– Сейчас на сцену поднимется наша группа воспевания!
Тотчас же появился целый биг-бэнд: ударник, гитарист, басист, флейтист, клавишница с синтезатором, вокалистка (чертовски соблазнительная) и человек пять подпевки. Пастор с микрофоном остался на сцене, он тоже был участником ансамбля.
После минутной подготовки барабанщик вступил короткой дробью, и по залу осторожно поползла, как змея среди травы, приятная мелодия. Сперва поверх ритм-секции слышно было только флейту, затем сочные, будто капли нектара, тягучие звуки стал ронять синтезатор. Четкие, с металлическим отзвуком гитарные аккорды превосходно дополнили царившую в зале атмосферу безупречной гармонии, пронизанной легкой грустью. А некрепкий, похожий на надтреснутое стекло голос вокалистки окончательно ее оформил:
Прихожане вставали со своих мест, выходили в проход между рядами и забавно двигались в такт музыке. Смешнее всех танцевали наркоманы: топтались на месте, растопырив руки, точно собирались облапать кого-то из окружающих.
– Пошли! – Аня потащила меня за руку в толпу танцующих.
2 [инкубационный период]
– Знаешь, Плакса, у меня до сих пор валяется статья из «Вечернего Нефтехимика» про ваш концерт в «Звезде». Ты, кстати, читал ее? – спросила Аня, когда мы выбрались на улицу. Настроение мое действительно повысилось – незнакомец в электричке не соврал. Спасибо еще раз, дружище!
– Читал ли? Я ее и написал. Под псевдонимом.
Статейка, кстати, вышла небольшая – ее изрядно порезал редактор. Настолько маленькая, что я смог бы процитировать ее по памяти.
Что объединяет всех немногочисленных фанатов рок-музыки нашего города? Если спросить любого из них о любимой группе, то он, кроме «Арии», «Кино», «Короля и шута», «Нирваны» и «Земфиры», непременно назовет популярный в Нефтехимике молодежный ансамбль «Аденома».
Особенно известен этот коллектив стал после сыгранного в ДК «Звезда» концерта, на основе которого был записан мини-альбом «Пентаграмма». Запись сделал для своей передачи радиоведущий Константин Трепов, после чего отредактировал ее на компьютере. Результатом стало пусть не вполне профессиональное, но приемлемое качество звука.
Название «Пентаграмма» указывает не только на пятерых участников коллектива – Смурф (клавишные, вокал), Плакса (гитара, вокал), Хорек (бас-гитара), Эйнджи (подпевки) и Будда (ударные), но и на пять интересных музыкальных номеров.
Начинается выступление «Аденомы» с агрессивной зубодробилки под названием «Менделеев-рок» в исполнении Плаксы. Следующую песню, не менее энергичную, поет Смурф. Она носит название «Разноцветные шары».
В третьей композиции – «Хочу убить твою любовь» – на смену панк-року приходит психоделика. Вокал Плаксы из жесткого делается меланхоличным и потусторонним, но длится это настроение недолго и внезапно разбивается, когда третья песня переходит в четвертую, которая называется «Последний день» и несется быстрее скоростного поезда. Завершается выступление плавной балладой «Блонди» – дуэтом Смурфа и Эйнджи.
Участники молодого коллектива полны творческих замыслов. Им предстоят новые концерты, а значит, сказка о пятерке мечтателей продолжается!
Дебильную концовку, кстати, придумал не я. Хорошо хоть удалось отстоять название группы: его хотели выкинуть за излишнюю, по мнению редактора, эпатажность. Не знаю, что в нем эпатажного, – болезнь как болезнь. Возможно, у Егора Филипповича с этим словом какие-то собственные неприятные ассоциации. Старость не радость!
– Так где же все твои?
– Илья, который Смурф, закончил школу и укатил в Москву учиться. Я ему завидую: вырвался из этого сраного притона наркоманов и олигофренов. Иногда пишет мне по e-mail. А без него «Аденома» – уже не «Аденома».
– А как ваша очаровашка – бэк-вокалистка?
– Эйнджи? Она оставила музыку по объективным причинам. Встретила смазливого мальчика, залетела. Сейчас живет одна и ребенка растит. Еще работать умудряется. Я бывал у нее, заходил всего на полчасика: времени у нее ни на что не хватает, даже убраться некогда. На плите куски подгоревшей каши присохшие, величиной с мой кулак… Что характерно, она абсолютно счастлива. Даже завидую…
В этот момент в наш разговор встряли.
– Пошли тебе Господь платье, срамница, и забери у тебя штаны! – солидно выдал батюшка с коробкой для подаяний на животе, когда мы проходили мимо ворот рынка.
– Пошли и вам Господь штаны вместо вашего платьица! – пожелала Аня в ответ не моргнув глазом.
Аня в платье? И не мечтайте! Платья и юбки, как известно, придуманы мужчинами для того, чтобы унижать женщин.
Выцветший нестираный батюшка сливался с общим фоном. Как насчет серого цвета? Другого в Нефтехимике нет. Зимой это неопрятный снег, весной и осенью – лужи жидкой грязи, летом – изношенный асфальт. Независимо от времени года – едкий дым из заводских труб, броня облаков, бастионы многоэтажек, а также запаршивевшие от грязи автобусы и грузовики, выцветшие под тяжелым дождем куртки и пальто.
Все, что появляется цветного, будь то рекламные щиты, вывески или афиши, вскоре тускнеет и покрывается серым налетом. Господство серого цвета не может поколебать даже весна. Городские деревья давно убиты заводскими выбросами, а трава сквозь асфальт и утрамбованную землю не пробивается.
– А басист?
– Хорек здесь, в Химике. Учится в Строительном техникуме. Откровенно говоря, у меня с ним не очень хорошие отношения.
– Почему?
– Потому что урод он. Будда тоже в Химике, но этот в музыку уже никогда не вернется. Его после нашего последнего концерта поймали и переломали руки. Он с тех пор нас избегал, даже за ударной установкой не приходил.
– Руки переломали? – ахнула Аня. – Кто посмел?
– «Доктора».
– Кто?!
– Одна новая молодежная группировка, отморозки типа скинхэдов. Только похуже. Они без всяких идеологических заморочек калечат всех, кто чем-то от них отличается. Допустим, поймают парня с серьгой в ухе и вырвут серьгу вместе с ухом.
– А если с длинными волосами, то голову отрывают?
– Отрывать не отрывают, а пробить могут. По их мнению, они оздоровляют наш город, поэтому и называют себя «доктора». Они до сих пор орудуют, то и дело кого-нибудь избивают. Менты одного-двух задержат, а еще сорок по улицам разгуливает.
– А Будда им чем не угодил?
– Им весь наш ансамбль не угодил самим фактом своего существования. Они против всей неформальной культуры.
– Ага, якобы в Химике есть неформальная культура! – Аня махнула рукой. – Здесь одна грязь и больше ничего!
– Просто есть такие люди, которым во что бы то ни стало надо кого-нибудь бить.
Следующим, кого мы повстречали, был Быстрая Походка – одна из трех главных достопримечательностей нашего города. Проще говоря, один из трех знаменитых городских сумасшедших.
Живое воплощение китайской философской притчи – «человек, идущий вперед, с головой, обращенной назад» (Быстрая Походка никогда не смотрит в ту сторону, в которую идет), – пролетело мимо нас, с чрезвычайно занятым видом размахивая руками-жердями. Едва мы с Аней свернули в короткий неширокий проулок и вышли на проспект Мира к остановке, как увидели и второго из троицы – Человека-Загадку. Невысокий смуглый старик, испугом в огромных глазах напоминавший пристыженную собаку, как обычно в это время выгуливал сам себя и, как всегда, топтался на одном месте, затравленно озираясь.
«Что-то психи разбегались, – подумал я. – К дождю, что ли?»
– Плакса, тебе развеяться бы, – предложила Аня. – Сходить куда-нибудь.
– Мы с Кристиной часто выбираемся…
– Да ты не понял, – бесцеремонно оборвала Аня. – Без Кристины. Кстати, где она сейчас, почему ты не с ней?
– Она уехала к бабке с дедкой на выходные.
– Вот и прекрасно! Сходи, оттянись.
– Да с чего ты взяла, что мне это нужно?
– С того, что на тебя смотреть жалко. Ты замордованный весь, как колхозная лошадь.
– Это все? – Я чуял подвох.
– Нет, если честно. Меня одна девчонка, моя бывшая соседка Настя, сегодня к себе на день рождения зовет, а я там кроме нее никого не знаю.
– Можешь не продолжать. Я с тобой. Только если Кристинка узнает, она с меня шкуру спустит.
Собственно, Кристина спустила бы с меня шкуру, и если б увидела нас с Аней сейчас. Легко могу представить эту сцену. Первым делом она отзывает меня в сторонку и ядовито спрашивает: «Что это за кадр?!» Я начинаю ей объяснять, что Аня – моя подруга, Кристина тут же заявляет: «Твоя подруга – Я!» Я пытаюсь возразить, Кристина перебивает меня громким взвизгом: «А, ты не согласен! Ну и иди к ней!» После чего гордо разворачивается и пылит вдоль по тротуару. Мне приходится бежать за ней и в течение получаса вымаливать прощение.
Так бы все и произошло. А поскольку Аня, изуродованная фашистским прикидом и куцей стрижкой, скорее всего жутко не понравилась бы Кристине, то моя персональная диктаторша еще очень долго высмеивала бы меня: «Ну и уродину ты себе нашел!»
Хотя не костюм и не прическа делали Аню пугающей. Ее лицо стало каким-то… поношенным, что ли. Будто она сняла его, как резиновую маску, потом неаккуратно натянула обратно, и на нем появились еле заметные складки: под глазами, в уголках губ, на подбородке… Что же случилось с тобой, Аня?
3 [инкубационный период]
Каким ветром ее сюда занесло? Она и сама не знала – сидела с таким видом, словно ничто вокруг ее не касается, и клевала салат. Чуть полненькая, похожая на упрямого ослика из-за круглого носа, приподнятого так, что ноздри кажутся чересчур большими. Кому-то другому она бы, может, и не понравилась, да и я не очень заинтересовался ее внешностью, как и праздником вообще.
Кроме Ани на той вечеринке я не знал абсолютно никого – ни виновницу торжества, ни ее тридцатипятилетнего бойфренда, ни их коллег по работе, дамочек (или самочек, как вам больше нравится) самого разного возраста. Аня, вопреки своим опасениям, быстро нашла общий язык с прочими гостьями, которые сочли ее имидж слегка эпатажным, но интригующим. Забыв про меня, моя спутница с головой ушла в разговор на вечные женские темы. Как известно, их всего две: 1) «Все мужики – козлы!» 2) «Надеть абсолютно нечего!»
Время тянулось как бесконечный удав. Умиравшему от недостатка внимания Ромке не хотелось ни есть, ни пить, ни петь. Тем не менее он добросовестно изображал «веселящуюся единицу» (как выразились в свое время Ильф и Петров), сидя в углу и пялясь на мохнатую желтую собаку, неподвижно лежавшую у противоположной стены.
– С этой собакой такой случай связан, – заговорила эта незнакомая девчонка, дыша мне в ухо. Я и не заметил, как она подобралась ко мне. – Я по секрету расскажу, смотри, никому не сболтни. Это давно было, когда Настя в школе училась. У нее тогда другой парень был, Алик. Он как-то раз пришел к Насте в гости, сидел-сидел на этом диване, и вдруг ему сильно захотелось в туалет по-большому…
Она перешла на громкий хриплый шепот и приблизила лицо к моей щеке. Судя по запаху изо рта, выпила она изрядно.
– А он очень нерешительный был, краснел, даже когда с Настькой здоровался, а уж спросить, где туалет, для него было страшнее смерти. Что же делать? Этот балбес вот чего придумал: когда Настя вышла из комнаты приготовить чай, он, не долго думая, спустил штаны и опростался на ковер рядом с собакой! – Девчонка несколько раз фыркнула, точнее, хоркнула, как северный олененок.
– Так не бывает, – заявил я.
– Бывает. Ну Настя возвращается и видит: ковер испорчен. Алик говорит: это собака сделала. Настя: не могла она этого сделать. Алик: говорю же, это собака. Настя: да не могла она этого сделать! Она плюшевая! – Моя собеседница уткнулась носом себе в коленки и затряслась. – На этом у них все и закончилось, – продолжила она, просмеявшись. – Она его ославила на весь Химик.
Я от души посмеялся над историей. Впоследствии мне неоднократно приходилось слышать ее от самых разных людей, живших в разных городах и незнакомых друг с другом, и героями всякий раз были парень и девушка с новыми именами. Я даже не удивился, когда ту же байку рассказал по телеку комик Семен Шаферман в какой-то низкопробной передачке вроде «Аншлага».
– Я Роман, – представился я в качестве продолжения разговора.
– Да знаю я тебя! – Девчонка хлопнула меня ладошкой по колену. – Роман, он же Плакса. Тот самый, из «Аденомы»!
– Э-э-э… – Я прямо онемел, настолько это было неожиданно.
– Меня зови Присциллой. Я была на всех ваших концертах, мне так нравилось… Почему вы сейчас не выступаете?
Я пришел в себя:
– Долго объяснять. Слушай, у меня от этой псевдомузыки уже башка трещит… – Я кивнул в сторону магнитофона.
– Да, и у меня тоже, – поддержала Присцилла. – Давай смажем!
Из комнаты общего веселья мы перебрались в полутемный коридор. Я тут же потянулся губами к мордашке Присциллы и поцеловал ее в горячую щеку, а она буквально навалилась на меня и обхватила обеими руками. В тот же момент выяснилось, что не по причине внезапного прилива страсти, а чтобы устоять на ногах.
– Плохо мне, – пожаловалась она. – Пошли на свежий воздух…
В подъезде мы не задержались – там мерзко пахло дезинфекцией и кошачьим пометом. Мы вышли из подъезда прямо в ночь. Я прижимал к себе эту красавицу обеими руками, поддерживая ее. Это было невыносимо приятно. От ее волос пахло чем-то хвойным, я словно обнимал маленькую елочку. Ближе к концу улицы (хотя это была и не улица, а беспорядочное нагромождение недоразвитых небоскребов) Присциллу вырвало.
– Всю романтику испортила, да? – грустно спросила девчонка. – Прости.
Я спросил:
– Может, назад пойдем?
– Да ну еще! Давай всю ночь гулять. Забредем куда-нибудь далеко-далеко! Только это… мне бы чего-нибудь бодрящего.
– Будет!
Я сгонял в ближайший ларек и вернулся с банкой колы, пакетиком растворимого кофе, пластмассовой ложечкой и двумя пластиковыми стаканчиками. Поровну поделил содержимое пакетика, плеснул колы: взметнулась густая пена, заполнив три четверти каждого стакана, и хлынула через край. Я взболтал получившийся продукт ложечкой, слегка осадив пену, долил колы:
– Вот. Термоядерный коктейль, известный как «бустер». Предупреждаю: сердце будет колотиться как пулемет.
– Да ну его, пусть колотится. – Присцилла отобрала у меня стакан и выдула залпом вместе с пеной. Второй стакан уделал я. – А здорово, похоже на мороженое! – заметила она.
Вскоре мы двинулись дальше, хотя я и опасался, как бы не нарваться на обдолбанную «бригаду смерти», какие попадаются в Нефтехимике. И мне стало совсем не по себе, когда впереди показалась компания, рассевшаяся на сваленных как попало бетонных плитах.
– Надо обойти, – прошептал я.
Мы, как два шпиона, пробирались мимо компании, прячась за «ракушками», и вдруг я уловил звуки бренчащей гитары и блеющий козлетон певца.
– Не могу поверить! Ты слышишь этот волшебный голос? – Я смело шагнул из-за гаража прямо в свет ночного фонаря.
– Ромка! – заорал гитарист – похожий на засохшую хлебную корку очкастый сколиозник.
– Саня!
Это и правда был мой приятель Саня, более известный в нашем городе как Тошнот. В своей шараге Тошнот считался последним лохом и лузером, он был бы изгоем, если бы не его гитара. Играл Тошнот в основном дворовые песни.
– Мужики, прошу любить и жаловать, это Ромка, мой друган!
– Ромка, свой пацан! – радостно прохрипел один из членов ночной малолетней компании и пару раз хлопнул меня между лопаток. Ненавижу, когда меня так называют, – вроде я уже вырос из этого возраста.
– Ромка, а вы сейчас где? – спросил Саня.
– В смысле?
Поделиться книгой: