214. Письмо
Зажигаю слово: Дорогая, где ж ты? На свиданье снова Никакой надежды. Ты стоишь виденьем, Но, как говорится, Третью неделю Некогда побриться. Дымы не растаяли, С ночи до утра мы Трогаем детали Июльской программы. Копотью напудрен, Двигаю литые И, как эти кудри, Мутно-золотые… А вчерашним вечером Не дали металла. Делать было нечего. Дело стало. На заводе тихо. Я подумал: скроюсь, И ворвался вихрем В пригородный поезд. Чтоб разлуку с болью Гнать по рельсам грубо. Чтоб морскою солью Пропитались губы. Чтобы ветры пели. Чтоб деревья стыли. Чтобы с нетерпеньем Ловить слова простые. Чтобы вспышкой спички Полночь прогорела… Только электричка Мимо прогудела, Не остановилась. Вот тебе и жатва: Попадай в немилость По вине вожатого! Ты ушла. Осколками Все мечты — на нет. Где же вы, Сокольники, Пятый километр!.. Потухает слово. Вместо сна лесного — Я в Москве. И вот Мне в Мытищи снова Мчаться на завод. Не могу не злиться, И в глазах — гроза, Я ворвался львицей В Северный вокзал. Потемнело небо. При фонарном свете, Дернув дверь свирепо, Я сказал: — Побрейте! 1934{214} 215. Из цикла «Война» (Вступление)
Ночной зефир Струит эфир. Шумит, Бежит Гвадалквивир. Пушкин На берегах Гвадалквивира, Купаясь в травах, загорать. Окончив дань труда и мира, В кругу товарищей дышать Весельем солнечного пира. И тронуть нежной песни лад, Когда расцветится закат На тишине Гвадалквивира. В ночной глуши двоим добро. Всплесни веслом. Нам серебро Чеканит гладь Гвадалквивира, Нам нержавеющая лира Поет бессмертие реки. Взорвали сон Гвадалквивира В крови погрязшая мортира, От крови черные полки. 1937–1938?{215} 216. «Рвется в темень белая беда…»
Рвется в темень белая беда — предок мой Григорий Лобода. Скачет гетман. Все его добро — стремени да чуба серебро. Ночь наполнив цокотом коня, скачет, скачет прямо на меня. Я проснусь, я встану, побреду. Переулки мечутся в бреду. И шуршат сугробы. И с ума сходит вьюга, скользкая зима. Ляжет на исхоженном пути Так, что ни проехать, ни пройти. Лед или глухая лебеда там, где скачет, скачет в никуда запорожский гетман Лобода. А в Москве — летая, тает снег, переулки мечутся во сне. Переулки тянутся к весне. Что ж! я по распутице пройду, я в тебя, Москва моя, иду, песни зажигая на ходу. Я иду. Мечтая о Москве, птицей в клетке — жилка на виске. Я иду. Так времени топор разрубает с прадедами спор.{216} 217. Долг
Невесел в дыме канонады сугубо штатский человек. Дрожи. Повелевает век запомнить — как звенят снаряды, как завывает самолет, огнем одаривая землю, как пьют удушливое зелье, как рвутся в панике вперед. Век не под стать страстям квартирным и пенью птичьему. А ты писал стихи, вдыхал цветы под небом розовым и мирным. Теперь положено черстветь рукам, сжимающим винтовку, и смерть берет на изготовку, хотя ты прожил только треть. Ну что ж, погодки молодые, посуровеем — и не жаль: ведь нам видения седые, как полю град на урожай. Заголосят витые трубы, и ты — во мраке и в крови — забыв о нервах, стиснув зубы, как ветер, тучу изорви. Не под луной прогулка — встретить на расстоянье локтя бой. Еще не мы, но наши дети задышат радостью одной. Чтоб им легко в беседы птичьи вникалось, ты имей в виду гадюку, жившую в саду, змеиной жизни двуязычье, под зданье дней твоих подкоп, любовь, несущую проказу. Пристрастным пришлых меряй глазом на стыках дел, ночей и троп. Коль не зияют сзади бреши, растает скоро бранный дым. Умрешь иль выйдешь постаревшим, но сильным, светлым и большим. Умрешь иль нет — тебе по праву поэта первая строка, непререкаемая слава, сплошное солнце на века. конец 30-х годов{217} 218. Партизан уходит в разведку
Неприятель прорвался к Дону. Сталью вытоптаны поля, Заскрипели возы бездомных, По дорогам степным пыля. Над гремящей землей томится Темнота. Ни луны, ни звезд. Как пылает твоя станица, Ночью видно за много верст. Уходя с боевым отрядом За реку, где ярится враг, На пожарище долгим взглядом, Сжав поводья, глядит казак. Где вчера еще цвел пригорок — Яма круглая — смерти след. Дым сраженья сер и горек, Но другого исхода нет. Ветер голосом человека Тихо стонет в ветвях ракит. Задыхаясь, как после бега, Командиру казак твердит: «Я стреляю довольно метко, И отточен, востер клинок… Отпустите меня в разведку… За беду посчитаться срок…» Командир отвечает: «С богом, поезжай». Погоди немного, Мы добьемся погожих дней, — Утро вечера мудреней! В трудном деле станичник весел; На плечо автомат повесил, Снарядился в опасный путь Ради завтрашних легких песен, Чтобы ровно дышала грудь. …Громыхнула зенитка где-то. Пронеслась на восток ракета, Завиляла хвостом летучим И упала, шипя, в залив, На мгновенье донскую тучу Смертным, синим огнем залив. 1942{218} 219. «Солдатские дороги…»
Солдатские дороги, Коричневая грязь, С трудом волочишь ноги, На климат разъярясь. Лицо твое багрово — Холодные ветра Сговаривались снова Буянить до утра. Набухла плащ-палатка, Лоснится под дождем. На то ноябрь. Порядка От осени не ждем. Боец, идешь куда ты И думаешь о ком? Шрапнельные снаряды Свистят над большаком. А где же дом, в котором Просох бы да прилег?.. За голым косогором Не блещет огонек. Тебе шагать далече — Холмов не перечтешь, Лафет сгибает плечи, А все-таки идешь. Ведут витые тропы, Лежат пути твои В траншеи да в окопы, В сраженья да в бои. Шофер потушит фары Под вспышками ракет… На западе пожарам Конца и края нет. Кричит земля сырая: — Спеши, боец, вперед. Орудием карая Того, кто села жжет! От гнева — дрожь по коже, Соленый пот на лбу; Ногам легко, и ноши Не чуешь на горбу. И греет жарче водки Нас воздух фронтовой. И радостные сводки Рождает подвиг твой. Солдатские дороги Придут издалека К домашнему порогу Со славой на века. 1943{219} 220. Товарищ капитан
Памяти капитана Д.П. Суменкова
Внезапна скорбь, и сердцем я не верю, Что опустел бревенчатый блиндаж, Что вас уже не встретишь перед дверью, Не улыбнешься. Чести не отдашь… Легко ль беде поверить, злой и скорой? Ужели оборвал ваш путь снаряд? Еще постель примята, на которой Вы отдыхали час тому назад… Когда бойцов на битву поднимали, Сквозь дым вели вперед, на вражий стан, Бойцам казалось — выкован из стали Неуязвимый храбрый капитан. Лишь тот надолго памяти достоин, Кто прожил век, лишений не страшась, Кто шел вперед, как труженик и воин, И грудью встретил свой последний час. Он был таким — спокоен и неистов, В беседе — друг, в сраженьях — ветеран. Он жил и умер стойким коммунистом, Мой командир, товарищ капитан. 1943{220} 221. Наступление
Это было у села Износки, — Враг терял орудья и повозки, Эшелон пылал на полустанке, Стыли перевернутые танки. В окруженье грохота и дыма, Как сама судьба, неотвратимо Боевые двигались порядки. И поля трясло как в лихорадке. Горькой гарью веяли пожары. Пушка щедро сыпала удары, Скрежетала, словно в исступленье, Все заслоны вражеские руша (Мы ее, царицу наступленья, Звали по-семейному: «Катюша»). Под огнем, в метель, на холодине Заметались немцы по равнине, Побросали теплые берлоги. Лишь в Заречье, справа у дороги, Напрягая тающие силы, Огрызались правнуки Атиллы. Броневые чудища рычали, Венгры лошадей переседлали, «Сдайся, рус!» — фельдфебели орали. С голоду свирепые солдаты На весу держали автоматы. Не желали пятиться по-рачьи И беды не ждали. Вдруг навстречу Эскадроны хлынули казачьи, Завязали яростную сечу, С лету смяли всадников и пеших, Лезущих в непрошеные гости. Бронебойщик, в битвах преуспевший, Перебил ползучих танков кости, И казалось — воздух закипевший Плавил сталь, ревущую от злости. Ты не жди, немецкая волчица, Своего возлюбленного фрица. За Днестром простым осколком стали Мы убийцу перевоспитали. Апрель 1944{221} 222. Начало
Лес раскололся тяжело, Седой и хмурый. Под каждым деревом жерло Дышало бурей… Стволам и людям горячо, Но мы в азарте. Кричим наводчикам: «Еще, еще ударьте!..» Дрожит оглохшая земля. Какая сила Ручьи, и рощи, и поля Перемесила! И вот к победе прямиком За ротой рота То по-пластунски, то бегом Пошла пехота. 13 сентября 1944{222} 223. «Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли…»
Не плачь, Днипро, тебя мы не забыли И, отступая, видели во сне Хмельницкого на вздыбленном коне — Он звал к победе, встав из древней были. И вот сбылось неслыханное счастье. Встречай нас, Киев! Шляхом боевым К Днепру пришли разгневанные части, Чтоб окреститься именем твоим. 1944{223} 224. Павловская, 10
Не в силах радость вымерить и взвесить, Как будто город вызволен уже, Я в адрес: «Киев, Павловская, десять» — Строчу посланье в тесном блиндаже. Письмо увидит ночи штормовые, Когда к Подолу катятся грома, Когда еще отряды штурмовые Прочесывают скверы и дома… По мостовым, шуршащим листопадом, Придет освобожденье. Скоро. Верь… Впервые за два года не прикладом, Без окрика, негромко стукнут в дверь. Мой хворый дед поднимется с кровати. Войдет веселый первый почтальон. От рядового с берега Ловати Привет вручит заждавшемуся он. Старик откроет окна. В шумном мире Осенний день, похожий на весну. И солнце поселится в той квартире, Где я родился в прошлую войну. 1944{224} 225. Погиб товарищ
Во вражьем стане цели он разведал, Мечтал о встрече с милой над письмом, Читал статью про скорую победу, И вдруг — разрыв, и он упал ничком. Мы с друга окровавленного сняли Осколком просверлённый партбилет, Бумажник, серебристые медали. А лейтенанту было двадцать лет… Берёт перо, согбен и озабочен, Бумажный демон, писарь полковой. О самом страшном пишет покороче Привычною, недрогнувшей рукой. Беду в письмо, выплескивая разом, Он говорит: «Ведь надо понимать, Что никакой прочувствованной фразой Нельзя утешить плачущую мать». Она в слезах утопит своё горе, Покуда мы, крещённые огнём, Врага утопим в пенящемся море, На виселицу Гитлера сведём. И женщина инстинктом материнским Отыщет сына дальние следы В Курляндии, под елью исполинской, На скате безымянной высоты Седая мать увидит изумлённо На зелени могилы дорогой Венок лугов, как яркая корона. Возложенный неведомой рукой. Блеснут в глазах цветы, ещё живые, От латышей — сынку? сибиряку? И гордость вспыхнет в сердце и впервые Перехлестнёт горячую тоску. 1944{225} ВИКТОР ЛУЗГИН
Погиб на фронте в 1945 году. Биографических данных не сохранилось.
226. Моделист
Он по неделям не сидел на месте. Строгал и резал, клал чертеж на стол… И по утрам опилки, стружки жести Мать собирала, подметая пол. И вот стоит модель, его творенье, Готовая для спора с высотой. И всё в ней словно в пушкинской поэме, Где не найдете лишней запятой.{226} 227. Парашютист
Как оживился пионерский лагерь, Когда он, кончив кропотливый труд, Легко раскрыл из розовой бумаги Им сделанный впервые парашют. Рвался из сердца радости избыток, Когда с березы брошенный, шурша, На тонких стропах из суровых ниток Нес парашютик два карандаша… Горит закат, дорогою знакомой, Чуть угловат, медлителен, плечист, Идет, не торопясь, с аэродрома Известный чемпион-парашютист. В его глазах мелькают жест пилота, И купол неба светло-голубой, И шаг с крыла, и тень от самолета, И струны строп, и шелк над головой. А он, рукою волосы откинув, Припомнит лето, лагерные дни, Как сквозь туман, неясные картины Вдруг проплывут из детства перед ним. Он вновь увидит пионерский лагерь, Он вспомнит долгий кропотливый труд И первый свой из розовой бумаги Им сделанный когда-то парашют.{227} 228. Июльское утро
Спит деревня. Синеют пруды, Как мазки на коврах зеленых. Наклонились над рябью воды Лопоухие сучья кленов. На заборе бездельник-петух Горлопанит, зрачками вращая. И кнутищем прохлопал пастух, Полномочия дня возвещая. В поле запахи утра свежи, Чуть дымится туман над лугами, И на пологе убранной ржи Зашуршала стерня под ногами. Вот следы торопливых копыт, До рассвета здесь жнейки жужжали, Спят, откинувшись навзничь, снопы, Как солдаты в степи на привале.{228} 229. «Коль выйдет так, что полем боя…»
Коль выйдет так, что полем боя Идти придется сквозь огни, Давай условимся с тобою На все последующие дни: Во-первых, в трудный час разлуки Не проливать ненужных слез И не ломать, закинув, руки Над русым ворохом волос. И, во-вторых, чтоб трезво, грубо О всех невзгодах мне писать, В час одиночества чтоб губы С тяжелым всхлипом не кусать. Нет, лучше, губы сжав упрямо, Превозмогая в сердце дрожь, Пошли мне, право, телеграмму, Что любишь, что с тоскою ждешь. Пусть будет малость безрассудно: Но там, за далью, за войной. Я буду знать, как в жизни трудно Быть неприкаянной одной. В землянке средь снегов ночуя, Из боя вновь шагая в бой, Я буду, устали не чуя, Идти, чтоб встретиться с тобой.{229} 230. Ненастье на аэродроме
Мы в те дни поднимались болезненно-рано; Подходили к окну… отходили, сердясь. Нм пустыми полями бродили туманы, На дорогах рыжела за клеклая грязь. Ныла страшная осень. Казалось, над миром Провалилося небо. Дожди как беда. Лужи пенились, в ямах былых капониров Зеленела промозглая злая вода. Домино надоело… Все бывали «козлами», Не хотелось читать, а тем более петь. Мы смотрели на мир злыми-злыми глазами. Кисло летное поле — ни сесть, ни взлететь. Был осадок безделья в бунтующих душах, Беспризорными были очки и унты. Самолеты стояли, как заячьи уши, Навострив в ожиданье стальные винты.{230} 231. Командир эскадрильи
Окно… Из марли занавеска, Тесовый старый табурет. Сидит за столиком комэска И молча смотрит на портрет. Собрав между бровей морщины, Чуть-чуть прищурив левый глаз, Видавший сто боев мужчина — О чем он думает сейчас? О чем мечтает, что он хочет, Что он решит не торопясь? А на него безусый летчик Глядит с портрета, чуть смеясь. Глядит курносый мокрогубик, Глядит веселый, озорной… В петлице только первый кубик, И два полета за спиной.{231} 232. «Далекий сорок первый год…»
Далекий сорок первый год. Жара печет до исступленья. Мы от границы на восход Топтали версты отступленья. Из деревень, в дыму, в пыли, Шли матери, раскинув платы. Чем мы утешить их могли, Мы, отступавшие солдаты? Поля, пожары, пыль дорог, Короткий сон под гулким небом, И в горле комом, как упрек, Кусок черствеющего хлеба.{232} 233. Вступление
Фронтовая старая тетрадка Кровью перемочена в бою. Как упрямства русского разгадку, Я тебя огласке предаю. Воскреси задымленные даты, Допиши сегодня до конца Светлый облик русского солдата До последней черточки лица. Встанет он не витязем из сказки, Побывавшем тыщу раз в боях. С автоматом, в запылённой каске, В кирзовых армейских сапогах.{233} НИКОЛАЙ МАЙОРОВ
Николай Петрович Майоров родился 20 мая 1919 года в деревне Дуровка Сызранского уезда Симбирской губернии (ныне Сызранского района Самарской области) в крестьянской семье. С 10 лет он жил в Иванове. В 1937 году после окончания средней школы Н. Майоров поступил на исторический факультет МГУ, а с 1939 года параллельно занимался и в Литературном институте им. Горького в творческом семинаре П. Антокольского. Его стихотворения в течение 1937–1940 годов печатались в университетской многотиражной газете.
Летом 1941 года Н. Майоров в составе студенческого отряда университета принимал участие в строительстве оборонных сооружений под Ельней, а 18 октября ушел добровольцем на фронт. 8 февраля 1942 года политрук пулеметной роты Н. Майоров был убит в бою на Смоленщине. Похоронен в деревне Баренцево, недалеко от Гжатска.
Н. Майоров посмертно награжден мемориальной медалью конкурса им. Н. Островского, проводившегося Союзом писателей СССР и издательством «Молодая гвардия».
234. История
Она пропахла пылью вековою, Ветрами лет. И ныне на меня Гладит бумагой древней гербовою, Случайно уцелевшей от огня. А было всё: И зябких листьев вздохи, И сабель свист, и шепот конопли. Как складки лба, изрытые отроги Легли в надбровья сплюснутой земли. Прошли века. Но ночью вдруг я внемлю: Вновь душу рвет нам азиатский гик… И тишина… И падают на землю Мои густые, твердые шаги. 1936{234} 235. Взгляд в древность
Там — мрак и гул. Обломки мифа. Но сказку ветер окрылил: Кровавыми руками скифа Хватали зори крой земли. Скакали взмыленные кони, Ордой сменялася орда И в этой бешеной погоне Боялись отставать года… И чудилось — в палящем зное Коней и тел под солнцем медь Не уставала над землею В веках событьями греметь. Менялось всё: язык, эпоха, Колчан, кольчуга и копье. И степь травой-чертополохом Позарастала до краев. …Остались пухлые курганы, В которых спят богатыри, Да дней седые караваны В холодных отблесках зари. Ветра шуршат в высоких травах, И низко клонится ковыль. Когда про удаль Святослава Ручей журчит степную быль, — Выходят витязи в шеломах, Скликая воинов в набег. И долго в княжеских хоромах С дружиной празднует Олег. А в полночь скифские курганы Вздымают в тень седую грудь. Им снится, будто караваны К востоку держат долгий путь. Им снятся смелые набеги, Скитанья, смерть, победный рев, Что где-то рядом печенеги Справляют тризну у костров. Там — мрак и гул. Обломки мифа. Простор бескрайный, ковыли… Глухой и мертвой хваткой скифа Хватали зори край земли. 1937{235} 236. Весеннее
Я шёл весёлый и нескладный, Почти влюблённый, и никто Мне не сказал в дверях парадных, Что не застёгнуто пальто. Несло весной и чем-то тёплым, А от слободки, по низам, Шёл первый дождь, Он бился в стёкла, Гремел в ушах, Слепил глаза, Летел, Был слеп наполовину, Почти прямой. И вместе с ним Вступала боль сквозная в спину Недомоганием сплошным. В тот день ещё цветов не знали, И лишь потом на всех углах Вразбивку бабы торговали, Сбывая радость второпях. Ту радость трогали и мяли, Просили взять, Вдыхали в нос, На грудь прикладывали, Брали, Поштучно, Оптом И вразнос. Её вносили к нам в квартиру, Как лампу, ставили на стол,— Лишь я один, должно быть, в мире Спокойно рядом с ней прошёл. Я был высок, как это небо, Меня не трогали цветы,— Я думал о бульварах, где бы Мне встретилась случайно ты, С которой я лишь понаслышке, По первой памяти знаком, — Дорогой, тронутой снежком, Носил твои из школы книжки…. Откликнись, что ли! Только ветер Да дождь, идущий по прямой… А надо вспомнить — Мы лишь дети, Которых снова ждут домой, Где чай остыл, Черствеет булка… Так снова жизнь приходит к нам Последней партой, Переулком, Где мы стояли по часам… Так я иду, прямой, просторный, А где-то сзади, невпопад, Проходит детство, и валторны Словами песни говорят. Мир только в детстве первозданен, Когда, себя не видя в нем, Мы бредим морем, поездами, Раскрытым настежь в сад окном, Чужою радостью, досадой, Зеленым льдом балтийских скал И чьим-то слишком белым садом, Где ливень яблоки сбивал. Пусть неуютно в нем, неладно, Нам снова хочется домой, В тот мир простой, как лист тетрадный, Где я прошел, большой, нескладный И удивительно прямой. 1938{236} 237. Отцам
Я жил в углу. Я видел только впалость Отцовских щек. Должно быть, мало знал. Но с детства мне уже казалось, Что этот мир неизмеримо мал. В нем не было ни Монте-Кристо, Ни писем тайных с желтым сургучом. Топили печь, и рядом с нею пристав Перину вспарывал литым штыком. Был стол в далекий угол отодвинут. Жандарм из печки выгребал золу. Солдат худые, сгорбленные спины Свет заслонили разом. На полу — Ничком отец. На выцветшей иконе Какой-то бог нахмурил важно бровь. Отец привстал, держась за подоконник, И выплюнул багровый зуб в ладони, И в тех ладонях застеклилась кровь. Так начиналось детство… Падая, рыдая, Как птица, билась мать. И наконец, Запомнилось, как тают, пропадают В дверях жандарм, солдаты и отец… А дальше — путь сплошным туманом застлан. Запомнил только пыли облака, И пахло деревянным маслом От желтого, как лето, косяка. Ужасно жгло. Пробило всё навылет Жарой и ливнем. Щедро падал свет. Потом войну кому-то объявили, А вот кому — запамятовал дед. Мне стал понятен смысл отцовских вех. Отцы мои! Я следовал за вами С раскрытым сердцем, с лучшими словами, Глаза мои не обожгло слезами, Глаза мои обращены на всех. 1938{237} 238. Памятник
Им не воздвигли мраморной плиты. На бугорке, где гроб землей накрыли, Как ощущенье вечной высоты, Пропеллер неисправный положили. И надписи отгранивать им рано — Ведь каждый небо видевший читал, Когда слова высокого чекана Пропеллер их на небе высекал. И хоть рекорд достигнут ими не был, Хотя мотор и сдал на полпути, — Остановись, взгляни прямее в небо И надпись ту, как мужество, прочти. О, если б все с такою жаждой жили! Чтоб на могилу им взамен плиты, Как память ими взятой высоты, Их инструмент разбитый положили И лишь потом поставили цветы. 1938{238} 239. Торжество жизни
Рассвет сочился будто в сите, Когда в звенящем серебре Рванулся резко истребитель Косым движением к земле. Пилот, в бесстрашье шансы взвесив, Хватался в спешке за рули, Но все дороги с поднебесья К суровой гибели вели. И с жаждой верной не разбиться, Спасая в виражах мотор, Хотел он взмыть, но силу птицы Презрели небо и простор. Она всё тело распластала, Скользя в пространстве на крыле, И вспышкой взрыва и металла Жизнь догорела на земле. …А сила ветра так же крепла, Восходом солнца цвёл восток, И на земле сквозь дымку пепла Пробился утренний цветок. Уже истлели тело, крылья, Но жизнь, войдя с людьми в родство, Презрев пред гибелью бессилье, Своё справляла торжество. Как прежде, люди в небо рвались В упорной жажде высоты. А в небе гасли, рассыпались Звёзд изумрудные цветы. И пахли юностью побеги Ветвей. Прорезав тишину, Другой пилот в крутом разбеге Взмыл в голубую вышину. Мир был по-прежнему огромен, Прекрасен, радужен, цветист; И с человечьим сердцем вровень На ветке бился первый лист. И, не смущаясь пепла, тлена, Крушенья дерзостной мечты, Вновь ликовала кровь по венам В упорной жажде высоты! 1938{239} 240. На Родине
Там не ждут меня сегодня и не помнят. Пьют чаи. Стареют. Свято чтут Тесноту пропахших пылью комнат, Где мои ровесники растут, Где, почти дверей плечом касаясь, Рослые заходят мужики И на стол клеенчатый бросают Красные, в прожилках, кулаки. В дымных, словно баня, плошках Мать им щи с наваром подает. Мухи бьют с налета об окошко. Кочет песни ранние поет. Только в полдень отлетевшим залпом, Клочьями оборванного сна, Будто снег на голову, внезапно Падает на окна тишина. Пахнут руки легкою ромашкой. Спишь в траве и слышишь: от руки Выползают стайкой на рубашку С крохотными лапками жуки. Мир встает такой неторопливый, Весь в цветах, глубокий, как вода. Даже слышно вечером, как в нивы Первая срывается звезда. Людям не приснится душный город, Крик базара, ржанье лошадей, Ровное теченье разговора… Люда спят. Распахнут резко ворот. Мерное дыхание грудей. Спят они, раскинув руки-плети, Как колосья без зерна, легки. Густо лиловеют на рассвете Вскинутые кверху кадыки. Видят сны до самого рассвета И по снам гадают — так верней — Много ль предстоящим летом Благодатных выпадет дождей? Я запомнил желтый подоконник, Рад тому, что видеть привелось, Как старик, изверившись в иконе, Полщепотки соли на ладони Медленно и бережно пронес. Будет дождь: роняют птицы перья Из пустой, далекой синевы. Он войдет в косые ваши двери Запахом немолкнущей травы, Полноводьем, отдыхом в работе, С каждым часом громче и свежей. Вы его узнаете в полете Небо отвергающих стрижей, В бликах молний и в гуденье стекол, В цвете неба, в сухости ракит, Даже в том, как торопливо сокол Мимо ваших окон пролетит. 1938{240} 241. «Заснуть. Застыть. И в этой стыни…»
Заснуть. Застыть. И в этой стыни Смотреть сквозь сонные скачки В твои холодные, пустые, Кошачьи серые зрачки. В бреду, в наплыве идиотства, Глядя в привычный профиль твой, Искать желаемого сходства С той. Позабытой. Озорной. И знать, что мы с тобою врозь Прошли полжизни тьмой и светом Сквозь сонм ночей весны — и сквозь Неодолимый запах лета. И всё ж любить тебя, как любят Глухие приступы тоски, — Любил безумный, страшный Врубель Свои нелепые мазки. 1938{241} 242. «Я лирикой пропах, как табаком…»
Я лирикой пропах, как табаком, И знаю — до последнего дыханья Просить ее я буду под окном, Как нищий просит подаянья. Мне надо б только: сумрак капал, И у рассвета на краю Ночь, словно зверь большой, на лапы Бросала голову свою… 1938{242} 243. Волк
Когда раздался выстрел, он Еще глядел в навес сарая, В тот гиблый миг не понимая, Что смерть идет со всех сторон. Стоял на рыхлом талом насте, По ветру ставил чуткий нос, Когда двухствольным резким «Здрасьте!» В ушах и в теле отдалось. Он падал медленно под креном Косого резкого угла. Еще медлительней по венам Кровь отворенная текла. Сбежались люди, тишь нарушив Плевком холодного ствола. А под его тяжелой тушей Уже проталина цвела. И рядом пыж валялся ватный У чьих-то мех обутых ног, И потеплел — в багровых пятнах — Под теплой лапою ледок. Там, где нарост остистой шерсти Свалялся в ледяной комок, Шесть кровоточащих отверстий Струили приторный дымок. Он издыхал с косым оскалом, В паху еще теплился зуд, Но смерть всё близилась и крала Теченье считанных минут. Уже светало. Пахло хлебом, Овчиной, близким очагом. А рядом волк лежал и в небо Смотрел тоскующим зрачком. Он видел всё: рассвет и звезды, Людей, бегущих не спеша, И даже этот близкий воздух, Которым больше не дышать. Голодной крови теплый запах Тревожил утреннюю рань, И нервно сокращалась в лапах Рывками мускульная ткань. Бежали судороги в теле, В снег ртутью падала слеза, А в небо синее смотрели Большие серые глаза… Нет, в них не виделось испуга, Они грустили лишь о том, Что сероглазая подруга Его не встретит за бугром. Они, как склизлый студень, стыли, Так он лежал в чужих ногах, Смертельно раненный навылет Под теплый и бесшерстный пах. 1938{243} 244. Отелло
Пусть люди думают, что я трамвая жду, В конце концов кому какое дело, Что девушка сидит в шестом ряду И равнодушно слушает «Отелло». От желтой рампы люди сатанеют. Кто может девушке напомнить там, Что целый год ищу ее, за нею, Как этот мавр, гоняясь по пятам. Когда актеры позабыли роли И — нет игры, осталась лишь душа, Партер затих, закрыл глаза от боли И оставался дальше не дыша. Как передать то содроганье зала, Когда не вскрикнуть было бы нельзя. Одна она с достоинством зевала, Глазами вверх на занавес скользя. Ей не понять Шекспира и меня! Вот крылья смерть над сценой распростерла. И, Кассио с дороги устраня, Кровавый мавр берет жену за горло. Сейчас в железы закуют его, Простится он со славой генерала, А девушка глядела на него И ничего в игре не понимала. Когда ж конец трагедии? Я снова К дверям театра ждать ее иду. И там стою до полчаса второго. А люди думают, что я трамвая жду. 1939{244} 245. Август
Я полюбил весомые слова, Просторный август, бабочку на раме И сон в саду, где падает трава К моим ногам неровными рядами. Лежать в траве, желтеющей у вишен, У низких яблонь, где-то у воды, Смотреть в листву прозрачную И слышать, Как рядом глухо падают плоды. Не потому ль, что тени не хватало, Казалось мне, вселенная мала? Движения замедленны и вялы, Во рту иссохло. Губы как зола. Куда девать сгорающее тело? Ближайший омут светел и глубок. Пока трава на солнце не сгорела, Войти в него всем телом до предела И ощутить подошвами песок! И в первый раз почувствовать так близко Прохладное спасительное дно. Вот так, храня стремление одно, Вползают в землю щупальцами корни, Питая щедро алчные плоды, — А жизнь идёт, — всё глубже и упорней Стремление пробиться до воды, До тех границ соседнего оврага, Где в изобилье, с запахами вин, Как древний сок, живительная влага Ключами бьёт из почвенных глубин. Полдневный зной под яблонями тает На сизых листьях тёплой лебеды. И слышу я, как мир произрастает Из первозданной матери — воды. 1939{245} 246. Что значит любить
Идти сквозь вьюгу напролом. Ползти ползком. Бежать вслепую. Идти и падать. Бить челом. И все ж любить ее — такую! Забыть про дом и сон, Про то, что Твоим обидам нет числа, Что мимо утренняя почта Чужое счастье пронесла. Забыть последние потери, Вокзальный свет, Ее «прости» И кое-как до старой двери, Почти не помня, добрести, Войти, как новых драм зачатье, Нащупать стены, холод плит… Швырнуть пальто на выключатель, Забыв, где вешалка висит. И свет включить. И сдвинуть полог Крамольной тьмы. Потом опять Достать конверты с дальних полок, По строчкам письма разбирать. Искать слова, сверяя числа, Не помнить снов. Хотя б крича, Любой ценой дойти до смысла, Понять и сызнова начать. Не спать ночей, гнать тишину из комнат, Сдвигать столы, последний взять редут, И женщин тех, которые не помнят, Обратно звать и знать, что не придут. Не спать ночей, не досчитаться писем, Не чтить посулов, доводов, похвал И видеть те неснившиеся выси, Которых прежде глаз не достигал. Найти вещей извечные основы. Вдруг вспомнить жизнь. В лицо узнать ее. Прийти к тебе и, не сказав ни слова, Уйти, забыть и возвратиться снова, Моя любовь — могущество мое. 1939{246} 247. «Тогда была весна. И рядом…»
Тогда была весна. И рядом С помойной ямой на дворе, В простом строю равняясь на дом, Мальчишки строились в каре И били честно. Полагалось Бить в спину, в грудь, еще — в бока. Но на лицо не подымалась Сухая детская рука. А за рекою было поле. Там, сбившись в кучу у траншей, Солдаты били и кололи Таких же, как они, людей. И мы росли, не понимая, Зачем туда сошлись полки: Неужто взрослые играют, Как мы, сходясь на кулаки? Война прошла. Но нам осталась Простая истина в удел, Что у детей имелась жалость, Которой взрослый не имел. А ныне вновь война и порох Вошли в большие города, И стала нужной кровь, которой Мы так боялись в те года. 1939{247} 248. Рождение искусства
Приду к тебе и в памяти оставлю Застой вещей, идущих на износ, Спокойный сон ночного Ярославля И древний запах бронзовых волос. Всё это так на правду не похоже И вместе с тем понятно и светло, Как будто я упрямее и строже Взглянул на этот мир через стекло. И мир встаёт — столетье за столетьем, И тот художник гениален был, Кто совершенство форм его заметил И первый трепет жизни ощутил. И был тот час, когда, от стужи хмурый, И грубый корм свой поднося к губе И кутаясь в тепло звериной шкуры, Он в первый раз подумал о тебе. Он слушал ветра голос многоустый И видел своды первозданных скал, Влюбляясь в жизнь, он выдумал искусство И образ твой в пещере изваял. Пусть истукан массивен был и груб И походил скорей на чью-то тушу, Но человеку был тот идол люб: Он в каменную складку губ Всё мастерство вложил своё и душу. Так, впроголодь живя, кореньями питаясь, Он различил однажды неба цвет. Тогда в него навек вселилась зависть К той гамме красок. Он открыл секрет Бессмертья их. И где б теперь он ни был, Куда б ни шёл, он всюду их искал. Так, раз вступив в соперничество с небом, Он навсегда к нему возревновал. Он гальку взял и так раскрасил камень, Такое людям бросил торжество, Что ты сдалась, когда, припав губами К его руке, поверила в него. Вот потому ты много больше значишь, Чем эта ночь в исходе сентября, Что даже хорошо, когда ты плачешь, Сквозь слёзы о прекрасном говоря. 1939{248} 249. Одесская лестница
Есть дивные пейзажи и моря, Цветут каштаны, выросли лимоны. А между нами, впрочем, говоря, Я не глотал ещё воды солёной. Не видел пляжа в Сочи, не лежал На пёстрой гальке в летнюю погоду, Ещё ни разу я не провожал В далёкий рейс морского парохода, Не слышал песен грузчиков в порту. Не подышал я воздухом нездешним, Не посмотрел ни разу, как цветут И зноем наливаются черешни. Не восходил к вершине с ледорубом, Не знал повадок горного орла. Ещё мои мальчишеские губы Пустыня древним зноем не сожгла. Ташкента не узнал, не проезжал Кавказа, Не шёл гулять с ребятами на мол. Ещё одесской лестницей ни разу Я к морю с чемоданом не сошёл. Мне двадцать лет. А Родина такая, Что в целых сто её не обойти. Иди землёй, прохожих окликая, Встречай босых рыбачек на пути, Штурмуй ледник, броди в цветах по горло, Ночуй в степи, не думай ни о чём, Пока верёвкой грубой не растёрло Твоё на славу сшитое плечо. 1939{249} 250. На реке
Плыву вслепую. Многое не вижу, А где-то есть конец всему и дно. Плыву один. Всё ощутимей, ближе Земля и небо, слитые в одно. И только слышно, Там, за поворотом Торчащих свай, за криками людей, Склонясь к воде с мостков дощатых, кто-то Сухой ладонью гладит по воде. И от запруд повадкой лебединой Пройдёт волна, и слышно, как тогда Обрушится серебряной лавиной На камни пожелтевшая вода. И хорошо, что берег так далёко. Когда взгляну в ту сторону, едва Его я вижу. Осторожно, боком Туда проходит стаями плотва. А зыбь воды приятна и легка мне… Плотва проходит рукавом реки И, обойдя сухой камыш и камни, Идёт за мост, где курят рыбаки. Я оглянусь, увижу только тело Таким, как есть, прозрачным, наяву, — То самое, которое хотело Касаться женщин, падать на траву, Тонуть в воде, лежать в песке у мола… Но знаю я — настанет день, когда Мне в первый раз покажется тяжёлой Доныне невесомая вода. 1939{250} 251. В вагоне
Пространство рвали тормоза. И пока ночь была весома, Все пассажиры были за То, чтобы им спалось, как дома. Лишь мне не снилось, не спалось, Шла ночь в бреду кровавых марев Сквозь сон, сквозь вымысел и сквозь Гнетущий привкус дымной гари. Всё было даром, без цены, Всё было так, как не хотелось, — Не шел рассвет, не снились сны, Не жглось, не думалось, не пелось. А я привык жить в этом чреве: Здесь всё не так, здесь сон не в сон. И вся-то жизнь моя — кочевье, Насквозь прокуренный вагон. Здесь теснота до пота сжата Ребром изломанной стены, Здесь люди, словно медвежата, Вповалку спят и видят сны. Их где-то ждут, для них готовят Чаи, постели и тепло. Смотрю в окно: ночь вздохи ловит Сквозь запотевшее стекло. Лишь мне осталося грустить. И, перепутав адрес твой, В конце пути придумать стих Такой тревожный, бредовой… Что вы, ступая на перрон, Познали делом, не словами, Как пахнет женщиной вагон, Когда та женщина не с вами. 1939{251} 252. «Мне б только жить и видеть росчерк грубый…»
Мне б только жить и видеть росчерк грубый Твоих бровей, и пережить тот суд, Когда глаза солгут твои, а губы Чужое имя вслух произнесут. Уйди, но так, чтоб я тебя не слышал, Не видел, чтобы, близким не грубя, Я дальше б жил и подымался выше, Как будто вовсе не было тебя. 1939{252} 253. Предчувствие
Неужто мы разучимся любить, И в праздники, раскинувши диваны, Начнем встречать гостей и церемонно пить Холодные кавказский нарзаны? Отяжелеем. Станет слух наш слаб. Мычать мы будем вяло и по-бычьи. И будем принимать за женщину мы шкап И обнимать его в бесполом безразличьи. Цепляясь за разваленный уют, Мы в пот впадем, в безудержное мленье. Кастратами потомки назовут Стареющее наше поколенье. Без жалости нас время истребит. Забудут нас. И до обиды грубо Над нами будет кем-то вбит Кондовый крест из тела дуба. За то, что мы росли и чахли В архивах, в мгле библиотек, Лекарством руки наши пахли И были бледны кромки век. За то, что нами был утрачен Сан человечий; что скопцы, Мы понимали мир иначе, Чем завещали нам отцы. Нам это долго не простится, И не один минует век, Пока опять не народится Забытый нами Человек. 1939{253} 254. «Как жил, кого любил, кому руки не подал…»
Как жил, кого любил, кому руки не подал, С кем дружбу вел и должен был кому — Узнают всё, раскроют все комоды, Разложат дни твои по одному 1939{254} 255. Гоголь
…А ночью он присел к камину И, пододвинув табурет, Следил, как тень ложилась клином На мелкий шашечный паркет. Она росла и, тьмой набухнув, От жёлтых сплющенных икон Шла коридором, ведшим в кухню, И где-то там терялась. Он Перелистал страницы снова И бредить стал. И чем помочь, Когда, как чёрт иль вий безбровый, К окну снаружи липнет ночь, Когда кругом — тоска безлюдья, Когда — такие холода, Что даже мерзнёт в звонком блюде Вечор забытая вода? И скучно, скучно так ему Сидеть, в тепле укрыв колени, Пока в отчаянном дыму, Дрожа и корчась в исступленье, Кипят последние поленья. Он запахнул колени пледом, Рукой скользнул на табурет, Когда, очнувшися от бреда, Нащупал глазом слабый свет В камине. Сердце было радо Той тишине. Светает — в пять. Не постучавшись, без доклада Ворвётся в двери день опять. Вбегут докучливые люди, Откроют шторы, и тогда Всё в том же позабытом блюде Чуть вздрогнет кольцами вода. И новым шорохом единым Растает на паркете тень, И в оперенье лебедином У ног её забьётся день… Нет, нет — ему не надо света! Следить, как падают дрова, Когда по кромке табурета Рука скользит едва-едва… В утробе пламя жажду носит Заметить тот порыв один, Когда сухой рукой он бросит рукопись в камин. …Теперь он стар. Он всё прощает И, прослезясь, глядит туда, Где пламя жадно поглощает Листы последнего труда. 1939?{255} 256. Творчество
Есть жажда творчества, Уменье созидать, На камень камень класть, Вести леса строений. Не спать ночей, по суткам голодать, Вставать до звезд и падать на колени. Остаться нищим и глухим навек, Идти с собой, с своей эпохой вровень И воду пить из тех целебных рек, К которым прикоснулся сам Бетховен. Брать в руки гипс, склоняться на подрамник, Весь мир вместить в дыхание одно, Одним мазком весь этот лес и камни Живыми положить на полотно. Не дописав, оставить кисти сыну, Так передать цвета своей земли, Чтоб век спустя всё так же мяли глину И лучшего придумать не смогли. Июнь-июль 1940{256} 257. «Когда умру, ты отошли…»
Когда умру, ты отошли Письмо моей последней тетке, Зипун залатанный, обмотки И горсть той северной земли. В которой я усну навеки, Метаясь, жертвуя, любя Всё то, что в каждом человеке Напоминало мне тебя. Ну а пока мы не в уроне И оба молоды пока, Ты протяни мне на ладони Горсть самосада-табака. 1940{257} 258. «Я с поезда. Непроспанный, глухой…»
Я с поезда. Непроспанный, глухой. В кашне, затянутом за пояс. По голове погладь меня рукой, Примись ругать. Обратно шли на поезд. Грозись бедой, невыгодой, концом. Где б ни была ты — в поезде, в вагоне, — Я всё равно найду, уткнусь лицом В твои, как небо, светлые ладони. 1940{258} 259. Мы
Это время трудновато для пера. Маяковский Есть в голосе моем звучание металла. Я в жизнь вошел тяжелым и прямым. Не всё умрет. Не всё войдет в каталог. Но только пусть под именем моим Потомок различит в архивном хламе Кусок горячей, верной нам земли, Где мы прошли с обугленными ртами И мужество, как знамя, пронесли. Мы жгли костры и вспять пускали реки. Нам не хватало неба и воды. Упрямой жизни в каждом человеке Железом обозначены следы — Так в нас запали прошлого приметы. А как любили мы — спросите жен! Пройдут века, и вам солгут портреты, Где нашей жизни ход изображен. Мы были высоки, русоволосы, Вы в книгах прочитаете, как миф, О людях, что ушли, не долюбив, Не докурив последней папиросы. Когда б не бой, не вечные исканья Крутых путей к последней высоте, Мы б сохранились в бронзовых ваяньях, В столбцах газет, в набросках на холсте. Но время шло. Меняли реки русла. И жили мы, не тратя лишних слов, Чтоб к вам прийти лишь в пересказах устных Да в серой прозе наших дневников. Мы брали пламя голыми руками. Грудь раскрывали ветру. Из ковша Тянули воду полными глотками И в женщину влюблялись не спеша. И шли вперед, и падали, и, еле В обмотках грубых ноги волоча, Мы видели, как женщины глядели На нашего шального трубача. А тот трубил, мир ни во что не ставя (Ремень сползал с покатого плеча), Он тоже дома женщину оставил, Не оглянувшись даже сгоряча. Был камень тверд, уступы каменисты, Почти со всех сторон окружены, Глядели вверх — и небо было чисто, Как светлый лоб оставленной жены. Так я пишу. Пусть не точны слова, И слог тяжел, и выраженья грубы! О нас прошла всесветная молва. Нам жажда выпрямила губы. Мир, как окно, для воздуха распахнут, Он нами пройден, пройден до конца, И хорошо, что руки наши пахнут Угрюмой песней верного свинца. И как бы ни давили память годы, Нас не забудут потому вовек, Что, всей планете делая погоду, Мы в плоть одели слово «Человек»! 1940{259}
