. …И пусть над степью, роясь в тряпках, Сухой бессмертник зацветет И соловей, нахохлясь зябко, Вплетаясь в ветер, запоет. 8—9 ноября 1939{158} 159. Москва (Пролог)
На город туман пастернаковский лег, Пунктир фонарей и гудков, И начался вечер, словно пролог, — Предчувствиями стихов. Мир, незаконченный, как черновик, Перечеркнут крестом окна, И косится над ним — от Днестра до Невы, Папиросой чадя, луна. Толкнет, словно судорога, строка, Записываешь наугад: На трамвайном билете, на коробках Раскуренного «Дукат». И потом блокнот, что дрожит от стихов, Как курки в напряженье дрожат, Теряешь в трамвае. И пробуешь вновь, Как монету, на зуб «Дукат». …Так собирают строки томов, Пригоняя слов голоса… Квадраты четырехэтажных домов Катренами входят в глаза. 1939{159} 160. Лианозово
Хвостом лисы рассвет примерз ко льду. В снегах бежит зеленый дачный поезд. Вот так и я, стянув поглуше пояс, В пальто весеннем по зиме иду. И стелясь, словно тень, за паровозом, Прозрачные деревья греет дым. Вот так и я, затиснув папиросу, На миг согреюсь дымом голубым. Еще березы, но предчувствьем — город. И руку я на поручни кладу. Вот так и я, минуя семафоры, К другим стихам когда-нибудь приду. 1939{160} 161. Будни
Мы стоим с тобою у окна, Смотрим мы на город предрассветный. Улица в снегу, как сон, мутна, Но в снегу мы видим взгляд ответный. Этот взгляд немеркнущих огней Города, лежащего под нами, Он живет и ночью, как ручей, Что течет, невидимый, под льдами. Думаю о дне, что к нам плывет От востока, по маршруту станций. Принесет на крыльях самолет Новый день, как снег на крыльев глянце. Наши будни не возьмет пыльца. Наши будни — это только дневка, Чтоб в бою похолодеть сердцам, Чтоб в бою нагрелися винтовки. Чтоб десант повис орлом степей, Чтоб героем стал товарищ каждый, Чтобы мир стал больше и синей, Чтоб была на песни больше жажда. 1939{161} 162. Творчество
Я видел, как рисуется пейзаж, Сначала легкими, как дым, штрихами Набрасывал и черкал карандаш Траву лесов, горы огромный камень. Потом в сквозные контуры штрихов Мозаикой ложились пятна краски, Так на клочках мальчишеских стихов Бесилась завязь — не было завязки. И вдруг картина вспыхнула до черта — Она теперь гудела как набат, А я страдал — о, как бы не испортил, А я хотел — еще, еще набавь! Я закурил и ждал конца. И вот Всё сделалось и скучно и привычно. Картины не было — простой восход Мой будний мир вдруг сделал необычным. Картина подсыхала за окном. 1939{162} 163. Маяковский (Последняя ночь государства Российского)
Как смертникам жить им до утренних звезд, И тонет подвал, словно клипер. Из мраморных столиков сдвинут помост, И всех угощает гибель. Вертинский ломался, как арлекин, В ноздри вобрав кокаина, Офицеры, припудрясь, брали Б-Е-Р-Л-И-Н, Подбирая по буквам вина. Первое — пили борщи Бордо, Багрового, как революция, В бокалах бокастей, чем женщин бедро, Виноградки щипая с блюдца. Потом шли: эль, и ром, и ликер — Под маузером всё есть в буфете. Записывал переплативший сеньор Цифры полков на манжете. Офицеры знали — что продают. Россию. И нет России. Полки. И в полках на штыках разорвут. Честь. (Вы не смейтесь, Мессия.) Пустые до самого дна глаза Знали, что ночи — остаток. И каждую рюмку — об шпоры, как залп В осколки имперских статуй. Вошел человек огромный, как Петр, Петроградскую ночь стряхнувши, Пелена дождя ворвалась с ним. Пот отрезвил капитанские туши. Вертинский кричал, как лунатик во сне: «Мой дом — это звезды и ветер… О черный, проклятый России снег — Я самый последний на свете…» Маяковский шагнул. Он мог быть убит. Но так, как берут бронепоезд, Воздвигнулся он на мраморе плит Как памятник и как совесть. Он так этой банде рявкнул: «Молчать!» — Что слышно стало: пуст город. И вдруг, словно эхо, в дале-е-еких ночах Его поддержала «Аврора». 12 декабря 1939{163} 164. О войне
Н. Турочкину
В небо вкололась черная заросль, Вспорола белой жести бока: Небо лилось и не выливалось, Как банка сгущенного молока. А под белым небом, под белым снегом, Под черной землей, в саперной норе. Где пахнет мраком, железом и хлебом, Люди в сиянии фонарей. (Они не святые, если безбожники). Когда в цепи перед дотом лежат, Банка неба, без бога порожняя, Вмораживается им во взгляд. Граната шалая и пуля шальная. И когда прижимаемся, «мимо» — моля, Нас отталкивает, в огонь посылая, Наша черная, как хлеб, земля. Война не только смерть. И черный цвет этих строк не увидишь ты. Сердце, как ритм эшелонов упорных: При жизни, может, сквозь Судан, Калифорнию Дойдет до океанской, последней черты. 1940{164} 165. Хлебников в 1921 году
В глубине Украины, На заброшенной станции, Потерявшей название от немецкого снаряда, Возле умершей матери — черной и длинной — Окоченевала девочка У колючей ограды. В привокзальном сквере лежали трупы; Она ела веточки и цветы, И в глазах ее, тоненьких и глупых, Возник бродяга из темноты. В золу от костра, Розовую, даже голубую, Где сдваивались красные червячки, Из серой тюремной наволочки Он вытряхнул бумаг охапку тугую. А когда девочка прижалась К овалу Теплого света И начала спать, Человек ушел — привычно устало, А огонь стихи начинал листать. Но он, просвистанный, словно пулями роща, Белыми посаженный в сумасшедший дом, Сжигал Свои Марсианские Очи, Как сжег для ребенка свой лучший том. Зрачки запавшие. Так медведи В берлогу вжимаются до поры, Чтобы затравленными Напоследок Пойти на рогатины и топоры. Как своего достоинства версию, Смешок мещанский Он взглядом ловил, Одетый в мешок С тремя отверстиями: Для прозрачных рук и для головы. Его лицо, как бы кубистом высеченное: Углы косые скул, Глаза насквозь, Темь Наполняла въямины, Под крышею волос Излучалась мысль в года двухтысячные. Бездомная, бесхлебная, бесплодная Судьба (Поскольку рецензентам верить) — Вот Эти строчки, Что обменяны на голод, Бессонницу рассветов — и На смерть: (Следует любое стихотворение Хлебникова) Апрель 1940{165} 166. Дуэль
Вороны каркали, и гаркали грачи, Березы над весною, как врачи В халатах узких. Пульс ручьев стучит. Как у щенка чумного. Закричи, Февраль! И перекрестные лучи Пронзят тебя. И мукам той ночи — Над каждой строчкой бейся, — но учись. . . . . . Каждая строчка — это дуэль, — Площадка отмерена точно. И строчка на строчку — шинель на шинель, И скресты двух шпаг — рифмы строчек. И если верх — такая мысль, За которую сжегся Коперник, Ты не сможешь забыть, пусть в бреду приснись, Пусть пиши без бумаги и перьев. Май 1940?{166} 167. Дождь
Дождь. И вертикальными столбами Дно земли таранила вода. И казалось, сдвинутся над нами Синие колонны навсегда. Мы на дне глухого океана, Даже если б не было дождя, Проплывают птицы сквозь туманы, Плавниками черными водя. И земля лежит как Атлантида, Скрытая морской травой лесов, И внутри кургана скифский идол Может испугать чутливых псов. И мое дыханье белой чашей, Пузырьками взвилося туда, Где висит и видит землю нашу Не открытая еще звезда, Чтобы вынырнуть к поверхности, где мчится К нам, на дно, забрасывая свет, Заставляя сердце в ритм с ней биться, Древняя флотилия планет. 1940{167} 168. 194…
Высокохудожественной строчкой не хромаете, Вы отображаете Удачно дач лесок. А я — романтик. Мой стих не зеркало — Но телескоп. К кругосветному небу Нас мучит любовь: Боев За коммуну Мы смолоду ищем. За границей В каждой нише По нищему, Там небо в крестах самолетов — Кладбищем, И земля все в крестах Пограничных столбов. Я романтик — Не рома, Не мантий, — Не так. Я романтик разнаипоследних атак! Ведь недаром на карте, Командармом оставленной, На еще разноцветной карте за Таллинном, Пресс-папье покачивается, как танк.{168} 169. Новелла
От рожденья он не видел солнца. Он до смерти не увидит звезд. Он идет. И статуй гибких бронза Смотрит зачарованно под мост. Трость стучит слегка. Лицо недвижно. Так проходит он меж двух сторон. У лотка он покупает вишни И под аркой входит на перрон. Поезда приходят и уходят, Мчит решетка тени по лицу. В город дикая идет погода Тою же походкой, что в лесу. Как пред смертью — душным-душно стало. И темно, хоть выколи глаза. И над гулким куполом вокзала Начался невидимый зигзаг. Он узнал по грохоту. И сразу, Вместе с громом и дождем, влетел В предыдущую глухую фразу — Поезд, на полметра от локтей. А слепой остался на перроне. И по скулам дождь прозрачный тек. И размок в его больших ладонях Из газеты сделанный кулек. (Поезд шел, скользящий весь и гладкий, В стелющемся понизу дыму.) С неостановившейся площадки Выскочила девушка к нему. И ее лицо ласкали пальцы Хоботками бабочек. И слов — Не было. И поцелуй — прервался Глупым многоточием гудков. Чемодан распотрошив под ливнем, Вишни в чайник всыпали. Потом Об руку пошли, чтоб жить счастливо, Чайник с вишнями внести в свой дом. . . . . . И, прикуривая самокрутку, У меня седой носильщик вдруг Так спросил (мне сразу стало грустно): «Кто еще встречает так сестру?» Только б он соврал, старик носильщик.{169} 170. Дословная родословная
Как в строгой анкете — Скажу не таясь — Начинается самое Такое: Мое родословное древо другое — Я темнейший грузинский Князь. Как в Коране — Книге дворянских деревьев — Предначертаны Чешуйчатые имена, И Ветхие ветви И ветки древние Упирались терниями В меня. Я немного скрывал это Все года, Что я актрисою-бабушкой — немец. Но я не тогда, А теперь и всегда Считаю себя лишь по внуку: Шарземец. Исчерпать Инвентарь грехов великих, Как открытку перед атакой, Спешу. Давайте же раскурим эту книгу — Я лучше новую напишу! Потому что я верю, и я без вериг: Я отшиб по звену и Ницше, и фронду, И пять Материков моих сжимаются Кулаком Ротфронта. И теперь я по праву люблю Россию.{170} 171. Самое такое (Поэма о России)
Русь! Ты вся — поцелуй на морозе. Хлебников 1. С истока
Я очень сильно люблю Россию, но если любовь разделить на строчки — получатся — фразы, получится сразу: про землю ржаную, про небо про синее, как платье… И глубже, чем вздох между точек… Как платье. Как будто бы девушка это: с длинными глазами речек в осень, под взбалмошной прической колосистого цвета, на таком ветру, что слово… назад… приносит… И снова глаза морозит без шапок. И шапку понес сумасшедший простор в свист, в згу. Когда степь ногами накреняется набок и вцепляешься в стебли, а небо — внизу. Под ногами. И боишься упасть в небо. Вот Россия. Тот нищ, кто в России не был. 2. Год моего рождения
До основанья, а затем… «Интернационал» Тогда начиналась Россия снова. Но обугленные черепа домов не ломались, ступенями скалясь в полынную завязь, и в пустых глазницах вороны смеялись. И лестницы без этажей поднимались в никуда, в небо, еще багровое. А безработные красноармейцы с прошлогодней песней, еще без рифм, на всех перекрестках снимали немецкую проволоку, колючую, как готический шрифт. По чердакам еще офицеры метались и часы по выстрелам отмерялись. Тогда победившим красным солдатам богатырки-шлемы уже выдавали и — наивно для нас, как в стрелецком когда-то, — на грудь нашивали мостики алые[60]. И по карусельным ярмаркам нэпа, где влачили попы кавунов корабли, шлепались в жменю огромадно-нелепые, как блины, ярковыпеченные рубли…[61] Этот стиль нам врал про истоки, про климат, и Расея мужичилася по нем, почти что Едзиною Недзелимой, от разве с Красной Звездой, а не с белым конем[62]. Он, вестимо, допрежь лгал про дичь Россиеву, что, знамо, под знамя врастут кулаки. Окромя — мужики опосля тоски. И над кажною стрехой (по Павлу Васильеву) рязныя рязанския б пятушки. Потому что я русский наскрозь — не смирюсь со срамом наляпанного а-ля-рюс. 3. Неистовая исповедь
В мир, раскрытый настежь Бешенству ветров. Багрицкий Я тоже любил петушков под известкой. Я тоже платил некурящим подростком совсем катерининские пятаки[63] за строчки бороздками на березках, за есенинские голубые стихи. Я думал — пусть и грусть, и Русь, в полтора березах не заблужусь. И только потом я узнал, что солонки, с навязчивой вязью азиатской тоски, размалева русацкова в клюкву аль в солнце, — интуристы скупают, но не мужики. И только потом я узнал, что в звездах куда мохнатее Южный Крест, А петух-жар-птица-павлин прохвостый — из Америки, С картошкою русской вместе. И мне захотелось такого простора, чтоб парусом взвились заштопанные шторы, чтоб флотилией мчался с землею город в иностранные страны, в заморское море! Но, я продолжал любить Россию. 4. Я продолжал любить Россию
Не тот этот город и полночь — не та. Пастернак А люди С таинственной выправкой скрытой тыкали в парту меня, как в корыто. А люди с художественной вышивкой Россию (инстинктивно зшиток подъяв, как меч) — отвергали над партой. Чтобы нас перевлечь — в украинские школы — ботинки возили, на русский вопрос — «не розумию», на собраньях прерывали русскую речь. Но я всё равно любил Россию. (Туда… улетали… утки… Им проще. За рощами, занесена, она где-то за сутки, за глаз, за ночью, за нас она!) И нас ни чарки не заморочили, ни поштовые марки с «шаг» ющими[64] гайдамаками, ни вирши — что жовтый воск со свечи заплаканной упадет на Je[65] блакитные очи. Тогда еще спорили — Русь или Запад в харьковском кремле. А я не играл роли в дебатах, а играл в орлянку на спорной земле. А если б меня и тогда спросили, Я продолжал — всё равно Россию.
