– Ну вы, «Аденома».
– Очнись, очкарик! «Аденомы» уже два года как нет.
– Да я в курсе… А воссоединяться не собираетесь? Это ж единственная рок-группа была на весь Химик!
– Да как-то знаешь… – промямлил я и поспешил сменить тему: – Санек, сыграй для дамы чего-нибудь своего, ага? Веселенького, – попросил я, успев шепнуть Присцилле: «Сейчас будет песня, похожая на него самого».
Тошнот был польщен моей просьбой. Поправив очки, он выдохнул:
– Безымянная пока.
И запел пронзительным дребезжащим голосишком:
– Уже смешно, – шепнула Присцилла, когда зазвучал проигрыш, заменявший припев.
Я, слышавший это гениальное творение не раз, стоял с серьезной миной, а вот моя новая подруга кусала мне плечо, чтобы не расхохотаться до слез. Что самое странное, никому кроме нас смешно не было.
Я нашел себе что надо, Возвращаюсь я домой. Но ушел тогда я сильно В многомесячный запой. Голова болит ужасно, Сухо в горле, почки жмет. Вы не пейте спирт, ребята, Чтобы не было забот.
Номер завершился, и мы с Присциллой двинулись дальше. Тот парень, что хлопал меня по спине, напоследок спросил у меня мелочи – я без сожаления отдал все, что оставалось в карманах.
Саню, кстати, вскоре забрали в армию, обратно привезли через полгода со следами побоев по всему телу и заключением армейского врача: «Смерть в результате сердечной недостаточности», хотя с сердцем у Сани проблем не было никогда. Потом неизвестно откуда всплыла запись нескольких песен Тошнота, он записал их через чей-то компьютер. И долго еще гуляли по всему Нефтехимику Санины песенки, простые и искренние.
Не припоминаю всех подробностей той ночи: куда нас заносило, какими дворами и переулками мы с Присциллой бродили, о чем болтали, над чем смеялись, – но отчетливо помню пустырь на окраине Химика и ржавый остов мертвого грузовика, возле которого я принялся жадно целовать Присциллу, втискивая спиной в железо.
«Что, Кристинка, видала, чего я делаю? – злорадно думал я. Для злорадства были причины. – Ну останови меня, если сможешь!»
Присцилла залезла мне под рубашку и стала гладить живот. В темноте я с трудом различил, что девчонка кусает губы.
– Приличные барышни так себя не ведут, – выдавила она.
– Наверно, – согласился я.
И вдруг Присцилла взвизгнула:
– Обернись!
В нашу сторону кто-то шел. При свете фонарей, которые стояли вдоль автодороги, перерезавшей пустырь, было видно, что это вовсе не человек, а нечто похожее на замотанную в тряпки обезьяну с длинными руками и совершенно безлобой головой. Припадая на одну ногу, в абсолютной тишине существо резво приближалось к нам.
– Кто это? Плакса, я боюсь! – хныкала Присцилла.
– Тише… Пусть стороной пройдет. Мы его не тронем – и он нас не тронет. Я уверен.
Я шептал эти слова, не сводя глаз с хромого урода. «Мимо, – мысленно внушал я. – Мимо. Не замечай нас!» В животе похолодело. Кто же он такой? Неужели все-таки человек? Бомж, юродивый? Или какая-нибудь бешеная зверюга, для смеху наряженная в лохмотья? Или… что-то такое, чему нет названия?
Шагах в двадцати от нас существо остановилось. «Почуяло добычу», – подумал я и тут же отогнал эту мысль. Кем бы ни было это пугало, оно не сможет нам навредить – слишком мало ростом… Тут последние крохи моего самообладания улетучились: я представил, как этот карлик подбегает к нам, запрыгивает на меня и вгрызается в шею.
– Кирпич! Кирпич возьми! – шипела Присцилла.
Я не отвечал. Меня будто загипсовали с ног до головы. Не было сил не только шевельнуть рукой, но и наклонить голову, чтобы глянуть под ноги. Я смотрел на морду урода, завязанную, как лицо прокаженного. Что же там, под тряпичной маской, – гнилые полуразрушенные зубы или острые, словно гвозди, звериные клыки?
Урод всматривался в нас. «Думает, сволочь». Главное – не подпустить эту тварь ближе чем на пять шагов. Хватит стоять столбом! Я заставил себя опустить глаза, и взгляд мой тотчас же выхватил из темноты куски кирпичей, неотчетливо белевшие кое-где на земле. Мгновение спустя Присцилла вскрикнула: существо сорвалось с места и устремилось на нас.
– Пошел вон! – заорал я что было сил. – Заворачивай оглобли!
Тряпичный ковылял, подбираясь ко мне и Присцилле все ближе. Мне показалось, что я чувствую запах заживо гниющего тела. Я подхватил обломок кирпича и швырнул в обезьяну. Обломок ударил существо по ноге. Не издав ни звука, оно отбежало назад и снова бросилось к нам. Я тут же подобрал новый обломок.
– Кидай сильнее! – взвизгнула Присцилла. – Прибей его на фиг!
Я метнул свой снаряд, целясь в голову урода, и не промазал. Тряпичный пошатнулся и быстро захромал прочь.
Только тут мы с подружкой осознали, что нас обоих колотит от страха, и припустили на полной скорости в обратную сторону. Когда силы кончились, перешли на быстрый шаг и не останавливались, пока не вернулись к Настиной квартире, где еще теплилось веселье. Постучали в дверь. Пробрались внутрь, сели на диван, обнялись да так и заснули.
4 [инкубационный период]
Проснувшись, я обнаружил, что лежу на диване и вместо Присциллы обнимаю валик. Гостиная, где прошлой ночью звенели бокалы и шумели гости, была пуста. Стол представлял собой скопление грязной посуды, объедков, огрызков, винных лужиц, банановой и мандариновой кожуры. Часы показывали одиннадцать.
– Прочухался? – сонно жмурясь, спросила Аня, внезапно появившаяся в дверях.
– А где все?
– Кроме нас нет никого. Настя поехала к своему мужику, а меня оставила за тобой присмотреть. Остальные по домам разошлись. Гм… Я так понимаю, тебя интересуют не все, а конкретная персона?
– Вот именно.
– Плакса… я хочу дать тебе совет, и поверь, у меня есть для этого причины, – строго произнесла Аня. – Совет простой: забей!
– Почему «забей»?
– Я так понимаю, ты вчера отлично провел время. Я даже не спрашиваю как. Ты же знаешь, я не поборник нравственности.
– Ну и?..
– И все! – отрубила эта суровая девчонка. – Оттянулся, и хватит. Возвращайся к своей Кристине.
– Да почему?
– А ты так уверен, что твоя новая пассия тебя помнит? Ну пусть даже и помнит – думаешь, ты ей больно нужен? Она такая же пьяная была, как ты. А по пьяни чего не бывает!
Я изменил положение тела с лежачего на сидячее, почувствовав при этом, что совсем не выспался.
– Если бы ты вчера обращала на меня побольше внимания, Анюта, ты бы заметила, что я вообще не пил.
Моя лучшая подруга со школы помнила: если я называю ее «Анюта», значит, дело пахнет керосином, поэтому быстренько сказала:
– Да ладно тебе, Плакса, не буянь! Я же хочу, как лучше.
– Хочешь, как лучше, попытайся узнать о ней что-нибудь. Пожалуйста. Для меня это важно.
– О'кей. – Аня кивнула без особого энтузиазма. – Попытаюсь.
Учебу я уже прохлопал, поэтому из квартиры Насти отправился домой досыпать.
Хорошо, что Аня вернулась в Нефтехимик и что она мой друг. Женщины – прекрасные друзья, пока отношения не переходят в нечто большее, чем дружба. Когда-то я добивался от Ани любви… безуспешно, чему сейчас рад. Аня – из тех немногих, с кем я могу говорить на любую тему, будучи уверен, что меня поймут на все сто.
Мне нравится общаться с людьми, но легко представить, что произойдет, если, например, я скажу кому-нибудь из знакомых ребят: «Знаешь, мне кажется, я не совсем мужчина…» Конечно, он решит: это намек на то, что я – педераст, и перестанет со мной здороваться. А я всего-то имел в виду, что в моем «я» мужское начало уживается с женским. Это означает не то, что я гей, а то, что в моем характере немало женских черт, я немного по-другому воспринимаю мир… Сложновато для всех, кого знаю, даже для Кристины. Особенно для Кристины.
В разговорах мне часто приходится кривить душой. Если меня спрашивают: «Когда ты знакомишься с девчонкой, на что ты обращаешь внимание в первую очередь?» – разве я могу ответить: «На запах»? Приходится говорить что-нибудь более понятное, скажем: «На фигуру», а собеседник радостно кивает, будто ничего другого и не ожидал услышать.
Как мне удавалось сохранять отношения с Кристиной в течение полутора лет? Легко: я знал, что она хочет от меня услышать, и говорил это. Знал, что должен делать, чтобы не терять ее расположение, и делал. Извинялся, хотя не был виноват. Прощал ей то, за что другой бы прогнал с глаз долой. В результате она искренне верила, что друг без друга нам уже не прожить. Даже на открытке в честь годовщины написала: «Если раньше мы с тобой могли расстаться, то теперь не расстанемся никогда».
Зачем я все это делал? Спросите чего полегче. Не из-за любви – Кристину я давно уже не любил, а терпел. И уж точно не из-за постели. Кристина была старательным, но скучным партнером. За полтора года она так и не поняла, что секс – это игра, в которой каждый раз можно придумывать новые правила, а вовсе не механический процесс доставления удовольствия друг другу. Поэтому я охотно изменял Кристине при любом удобном случае, когда таковой выпадал, – а это происходило нечасто, учитывая, что Кристинка постоянно была рядом со мной, – но не решался ее бросить ради кого-то другого. Было бы ради кого!
…Дома я отоспался как следует, что было нелегко. Два раза я просыпался от воплей пьяного папаши:
– Да что же это такое?.. Ззззвери вы, а не люди! Совести у вас нет! Ведь как же это получается?..
Мой отец – тихо спившийся интеллигент, добродушный на вид, седой и кудрявый как барашек. Имея два высших образования, работает на стадионе ночным сторожем, точнее, ночным алкоголиком, и так обожает свою работу, что постоянно берет ее на дом. Папаня вполне безобиден, когда пьян: ничего не ломает, на людей не бросается, вещи из дома не пропивает… Словом, хлопот не доставит, если вы глухой: стоит ему поддать хоть немного, как он начинает плакать и стенать на всю квартиру. Длится это до тех пор, покуда старик не устанет и не отключится.
Поводы для стонов и горестных воплей самые разные: воспоминания об умерших друзьях и родственниках, неудавшаяся жизнь, разрыв с супругой. Мама долго ухаживала за этим беспомощным барашком, однако потом ей это надоело, и она укатила к родственникам в Нижний Тагил. От мамы часто приходят письма и денежные переводы, а я раз в месяц езжу к ней в гости; на более частые встречи не хватает средств. Как только мама уехала, квартира пришла в упадок. Папаша-тряпка начал таскать домой собутыльников, которые от всей души попользовались его добротой: много чего сломали и растащили.
Часов в шесть вечера обессиленно хлюпающий папаша постучал в дверь моей комнаты. (Мне потребовалось несколько лет, чтобы отучить родителя от обыкновения вламываться без стука в апартаменты вашего слуги покорного, причем для этого пришлось врезать в дверь комнаты замок.)
– Рома, к тебе.
– Открыто, – ответствовал я.
Я без штанов сидел на кровати в позе лотоса с неподключенной электрогитарой в руках.
Вошла Кристина.
Мое сокровище под названием Кристина относится к той категории девушек, которую я люблю больше всего. Увидев ее впервые, кто-то скажет: «Страшненькая!», а потом, когда приглядится: «Да нет же, очень даже ничего!» Фишка в том, что эти две фразы могут быть произнесены и в обратной последовательности. Друзья (Аня, например) считают, что я болезненно воспринимаю отказы со стороны девушек, поэтому и выбираю таких, кого не назовешь эталоном красоты, – чтоб было наверняка. Вранье! Мне просто нравится, когда во внешности девушки есть изюминка, что-то такое, чего нет больше ни у кого. У Кристины это узенькие поросячьи глазки, придающие лицу туповато-сонное выражение, не меняющееся, даже когда она кричит на меня.
Кристинка зачем-то опять перекрасила волосы: на сей раз в пламенно-рыжий цвет.
– Привет, радость моя, – кивнул я. – Тебе очень идет.
Кристина молча смотрела на меня, сложив руки на животе, потом раздраженно спросила:
– И что это такое? У тебя что, сегодня выходной?
– Температура была, – нагло соврал я.
– А позвонить мне не мог с утра?
– Я спал весь день. – Тут обманывать не пришлось. – Сейчас мне уже лучше.
– А это зачем? – Кристина неодобрительно посмотрела на гитару.
Это отдельная история – как Кристина ненавидит все, что связано с «Аденомой». Мой роман с Кристинкой начался месяцев через шесть после окончательного распада группы. Тогда я еще надеялся сколотить новый коллектив, но Кристина все расставила по местам: высмеивала меня каждый раз, как я об этом при ней заговаривал. Я пытался рассказывать ей об «Аденоме» – ведь что ни говори, у нас неплохо все получалось! – но она тут же меня обрывала: «Мне обязательно это слушать?»
Моя ненаглядная ненавидит «тяжелую» музыку и считает, что я не умею ни толком играть на гитаре, ни тем более петь. Допустим, я и сам это знаю, но разве человек не имеет права на хобби? Что плохого в том, что я хочу немного поорать со сцены? Когда я задавал эти вопросы Кристине, она ставила мне в пример нашего однокурсника Олега. Он собирает золотые кольца (совсем как Ринго Старр) – вот это хобби так хобби! А я – что с меня взять? – маленький еще. Будет мне двадцать пять, будет работа, машина, семья – все детские болезни самоликвидируются. И мне не мешало бы сходить в армию, чтобы меня там поучили уму-разуму. Приводила в пример и себя. Кристина каждую секунду своей жизни старалась расходовать продуктивно: посещала курсы визажа («Чтобы всегда быть востребованной, чтобы копейки не считать, понимаешь?»), ходила на художественную гимнастику («Я такая жирная, как бегемот, нет, не утешай меня, ты ничего в этом не смыслишь»).
Я, конечно, был вынужден соглашаться с ней, иначе потерял бы ее, а мне этого не хотелось. Знала бы она, о чем я мечтаю на самом деле, сбежала бы от меня в первый же день. Например, если бы я сказал ей, что после колледжа намерен уехать из Нефтехимика автостопом, взяв, кроме гитары, только одежду – ту, которая будет на мне. И зарабатывать пением в подземных переходах. Между прочим, с тех пор мои планы не изменились.
– Так, бренчал для удовольствия, – ответил я после паузы. – Это противозаконно?
А сам подумал: «Ну давай, скажи, что я тебя не люблю».
– Ты меня не любишь, – глухо и мрачно произнесла Кристина. Набор ее коронных фраз с годами не пополнился.
– Очень люблю, Кристи, – возразил я, отложил инструмент и потянулся к своей якобы возлюбленной.
Кристина молча отпрянула назад, к стене. Она смотрела в пол.
Мне пришлось встать и шагнуть к ней.
– Не трогай меня! – всхлипнула Кристина.
«О-оу!» – подумал я. Если Кристина надумала реветь, то это надолго.
– Ну почему? – Я осторожно дотронулся губами до ее ушка. – Что я сделал плохого?
– Урод!.. – Кристина вырвалась и вылетела из комнаты в слезах, миновала прихожую, заваленную пузырьками из-под настойки боярышника (любимый напиток всех престарелых сердечников-алкоголиков), схватила куртку, сунула ноги в туфли и хлопнула дверью.
Она никогда не слушает моих объяснений или извинений, когда плачет. Поэтому обычно я оставляю ее в покое, а она садится и изображает фонтаны Петродворца – иногда по полчаса нон-стоп, я засекал время. Можете представить: целых полчаса она ничего не слышит, не видит, а только воет в голос! За что мне такие мучения?
Я растянулся на кровати, бесцельно пялясь на постеры на стенах: «Битлз», «Super Deluxe», «Blur», Александр Лаэртский, Джон Ву, Чоу Юн-Фат с пистолетами в обеих руках, скриншоты из фильмов Такаши Миике (мои любимые – петушиные бои из «Города потерянных душ» и трансформер из «Живым или мертвым-3»). Большинство постеров я скачал из Инета, потому что ни один здравомыслящий человек в нашей стране (а тем более производители постеров) не знает, кто такие «Супер Делюкс» или Такаши Миике.
Думал я, конечно, не о Кристине-истеричке, а о Присцилле. Все, что случилось ночью – наша прогулка, поцелуи, замотанный в тряпки урод, – казалось каким-то полузабытым сном, который, исчезая навсегда, оставил в душе некий осадок, какое-то смутное ощущение. Когда человек вспоминает сон, он помнит именно ощущения, чувства, а события – с трудом. Интересно, а Присцилла помнит что-нибудь? Вот будет номер, если нет! Я даже представлял себе, как утром она просыпается, с недоумением рассматривает меня, спящего, высвобождается из моих лап, а потом выспрашивает у всех, вела ли она себя неприлично и насколько: не бегала ли, скажем, без нижнего белья по чужой квартире?
Как бы то ни было, теперь я точно знал, что мне нужно делать, благо мой поросеночек будет весь вечер реветь у себя дома или обзванивать подруг и рассказывать, какой я подлючий. Стало быть, я свободен до завтрашнего утра.
А еще я вспомнил длинноволосого узкоглазого хитреца, с которым ехал в электричке вчера утром. Знал бы я, где его отыскать, пришел бы к нему с бутылкой пива, нарочно купил бы самого дорогого. Ведь если б не он, я не встретил бы Аню, а потом и Присциллу. Спасибо тебе, незнакомец, за эту сумасшедшую ночь! Как раз то, о чем я так долго мечтал!
Я пошвырялся в коробке с документами, где среди прочего валялись остатки моей последней зарплаты, выгреб наличность. Оделся. Крикнул: «Папаня, я ушел!»
Сбежал вниз по лестнице.
Я снова шел в старый ДК «Звезда».
5 [первичный период развития болезни]
Поделиться книгой: