НА СМЕРТЬ Л<ЕРМОНТОВ>А
Ещё дуэль! ещё поэт С свинцом в груди сошел с ристанья. Уста сомкнулись, песен нет, Все смолкло… Страшное молчанье! Тут тщетен дружеский привет… Все смолкло: грусть, вражда, страданье, Любовь — все, чем душа жила… И где душа? куда ушла? Но я тревожить в этот миг Вопроса вечного не стану; Давно я головой поник, Давно пробило в сердце рану Сомненье тяжкое, — и крик В груди таится… Но обману Жить не дает холодный ум, И веры нет, и взор угрюм. И тайный страх берёт меня, Когда в стране я вижу дальней, Как очи, полные огня, Закрылись тихо в миг прощальный, Как пал он, голову склоня, И грустно замер стих печальный С улыбкой скорбной на устах, И он лежал, бездушный прах. Бездушней праха перед ним Глупец ничтожный с пистолетом Стоял здоров и невредим, Не содрогаясь пред поэтом, Укором тайным не томим; И, может, рад был, что пред светом Хвалиться станет он подчас, Что верны так рука и глаз. А между тем над мертвецом Сияло небо, и лежала Степь безглагольная кругом, И в отдалении дремала Цепь синих гор — и все в таком Успокоеньи пребывало, Как будто б миру жизнь его Не составляла ничего. А жизнь его была пышна, Была роскошных впечатлений, Огня душевного полна, Полна покоя и волнений; Всё, всё изведала она Значенье всех её мгновений Он слухом трепетным внимал И в звонкий стих переливал. Но, века своего герой, Вокруг себя печальным взором Смотрел он часто — и порой Себя и век клеймил укором, И желчный стих, дыша враждой, Звучал нещадным приговором… Любил ли он, или желал, Иль ненавидел — он страдал. Сюда, судьба! ко мне на суд! Зачем всю жизнь одно мученье Поэты тягостно несут? Ко мне на суд — о провиденье! Века в страданиях идут, Или без всякого значенья И провиденье, и судьба Пустые звуки и слова? А как бы он широко мог Блаженствовать! В душе поэта Был счастья светлого залог: И жар сердечного привета, И поэтический восторг, И рай видений, полных света, Любовью полный взгляд на мир, Раздолье жизни, вечный пир… Мой бедный брат! дай руку мне, Оледенелую дай руку, И спи в могильной тишине. Ни мой привет, ни сердца муку Ты не услышишь в вечном сне, И слов моих печальных звуку Не разбудить тебя вовек… Ты глух стал, мертвый человек! Развеется среди степей Мой плач надгробный над тобою, И высохнет слеза очей На камне хладном… И порою, Когда сойду я в мир теней, Раздастся плач и надо мною, И будет он безвестен мне… Спи, мой товарищ, в тишине! 1841
LE CAUCHEMAR
[Кошмар (франц.)]
Мой друг! меня уж несколько ночей Преследует какой-то сон тревожный; встаёт пред взором внутренним очей Насмешливо и злобно призрак ложный, И смутно так всё в голове моей, Душа болит, едва дышать мне можно, И стынет кровь во мне… Хочу я встать, И головы не в силах приподнять. То Фауст вдруг, бессменною тоской, Желаньем и сомнением убитой, Идет ко мне задумчивой стопой С погубленной, безумной Маргаритой; И Мефистофель тут; на них рукой Он кажет мне с улыбкой ядовитой. Другую руку мне кладет на грудь, Я трепещу и не могу дохнуть. Потом я вдруг Манфредом увлечён; Тащит меня, твердя о преступленьи, Которому давно напрасно он У бога и чертей просил забвенья… Уж вот на край я бездны приведён, Стремглав мы вниз летим — и нет спасенья… Я замираю, и по телу лёд С губительным стремлением идёт. Но вдруг стоит принц Гамлет предо мной, Стоит и хохотом смеётся диким… Безумный, нерешительный герой Не мог любить, ни мстить, ни быть великим, - И говорит, что точно я такой, С характером таким же бледноликим… И я мечтой в прошедших днях ношусь, И сам себе так гадок становлюсь… Насилу сон слетел с тяжёлых век!.. Я Байрона и Гёте начитался, И мне дался Шекспиров человек - И только!.. В жизни ж я и не сближался С их лицами, да и не сближусь ввек… Но холод долго в теле разливался, И долго я ещё не мог вздохнуть, И в тёмные углы не смел взглянуть… 1841
КАБАК[9]
Выпьем, что ли, Ваня, С холода да с горя; Говорят, что пьяным По колено море. У Антона дочь-то Девка молодая: Очи голубые, Славная такая! Да богат он, Ваня! Наотрез откажет, Ведь сгоришь с стыда, брат, Как на дверь укажет. Что я ей за пара? Скверная избушка!.. А оброк-то, Ваня? А кормить старушку? Выпьем, что ли, с горя! Эх, брат! да едва ли Бедному за чаркой Позабыть печали! 1841
МНОГО ГРУСТИ!
Природа зноем дня утомлена И просит вечера скорей у бога, И вечер встретит с радостью она, Но в этой радости как грусти много! И тот, кому уж жизнь давно скучна, Он просит старости скорей у бога, И смерть ему на радость суждена, Но в этой радости так грусти много! А я и молод, жизнь моя полна, На радость мне любовь дана от бога, И песнь моя на радость мне дана, Но в этой радости как грусти много! <1841>
ПОЛДЕНЬ
Полуднем жарким ухожу я На отдых праздный в темный лес И там ложусь, и все гляжу я Между вершин на даль небес. И бесконечно тонут взоры В их отдаленьи голубом; А лес шумит себе кругом, И в нем ведутся разговоры: Щебечет птица, жук жужжит, И лист засохший шелестит, На хворост падая случайно, И звуки все так полны тайной… В то время странным чувством мне Всю душу сладостно объемлет; Теряясь в синей вышине, Она лесному гулу внемлет И в забытьи каком-то дремлет. <1841>
ДРУЗЬЯМ
Мы в жизнь вошли с прекрасным упованьем, Мы в жизнь вошли с неробкою душой, С желаньем истины, добра желаньем, С любовью, с поэтической мечтой, И с жизнью рано мы в борьбу вступили, И юных сил мы в битве не щадили. Но мы вокруг не встретили участья, И лучшие надежды и мечты, Как листья средь осеннего ненастья, Попадали и сухи и желты, И грустно мы остались между нами, Сплетяся дружно голыми ветвями. И на кладбище стали мы похожи: Мы много чувств, и образов, и дум В душе глубоко погребли… И что же? Упрёк ли небу скажет дерзкий ум? К чему упрёк?.. Смиренье в душу вложим И в ней затворимся — без желчи, если можем. Начало 1840-х
ХАНДРА
Бывают дни, когда душа пуста: Ни мыслей нет, ни чувств, молчат уста, Равно печаль и радости постылы, И в теле лень, и двигаться нет силы. Напрасно ищешь, чем бы ум занять, - Противно видеть, слышать, понимать, И только бесконечно давит скука, И кажется, что жить — такая мука! Куда бежать? чем облегчить бы грудь? Вот ночи ждешь — в постель! скорей заснуть! И хорошо, что стало все беззвучно… А сон нейдет, а тьма томит докучно! Начало 1840-х
Гуляю я в великом божьем мире...[10]
Гуляю я в великом божьем мире И жадно впечатления ловлю, И все они волнуют грудь мою, И струны откликаются на лире. Взойдет ли день, засветит ли луна, Иль птица в роще тёмной встрепёнется, Или промчится с ропотом волна, Мне весело и хорошо поётся. Я слушаю, уходят взоры вдаль, И вдруг в душе встаёт воспоминанье, И воскресает прежняя печаль, И ноет сердце, полное страданья. Взойдет ли день, засветит ли луна, Иль птица в роще тёмной встрепёнется, Или промчится с ропотом волна, И грустно мне и хорошо поётся. 1842
ОБЫКНОВЕННАЯ ПОВЕСТЬ
Была чудесная весна! Они на берегу сидели Река была тиха, ясна, Вставало солнце, птички пели; Тянулся за рекою дол, Спокойно, пышно зеленея; Вблизи шиповник алый цвел, Стояла тёмных лип аллея. Была чудесная весна! Они на берегу сидели Во цвете лет была она, Его усы едва чернели. О, если б кто увидел их Тогда, при утренней их встрече, И лица б высмотрел у них Или подслушал бы их речи Как был бы мил ему язык, Язык любви первоначальной! Он верно б сам, на этот миг, Расцвёл на дне души печальной!.. Я в свете встретил их потом: Она была женой другого, Он был женат, и о былом В помине не было ни слова; На лицах виден был покой, Их жизнь текла светло и ровно, Они, встречаясь меж собой, Могли смеяться хладнокровно… А там, по берегу реки, Где цвёл тогда шиповник алый, Одни простые рыбаки Ходили к лодке обветшалой И пели песни — и темно Осталось, для людей закрыто, Что было там говорено, И сколько было позабыто. <1842>
ИЗБА
Небо в час дозора Обходя, луна Светит сквозь узора Мерзлого окна. Вечер зимний длится; Дедушка в избе На печи ложится, И уж спит себе. Помоляся богу, Улеглася мать; Дети понемногу Стали засыпать. Только за работой Молодая дочь Борется с дремотой Во всю долгу ночь, И лучина бледно Перед ней горит. Всё в избушке бедной Тишиной томит; Лишь звучит докучно Болтовня одна Прялки однозвучной Да веретена. <1842>
ДИЛИЖАНС
Уж смерклося почти, когда мы сели, И различить моих соседей я Совсем не мог. Они ещё шумели, Беседою несносною меня Терзали. Все мне так ужасно были Противны. Треск колёс и глупый звук Бича мне слух докучливо томили. Печально в угол я прилег. Но вдруг Из хижин к нам на миг блеснули свечи Я женщину увидел близ меня: Мантильей черной покрывая плечи, Она сидела, голову склоня; Глаза её горели грустью томной, И бледен был печальный лик ея, И из-под шляпки вился локон тёмный… Какое сходство, боже! Грудь моя Стеснилась, холод обдал тайный… Опять оно, виденье давних дней, Передо мной воскресло так случайно! И я с неё не мог свести очей; Сквозь тьму глядя на лик едва заметный, Тревожно жизнь мою я повторял, И снова был я молод, и приветно Кругом с улыбкой божий мир взирал, И я любил так полно и глубоко… О, как же я был счастлив в этот раз! И я желал, чтоб нам ещё далёко, Далёко было ехать; чтобы нас Без отдыха везла, везла карета, И не имел бы этот путь конца, И лучшие я пережил бы лета, Смотря на очерк этого лица! <1842>
К подъезду! — Сильно за звонок рванул я...[11]
К подъезду! — Сильно за звонок рванул я - Что, дома? — Быстро я взбежал наверх. Уже её я не видал лет десять; Как хороша она была тогда! Вхожу. Но в комнате все дышит скукой, И плющ завял, и сторы спущены. Вот у окна, безмолвно за газетой, Сидит какой-то толстый господин. Мы поклонились. Это муж. Как дурен! Широкое и глупое лицо. В углу сидит на креслах длинных кто-то, В подушки утонув. Смотрю — не верю! Она — вот эта тень полуживая? А есть ещё прекрасные черты! Она мне тихо машет: "Подойдите! Садитесь! рада я вам, старый друг!" Рука как желтый воск, чуть внятен голос, Взор мутен. Сердце сжалось у меня. "Меня теперь вы, верно, не узнали… Да — я больна; но это все пройдет: Весной поеду непременно в Ниццу". Что отвечать? Нельзя же показать, Что слезы хлынули к глазам от сердца, А слово так и мрёт на языке. Муж улыбнулся, что я так неловок. Какую-то я пошлость ей сказал И вышел, Трудно было оставаться Поехал. Мокрый снег мне бил в лицо, И небо было тускло… <1842>
На севере туманном и печальном...[12]
На севере туманном и печальном Стремлюся я к роскошным берегам Иной страны — она на юге дальном. Лечу чрез степь к знакомым мне горам На них заря блестит лучом прощальным; Я дале к югу — наконец я там, И, нежась, взор гуляет на просторе, И Средиземное шумит и плещет море. Италия! опять твой полдень жаркий, Опять твой темно-синий небосклон, И ропот волн немолчный, блеск их яркий, При лунной ночи пахнущий лимон, Рыбак на море тихом с утлой баркой, И черный локон смуглолицых жён. И всё там страсть, да песни, да картины, Да Рима старого роскошные руины. В Италии брожу и вновь тоскую: Мне хочется опять к моим снегам, Послушать песню грустную, родную, Лететь на тройке вихрем по степям, С друзьями выпить чашу круговую, Да поболтать по длинным вечерам, Увидеть взор спокойный, русый локон, Да небо серое сквозь полумерзлых окон. <1842>
ПРОЩАНИЕ С ИТАЛИЕЙ
На море тихое ложится мрак ночной, И небо синее усеялось звездами; Шумит колесами и пену под собой Взбивает пароход, качаясь над водами; За ним волна, кипя, бежит двумя браздами И вьется черный дым густою полосой, И чайка поздняя вкруг мачты с криком вьётся, А море звучное чуть плещется и льётся. На палубе умолк докучный разговор, Товарищей моих в каютах сон объемлет; У борта я один. Печально ищет взор Знакомой стороны, где дальний берег дремлет; Но песен рыбака уже мой слух не внемлет. Едва чернеется цепь отдаленных гор, Как смутная черта… она исчезнет вскоре, И только небеса останутся да море. Италия, мне жаль твоих роскошных стран! Картины дальние ещё воспоминанье Рисует тихо мне. То, сквозь ночной туман, В Сорренто веет мне садов благоуханье, То Рима предо мной унылая Кампанья И лица строгие надменных поселян; То слышен вёсел плеск, и дожей дом угрюмый Наводит на душу таинственные думы. Но я бегу от вас, волшебные места! Ещё в ушах моих все звуки южных песен, Но жизнь людей твоих, Италия, пуста! В них дух состарелся, и мир твой стал мне тесен: Везде развалина немая, смерть да плесень! Лепечут о былом бессмысленно уста, А головы людей в тяжелом сне повисли… Теперь бегу искать движенья новой мысли. И примет странника иная сторона, Где жизнью все кипит и в людях дышит сила, И труд приносит плод, и нива их пышна, И ясно разум их наука озарила, И жажда в каждом есть, чтоб всем им лучше было. Туда, мой пароход! Но вот уже луна Взошла над влажною пустынею печально Прощай, Италия! исчез твой берег дальной… И все ж мне жаль тебя! Любил я созерцать Тебя, как мёртвую красавицу влюблённый: И взор уже потух, и краски не видать, А роскошь веет с уст в улыбке сохранённой, И будто то не смерть, а час покоя сонный, И негу, кажется, объятья могут дать Ещё так сладостно, томительно, тревожно, Что, миг проживши в них, и умереть бы можно. Италия! не раз хотеться будет мне Вновь видеть яркость дня и синей ночи тени, Забыться и забыть в прозрачной тишине И старость детскую заглохших поколений, И скорбь моей души, усталой от волнений. Прощай! да берег твой почиет в мирном сне, Меж тем как ухожу я в путь мой бесконечный Среди бродячих волн и дум, не спящих вечно! 1843 (?)
ИСКАНДЕРУ[13]
Я ехал по полю пустому; И свеж и сыр был воздух, и луна, Скучая, шла по небу голубому, И плоская синелась сторона. В моей душе менялись скорбь и сила, И мысль моя с тобою говорила. Всё степь да степь! Нет ни души, ни звука; И еду вдаль я горд и одинок - Моя судьба во мне. Ни скорбь, ни скука Не утомят меня. Всему свой срок. Я правды речь вел строго в дружнем круге - Ушли друзья в младенческом испуге. И он ушел — которого как брата Иль как сестру так нежно я любил! Мне тяжела, как смерть, его утрата; Он духом чист и благороден был, Имел он сердце нежное, как ласка, И дружба с ним мне памятна, как сказка. Ты мне один остался неизменный, Я жду тебя. Мы в жизнь вошли вдвоём; Таков остался наш союз надменный! Опять одни мы в грустный путь пойдём, Об истине глася неутомимо, И пусть мечты и люди идут мимо. 1846
ОТЪЕЗД
Ну, прощай же, брат! я поеду в даль, Не сидится на месте, ей-богу! Ведь не то чтоб мне было вас не жаль, Да уж так — собрался я в дорогу. И не то чтоб здесь было худо мне, Нет! мне все как-то близко, знакомо, Ну, и дом, и сад, и привык к стране: Хорошо, знаешь, нравится дома. И такое есть, о чем вспомнить мне Тяжело, а забыть невозможно; Да не все ж твердить о вчерашнем дне - Неразумно, а может, и ложно! И вот видишь, брат, так и тянет в путь, Погулять надо мне на просторе, Широко пожить, на людей взглянуть, Да послушать гульливое море. Много светлых стран, много чудных встреч, Много сладких слов, много песен… Не хочу жалеть! не хочу беречь! Ну, прощай! мир авось ли не тесен. <1846>
МОНОЛОГИ[14]
I И ночь и мрак! Как все томительно-пустынно! Бессонный дождь стучит в моё окно, Блуждает луч свечи, меняясь с тенью длинной, И на сердце печально и темно. Былые сны! душе расстаться с вами больно; ещё ловлю я призраки вдали, ещё желание в груди кипит невольно; Но жизнь и мысль убили сны мои. Мысль, мысль! как страшно мне теперь твоё движенье, Страшна твоя тяжелая борьба! Грозней небесных бурь несёшь ты разрушенье, Неумолима, как сама судьба. Ты мир невинности давно во мне сломила, Меня навек в броженье вовлекла, За верой веру ты в моей душе сгубила, Вчерашний свет мне тьмою назвала. От прежних истин я отрёкся правды ради, Для светлых снов на ключ я запер дверь, Лист за листом я рвал заветные тетради, И все, и всё изорвано теперь. Я должен над своим бессилием смеяться, И видеть вкруг бессилие людей, И трудно в правде мне внутри себя признаться, А правду высказать ещё трудней. Пред истиной нагой исчез и призрак бога, И гордость личная, и сны любви, И впереди лежит пустынная дорога, Да тщетный жар ещё горит в крови. II Скорей, скорей топи средь диких волн разврата И мысль и сердце, ношу чувств и дум; Насмейся надо всем, что так казалось свято, И смело жизнь растрать на пир и шум! Сюда, сюда бокал с играющею влагой! Сюда, вакханка! слух мне очаруй Ты песней, полною разгульною отвагой! На — золото, продай мне поцелуй… Вино кипит во мне и жжёт меня лобзанье… Ты хороша! о, слишком хороша!.. Зачем опять в груди проснулося страданье И будто вздрогнула моя душа? Зачем ты хороша? забытое мной чувство, Красавица, зачем волнуешь вновь? Твоих томящих ласк постыдное искусство Ужель во мне встревожило любовь? Любовь, любовь!., о, нет, я только сожаленье, Погибший ангел, чувствую к тебе… Поди, ты мне гадка! я чувствую презренье К тебе, продажной, купленной рабе! Ты плачешь? Нет, не плачь. Как? я тебя обидел? Прости, прости мне — это пар вина; Когда б я не любил, ведь я б не ненавидел. Постой, душа к тебе привлечена - Ты боле с уст моих не будешь знать укора. Забудь всю жизнь, прожитую тобой, Забудь весь грязный путь порока и позора, Склонись ко мне прекрасной головой, Страдалица страстей, страдалица желанья, Я на душу тебе навею сны, Её вновь оживит любви моей дыханье, Как бабочку дыхание весны. Что ж ты молчишь, дитя, и смотришь в удивленья, А я не пью мой налитой бокал? Проклятие! опять ненужное мученье Внутри души я где-то отыскал! Но на плечо ко мне она, склоняся, дремлет, И что во мне — ей непонятно то; Недвижно я гляжу, как сон ей грудь подъемлет, И глупо трачу сердце на ничто! III Чего хочу?.. Чего?.. О! так желаний много, Так к выходу их силе нужен путь, Что кажется порой — их внутренней тревогой Сожжётся мозг и разорвётся грудь. Чего хочу? Всего со всею полнотою! Я жажду знать, я подвигов хочу, Ещё хочу любить с безумною тоскою, Весь трепет жизни чувствовать хочу! А втайне чувствую, что все желанья тщетны, И жизнь скупа, и внутренно я хил, Мои стремления замолкнут безответны, В попытках я запас растрачу сил. Я сам себе кажусь, подавленный страданьем, Каким-то жалким, маленьким глупцом, Среди безбрежности затерянным созданьем, Томящимся в брожении пустом… Дух вечности обнять за раз не в нашей доле, А чашу жизни пьем мы по глоткам, О том, что выпито, мы всё жалеем боле, Пустое дно всё больше видно нам; И с каждым днем душе тяжеле устарелость, Больнее помнить и страшней желать, И кажется, что жить — отчаянная смелость: Но биться пульс не может перестать, И дальше я живу в стремленьи безотрадном, И жизни крест беру я на себя, И весь душевный жар несу в движеньи жадном, За мигом миг хватая и губя. И все хочу!.. чего?.. О! так желаний много, Так к выходу их силе нужен путь, Что кажется порой — их внутренней тревогой Сожжётся мозг и разорвётся грудь. IV Как школьник на скамье, опять сижу я в школе И с жадностью внимаю и молчу; Пусть длинен знанья путь, но дух мой крепок волей, Не страшен труд — я верю и хочу. Вокруг всё юноши: учительское слово, Как я, они все слушают в тиши; Для них всё истина, им всё ещё так ново, В них судит пыл неопытной души. Но я уже сюда явился с мыслью зрелой, Сомнением испытанный боец, Но не убитый им… Я с призраками смело И искренно расчёлся наконец; Я отстоял себя от внутренней тревоги, С терпением пустился в новый путь, И не собьюсь теперь с рассчитанной дороги Свободна мысль и силой дышит грудь. Что, Мефистофель мой, завистник закоснелый? Отныне власть твою разрушил я, Болезненную власть насмешки устарелой; Я скорбью многой выкупил себя. Теперь товарищ мне иной дух отрицанья Не тот насмешник чёрствый и больной, Но тот всесильный дух движенья и созданья, Тот вечно юный, новый и живой. В борьбе бесстрашен он, ему губить — отрада, Из праха он все строит вновь и вновь, И ненависть его к тому, что рушить надо, Душе свята так, как свята любовь. 1844–1847
УПОВАНИЕ. ГОД 1848[15]
Anno cholerae morbi
[В холерный год (лат.).] Все говорят, что ныне страшно жить, Что воздух заражён и смертью веет; На улицу боятся выходить. Кто встретит гроб — трепещет и бледнеет. Я не боюсь. Я не умру. Я дней Так не отдам. Всей жизнью человека Ещё дышу я, всею мыслью века Я жизненно проникнут до ногтей, И впереди довольно много дела, Чтоб мысль о смерти силы не имела. Что мне чума? — Я слышу чутким слухом Со всех сторон знакомые слова: Вблизи, вдали — одним все полно духом, - Все воли ищут! Тихо голова Приподнялась; проходит сон упрямый, И человек на вещи смотрит прямо. Встревожен он. На нем так много лет Рука преданья дряхлого лежала, Что страшно страшен новый свет сначала. Но свыкнись, узник! Из тюрьмы на свет Когда выходят — взору трудно, больно, А после станет ясно и раздольно! О! из глуши моих родных степей Я слышу вас, далекие народы, - И что-то бьется тут, в груди моей, На каждый звук торжественной свободы. Мне с юга моря синяя волна Лелеет слух внезапным колыханьем… Роскошных снов ленивая страна И ты полна вновь юным ожиданьем! Ещё уныл "Ave Maria"[16] глас И дремлет вкруг семи холмов поляна, Но втайне Цезарю в последний раз Готовится проклятье Ватикана. Что ж? Начинай! Уж гордый Рейн восстал, От долгих грез очнулся тих, но страшен, Упрямо воли жаждущий вассал Грозит остаткам феодальных башен. На Западе каким-то новым днем, Из хаоса корыстей величаво, Как разум светлое, восходит право, И нет застав, земля всем общий дом. Как волхв, хочу с Востока в путь суровый Идти и я, дабы вещать о том, Что видел я, как мир родился новый! И ты, о Русь! моя страна родная, Которую люблю за то, что тут Знал сердцу светлых несколько минут, Ещё за то, что, вместе изнывая, С тобою я и плакал и страдал, И цепью нас одною рок связал, - И ты под свод дряхлеющего зданья, В глуши трудясь, подкапываешь взрыв? Что скажешь миру ты? Какой призыв? Не знаю я! Но все твои страданья И весь твой труд готов делить с тобой, И верю, что пробьюсь — как наш народ родной В терпении и с твердостию многой На новый свет неведомой дорогой! 1848
В пирах безумно молодость проходит...
В пирах безумно молодость проходит; Стаканов звон да шутки, смех да крик Не умолкают. А меж тем не сходит С души тоска ни на единый миг; Меж тем и жизнь идет, и тяготеет Над ней судьба, и страшной тайной веет. Мне пир наскучил — он не шлет забвенья Душевной скорби; судорожный смех Не заглушает тайного мученья!.. 1848–1849 (?)
1849 ГОД
Вы знаете: победа дряхлой власти Свершилася. Погибло, как мятеж, Свободы дело, рушилось на части, И деспотизм помолодел и свеж. Безропотно, как маленькие дети, Они свободу отдали тотчас, В смущении боясь отцовской плети, И весь восторг, как шалость, в них погас. Вы знаете: в Европе уже ныне Не сыщется ни одного угла, Где б наша жизнь, верна своей святыне, Светло и мирно кончиться могла. Вы не зарезались? ещё, быть может, Жить хочется? Так что ж? Скорей, скорей! Бегите в степь, где разве вихрь тревожит, В Америку — туда, где нет людей! И, до седин бесплодно доживая, С отчаяньем в груди умрите там, Забыть стараясь и не забывая, Что всё, что в жизни было свято вам, Мечты свободы, ваши убежденья Не нужны никому — и все замрут, Как всякие безумные мученья, Как всякий мозга бесполезный труд! <1849>
АРЕСТАНТ[17]
Ночь темна. Лови минуты! Но стена тюрьмы крепка, У ворот её замкнуты Два железные замка. Чуть дрожит вдоль коридора Огонек сторожевой, И звенит о шпору шпорой, Жить скучая, часовой. "Часовой!" — "Что, барин, надо?" - "Притворись, что ты заснул: Мимо б я, да за ограду Тенью быстрою мелькнул! Край родной повидеть нужно, Да жену поцеловать, И пойду под шелест дружный В лес зелёный умирать!.." - "Рад помочь! Куда ни шло бы! Божья тварь, чай, тож и я! Пуля, барин, ничего бы, Да боюся батожья! Поседел под шум военный… А сквозь полк как проведут, Только ком окровавленный На тележке увезут!" Шепот смолк… Все тихо снова… Где-то бог подаст приют? То ль схоронят здесь живого? То ль на каторгу ушлют? Будет вечно цепь надета, Да начальство станет бить… Ни ножа! ни пистолета!.. И конца нет сколько жить! 1850
К Н. <А. ТУЧКОВОЙ>
На наш союз святой и вольный - Я знаю — с злобою тупой Взирает свет самодовольный, Бродя обычной колеёй. Грозой нам веет с небосклона! Уже не раз терпела ты И кару дряхлого закона И кару пошлой клеветы. С улыбкой грустного презренья Мы вступим в долгую борьбу, И твердо вытерпим гоненья, И отстоим свою судьбу. Ещё не раз весну мы встретим Под говор дружных нам лесов И жадно в жизни вновь отметим Счастливых несколько часов. И день придет: морские волны Опять привет заплещут нам, И мы умчимся, волей полны, Туда — к свободным берегам. 1850–1852
Я виноват, быть может, в многом...
Я виноват, быть может, в многом, И жил я, сам себя губя, Но по разборе жестко-строгом Ещё могу сказать и я, Что, как и прежде, так и ныне, Не менее, чем кто-нибудь, Остался верен я святыне, Которой век дышала грудь. И, несмотря на скорбь и скуку, На дне осевшую от лет, Ты беззапятнанной мне руку В час расставанья дашь вослед. И дашь в твоей душе, как прежде, Мне тот же мирный уголок, Где каждой мысли и надежде Всегда приют найти я мог. Но если, вняв мольбе суровой, Ты отказался от меня, Тогда прости, мой Каин новый, И позабудь скорей меня. Начало 1850-х (?)
СПЛИН[18]
(Посвящено Н. <A. Тучковой>)
Да, к осени сворачивает лето… Уж ночью был серебряный мороз; И воздух свеж, и — грустная примета Желтеет лист сквозь зелени берёз, Как волосок седой сквозь локон тёмный Красавицы кокетливой и томной; Уже и ветр брюзгливый и сырой Колеблет лес и свищет день-деньской, И облаков отряд сгоняет серый; И вечера становятся без меры. Уже пришла печальная пора: Туманами окрестности покрыты, И мелкий дождь с утра и до утра Сырою пылью сыплет, как сквозь ситы, Чернеясь, грязь по улицам видна, День холоден, глухая ночь темна. Затопим мы камин. Средь поздних бдений Люблю, когда причудливые тени Враждебным мраком дышат по углам, А красный блеск трепещет по стенам. Но в этот час я не люблю беседы И многих лиц шумливый разговор: Меня томит, как длинные обеды, Хоть умный, но всегда бесплодный спор. Иное дело — заниматься делом, Или хотеть, в тщеславьи закоснелом, Сомнительной ученостью блеснуть И времени теченье обмануть, Праздноглагольствуя литературно О том, что в мире хорошо иль дурно. У стариков есть детская черта Рассказывать отлично анекдоты, Где на конце всегда есть острота; Но этот род погиб среди зевоты. Что ж делать, друг, нам в эти вечера? Болтать о том, что делалось вчера? Наш status quo[19] так глуп, что лучше мимо. Уж не заняться ль нам делами Крыма? Но ведь ни вы, ни я не офицер Изгнать врагов не сыщем новых мер. Не вдаться ль в жар сердечных излияний? Но ведь оно покажется смешно К лицу ли нам искание страданий И радостей, замолкнувших давно?.. Не вынуть ли бутылку из подвала? Не принести ль два розовых бокала? За здравье что ль, не то за упокой Нам чокнуться?.. А лучше нам, друг мой, Безмолвствовать и думать. Грустно это, Но, кажется, прилично в наши лета. И ветр и дождь всю ночь в окно стучат, Колеблются таинственные тени, Дрова, горя, бледнеют и трещат. И вновь встаёт забытый ряд видений. Вот детство глупое — как и всегда, Бывают глупы детские года, Но многое в них мирно улыбалось, И сохранить иное бы желалось… Вот юность — вот играет кровь, И сердце жжёт ненужная любовь. А там идут подряд всё гроб за гробом: Вот мрет старик, сердяся и кряхтя, Вот друг погиб с чахоточным ознобом, В волнах морских умолкнуло дитя, И милое и светлое созданье Туда ж пошло на вечное молчанье! Но вы, мой друг, ни слова ни о чём; Вы знаете — ведь лучше нам вдвоем Безмолвствовать и думать. Грустно это, Но, кажется, прилично в наши лета. 1854 (?)
СОН
Когда сменился день молчаньем темной ночи, Дремота смутная мне налегла на очи, И вижу я: на площади народ, И слышен звон с высоких колоколен, И юный царь торжественно грядет В порфире и венце, сияющ и доволен; За ним попы, бояре и полки, Хвалебный гимн гремит, блестят штыки… Но мною обуял внезапно гнев священный, Я бросился к царю и дланью дерзновенной С его главы сорвал златой венец И бросил в прах, и растоптал на части "Довольно! — я вскричал, — погибни наконец Вся эта ветошь ненавистной власти!" Пророческая мощь мою вздымала грудь, А царь бледнел, испуганный и злобный; В народе гул прошел громоподобный, И, как морская зыбь, грозы почуя путь, Растет из тишины, в которой ей дремалось, Тысячеглавая толпа заколебалась… 1854
ПЕРВАЯ ЛЮБОВЬ
В вечернем сумраке долина Синела тихо за ручьем, И запах розы и ясмина Благоухал в саду твоем; В кустах прибережных влюбленно Перекликались соловьи. Я близ тебя стоял смущенный, Томимый трепетом любви. Уста от полноты дыханья Остались немы и робки, А сердце жаждало признанья, Рука — пожатия руки. Пусть этот сон мне жизнь сменила Тревогой шумной пестроты; Но память верно сохранила И образ тихой красоты, И сад, и вечер, и свиданье, И негу смутную в крови, И сердца жар и замиранье - Всю эту музыку любви. До 1855
Тот жалок, кто под молотом судьбы...
Тот жалок, кто под молотом судьбы Поник — испуганный — без боя: Достойный муж выходит из борьбы В сияньи гордого покоя, И вновь живет — главы не преклоня Исполнен вдохновенной пищей; Так золото выходит из огня И полновеснее и чище. До 1855
ВЕСНОЮ
Брожу я по лесу тропою каменистой; Трепещут и блестят в ветвистой вышине Зеленые листы под влагою росистой, И сосен молодых дух свежий и смолистый В весеннем воздухе отрадно веет мне; Пчела жужжит, и ранний луч денницы Встречают песнями ликующие птицы. Схожу я к берегу на мшистый край стремнины, Смотрю — внизу река клокочет и шумит, За нею озимей спокойные равнины С их юной зеленью… Всё нежные картины! И столько счастливый и столько ясный вид, Что, весело смотря на все живое, Я чувствую в себе раздолье молодое. <1856>
Ты сетуешь, что после долгих лет...
Ты сетуешь, что после долгих лет Ты встретился с своим старинным другом, И общего меж вами вовсе нет… Не мучь себя ребяческим недугом! Люби прошедшее! Его очарований Не осуждай! Под старость грустных дней Придется жить на дне души своей Весенней свежестью воспоминаний. <1856>
Проклясть бы мог свою судьбу...
Проклясть бы мог свою судьбу, Кто весь свой век, как жалкий нищий, Вел бесконечную борьбу Из-за куска вседневной пищи; Кто в ветхом рубище встречал Зимы суровые морозы, Кто в отупеньи забывал Пролить над милым прахом слезы. Не слушал томно при луне Ни шум ручья, ни звук свирели, А ждал в печальной тишине Пустого дня под свист метели; Кто ликований и пиров Не знал на жизненном просторе, Не ведал сладкой грусти снов, А знал одно сухое горе. Но много сносит человек Средь жажды жить неутолимой, И как бы жалок ни был век - Страшит конец неотразимый!.. <1856>
Я наконец оставил город шумный...
Я наконец оставил город шумный, Из душных стен я вырвался на миг; За мною смолкнул улиц треск безумный И вдалеке докучный говор стих, И вот поля равниною безбрежной В вечернем блеске дремлют безмятежно. Люблю я вас, вечерние отливы И с далью неба слитый край земли, Цветок лазурный между желтой нивы И птички песню звонкую вдали. О, как давно уже в тиши раздольной Я не дышал беспечно и привольно! Мне хорошо… но отчего ж так грустно? Душа мягка и вместе больно ей, И сельский быт невинный, безыскусный Меня томит, как память детских дней. Утратилось невинности значенье, Тоскует грудь в тяжелом умиленьи. О, по душе прошло с тех пор так много - Гнёт истины, ошибок суета, Порок, страстей безумная тревога, И сладкой жажды чувствовать тщета, Рассудка власть и грозная работа, И мелкой жизни мелкая забота. Поля, поля! ваш мир меня объемлет, Но кротких чувств он не приносит мне; Как прежде, сердце в тихом сне не дремлет… Вы мне теперь, в вечерней тишине, Растроганность болезненную дали, Слезу души и внутренней печали. <1856>
<Е.Ф.> КОРШУ[20]
Из края бедных, битых и забитых Я переехал в край иной - Голодных, рубищем едва покрытых На стуже осени сырой. И то, что помню я, и то, что вижу ныне, Не веет отдыхом недремлющей кручине. Я помню смрад курной избы, Нечистой, крошечной и тёмной, И жили там мои рабы. Стоял мужик пугливо-томный, Возилась баба у печи И ставила пустые щи, Ребенок в масляной шубёнке, Крича, жевал ломоть сухой, Спала свинья близ коровёнки, Окружена своей семьёй. Стуча в окно порой обычной, На барщину десятский звал, Спине послушной и привычной - Без нужды розгой угрожал. Я помню, как квартальный надзиратель, Порядка русского блюститель и создатель, Допрашивал о чём-то бедняка, И кровь лилась под силой кулака, И человек, весь в жалком беспорядке, Испуганный, дрожал, как в лихорадке. Я годы, годы не забыл, Как этот вид противен был… И после мы — друзей в беседе пылкой - О родине скорбели за бутылкой. И вижу я: у двери кабака, Единого приюта бедняка, Пред мужем пьяным совершенно Полуодетая жена В слезах, бледна, изнурена, Стоит коленопреклоненна И молит, чтобы шёл домой, Чтоб ради всей щедроты неба Сберег бы грош последний свой, Голодным детям дал бы хлеба. А мимо их спешит народ, Трещат без умолку коляски, И чувствуешь — водоворот, Кружение бесовской пляски… О ты, который упрекал Мой стих за мрачность настроенья, За байронизм, и порицал Меня с серьёзной точки зренья, Поди сюда, серьёзный человек, Отнюдь не верующий в бедство И уважающий наш век! Взгляни на лик, состарившийся с детства, На хаос жизни пристально взгляни, И лгать не смей, а прокляни Весь этот род болезненный и злобный И к лучшему нисколько не способный. 1855
И<СКАНДЕ>РУ
Die Rolweine regen die Kreislaufsorgane stark auf
[Красное вине сильно возбуждает органы кровообращения (нем.)]
(Фармакология Курта Шпренгеля) В уныньи медленном недуга и леченья Скучает ум, молчат уста, И жду я с жадностью минуты исцеленья, Конца тяжёлого поста. Удастся ль помянуть нам доблестное время Упругих мышц и свежих сил, Когда без устали ночей бессонных бремя Наш бодрый возраст выносил? До уст, взлелеянных вакхической отвагой, Коснется ль снова, жар тая, И мягким запахом и бархатною влагой Вина пурпурная струя? Садись! Достану я из-под седого слоя Бутылку мшистую мою И, набок наклоня, — с падучего отстоя В стаканы бережно солью. Но годы уж не те! И, кровь напитком жгучим Бесплодно в жилах разогрев, Уже мы не пойдем в волнении могучем На праздник сладострастных дев. Ни плечи белые, ни косы развитые, Ни взор полуприподнятой Уже не пробудят в нас страсти прожитые И тела трепет молодой. От фавна старого таятся робко девы В зелено-свежей мгле дубров И внемлют юношей влюблённые напевы Сквозь шум колеблемых листов. Боюсь, не вызвать бы, средь наших возлияний, Перебирая жизни даль, И горечь едкую иных воспоминаний И современную печаль! Не вспомнить бы людей враждующие лицы, Их злобы грубые черты, И их любовь, дряблей изношенной тряпицы, Прикрытье жалкой клеветы; Не встретить бы в веках насилий и стяжанья Неисцелимую болезнь, Не вспомнить бы утрат могильные преданья И счастья смолкнувшую песнь. Скорей — давай шутить! Пусть шутки дар нескромный Даст волю блесткам острых слов, Ярко мелькающих — как искры ночью тёмной Над пеплом тлеющих костров. Да! шутка нас спасет. Её мы за послугу Сравним с красавицей больной, В предсмертный час ещё дарящей другу Привет улыбки молодой.
