1856
ПРЕДИСЛОВИЕ К "КОЛОКОЛУ"[21]
Россия тягостно молчала, Как изумлённое дитя, Когда, неистово гнетя, Одна рука её сжимала; Но тот, который что есть сил Ребёнка мощного давил, - Он с тупоумием капрала Не знал, что перед ним лежало, И мысль его не поняла, Какая есть в ребёнке сила: Рука её не задушила - Сама с натуги замерла. В годину мрака и печали, Как люди русские молчали, Глас вопиющего в пустыне Один раздался на чужбине; Звучал на почве не родной - Не ради прихоти пустой, Не потому, что из боязни Он укрывался бы от казни; А потому, что здесь язык К свободомыслию привык - И не касалася окова До человеческого слова. Привета с родины далекой Дождался голос одинокой, Теперь юней, сильнее он… Звучит, раскачиваясь, звон, И он гудеть не перестанет, Пока — спугнув ночные сны - Из колыбельной тишины Россия бодро не воспрянет И крепко на ноги не станет, И, непорывисто смела, Начнет торжественно и стройно, С сознаньем доблести спокойной, Звонить во все колокола. 1857
ОТСТУПНИЦЕ[22]
(Посвящено гр. Р<остопчино>й)
Теперь идет существованье С однообразием волны… Но миг случайный, намеканье - И будит вновь воспоминанье Давно утраченные сны. Так звук внезапный воскрешает Всю песнь забытую — и вот Знакомый голос оживает, Знакомый образ восстаёт; Из-за туманов ночи мрачной Восходит жизнь прошедших лет, Облечена в полупрозрачный, Полузадумчивый рассвет. Все это только род вступленья, Чтобы сказать, что как-то раз, Тревожа тени из забвенья, Случайно вспомнил я о вас. Воскресло в памяти унылой То время светлое, когда Вы жили барышнею милой В Москве, у Чистого пруда. Мы были в той поре счастливой, Где юность началась едва, И жизнь нова, и сердце живо, И вера в будущность жива. Двором широким проезжая, К крыльцу невольно торопясь, Скакал, бывало, я — мечтая - Увижу ль вас, увижу ль вас! Я помню… (годы миновали!)… Вы были чудно хороши; Черты лица у вас дышали Всей юной прелестью души. В те дни, когда неугомонно Искало сердце жарких слов, Вы мне вручили благосклонно Тетрадь заветную стихов. Не помню — слог стихотворений Хорош ли, нехорош ли был, Но их свободы гордый гений Своим наитьем освятил. С порывом страстного участья Вы пели вольность, и слезой Почтили жертвы самовластья, Их прах казнённый, но святой. Листы тетради той заветной Я перечитывал не раз, И снился мне ваш лик приветный, И блеск и живость черных глаз. Промчалась, полная невзгоды, От вас далёко жизнь моя; Ваш милый образ в эти годы Как бы в тумане помнил я. И как-то случай свел нас снова В поре печальной зрелых лет - Уже хотел я молвить слово, Сказать вам дружеский привет; Но вы какому-то французу Свободу поносили вслух, И русскую хвалили музу За подлый склад, за рабский дух. Меня тогда вы не узнали, И я был рад: я увидал, Как низко вы душою пали, И вас глубоко презирал. Скажите — в этот вечер скучный, Когда вернулись вы домой, Ужель могли вы равнодушно На ложе сна найти покой? В тиши угрюмой ночь глухая, Тоску и ужас навевая, Вам не шептала ли укор, Что вы отступница святыни, Что вы с корыстию рабыни Свой голос продали за вздор? Мне жалко вас. С иною дамой Я расквитался б эпиграммой, - Но перед вами смех молчит, И грозно речь моя звучит: Покайтесь грешными устами, Покайтесь искренно, тепло, Покайтесь с горькими слезами, Покуда время не ушло! Просите доблестно прощенья В измене ветреной своей - У молодого поколенья, У всех порядочных людей. Давно расстроенную лиру Наладьте вновь на чистый строй; Покайтесь, — вам, быть может, миру Сказать удастся стих иной, - Не тот напыщенный, жеманный, Где дышит холод, веет тьма, Где все для сердца чужестранно И нестерпимо для ума; Но тот, который, слух лаская, Звучал вам в трепетной тиши В те дни, когда вы, расцветая, Так были чудно хороши. Не бойтесь снять с себя личину И обвинить себя самих: Христос Марию Магдалину Поставил выше всех святых! И нет стыда просить прощенья, И сердцу сладостно прощать… И даже я на примиренье Готов, по правде вам сказать - И слов моих тем не ослаблю: Я б и Клейнмихелю простил, Когда б он девственную саблю За бескорыстность обнажил. 1857
К <В. А. ПАНАЕВУ>[23]
Когда в цепи карет, готовых для движенья, Нашли вы место наконец, И приютились, как мудрец, Меж девственных старух избегнув искушенья, И взвизгнул роковой свисток И в дальний путь вас пар увлёк; Смущён, как человек пред диким приговором, За быстрым поездом следил я долгим взором, Пока он скрылся — и за ним, Помедлив, разлетелся дым; Пустынно две бразды железные лежали, И я пошел домой, исполненный печали… Так вы уехали!.. А длинный разговор Ещё звучит в ушах, как дружелюбный спор; Но обоюдные запросы и сомненья Уныло на душе остались без решенья. Что эти сумерки — пророчат ли рассвет? Иль это вечер наш, и ночь идет вослед? Что миру — жизнь иль смерть готова? Возникнет ли живое слово? Немое множество откликнется ль на зов? Иль веру сохранит в ношение оков? Как это знать!.. Так сеятель усталый Над пашнею, окончив труд немалый, Безмолвствуя в раздумий стоит И на небо и на землю глядит: Прольётся ль свежий дождь над почвой оживлённой, Или погибнет сев, засухою спалённый?.. Я знаю: с родины попутный ветр пошёл, Заря проснулася над тишиною сёл; Как древний Ной — корабль причалил к Арарату, И в море тихое мы пролагаем путь, Как мирный мост, как связь востоку и закату, И плавно хочет Русь все силы развернуть. Я знаю — с берега Британии туманной Живою жилою под морем нить прошла До мира нового… И вот союз желанный! И так и кажется, что расступилась мгла - И наши племена, с победной властью пара, Дорогу проведут вокруг земного шара. Оно торжественно! И воздух свежих сил Так дышит верою в громадность человека… А тут сомнение и веянье могил Невольно чуется при замираньи века. И вижу я иные племена - Тут — за морем… Их жажда — кровь, война, И, хвастая знамёнами свободы, Хоть завтра же они скуют народы. Во имя равенства все станет под одно, Во имя братства всем они наложат цепи, Взамен лесов и нив — всё выжженные степи, И просвещение штыками решено - И будет управлять с разбойничьей отвагой Нахальный генерал бессмысленною шпагой. Чем это кончится? Возьмет ли верх палач И рабства уровень по нас промчится вскачь? Иль мир поднимется из хаоса и муки При свете разума, при ясности науки? Как это знать? Над пашнею стою, Как сеятель, и голову мою Готов сложить без сожаленья; Но что же мой последний миг - Он будет ли тяжелый крик, Иль мир спокойного прозренья?.. Вас проводя, так думал я, друг мой, В безмолвии, когда я шёл домой, - Но обоюдные запросы и сомненья Уныло на душе остались без решенья. 1858
ЛЕТОМ
Мой друг, не вижу я средь английских полей Станицы сторожкой высоких журавлей, И посвистом тройным в траве, всегда скошённой, Не свищет перепел, отрадно затаённой, Не стонет коростель в вечерней тишине; Один — космополит — трепещет в вышине, Как точка малая, веселый жаворонок, И здесь его напев все так же чист и звонок; Да воробей ещё — другой космополит По кровлям и в садах и скачет, и пищит. На Темзе не видать, чтоб диких уток стая Садилась на воду, кругами налетая; Ручные лебеди над грязью тусклых вод Одни белеются, минуя пароход. Сурово осудил невинные созданья Жестокий человек на дальние изгнанья, Пугая злобно их и силой, и враждой, И смертью дикою — зане он царь земной. Зато промышленность развита у народа, И рабство тайное, и для иных свобода; Все это хорошо, я скоро в прозе сам Развитию хвалу торжественно воздам. Но сердцем я дикарь! Мне хочется на лоно Раздольной роскоши моих родных степей, Где взору нет конца до края небосклона, Где дремлет в знойный день станица журавлей, Один настороже стоит, поднявши ногу, И в миг опасности готов поднять тревогу; Где слышен дергача протяжный, грустный стон, Когда уходит день за дальний небосклон; Где перепел свистит, таясь в зелёном море Некошеной травы; где жить им на просторе Привольно и легко, при ясном, тёплом дне, В благоухающей, безбрежной стороне. Иль наш дремучий лес, и шум, и колыханье, И в чаще пенье птиц, и пчел и мух жужжанье… И вновь мне хочется, чтоб мирно, без тревог, В тенистой зелени я заплутаться мог, Дождаться вечера… Закат в мерцаньи дальнем По листьям золотым блестит лучом прощальным, За птицей птица вслед смолкает в тишине, И лес таинственный почиет в свежем сне; Одни кузнечики, по ветреной привычке, Трепещут у корней в болтливой перекличке. Да где-то явственней становится слышна Ручья журчащего бессонная волна. И жду я месяца… Он встал над лесом мглистым, Прокрался сквозь вершин отливом серебристым, И призрачно встают, как бы из мира грез, Все белые, стволы развесистых берёз, Задумчиво в тиши понурились ветвями И робко шепчутся пахучими листами… Но месяц клонится, светлей лесная мгла, Проснулась иволга, жужжа, летит пчела, И вновь, разбуженный алеющей зарёю, Заколебался лес под влажною росою. 1858
СВОБОДА
(1858 года)
Когда я был отроком тихим и нежным, Когда я был юношей страстно-мятежным, И в возрасте зрелом, со старостью смежном, - Всю жизнь мне всё снова, и снова, и снова Звучало одно неизменное слово: Свобода! Свобода! Измученный рабством и духом унылый Покинул я край мой родимый и милый, Чтоб было мне можно, насколько есть силы, С чужбины до самого края родного Взывать громогласно заветное слово: Свобода! Свобода! И вот на чужбине, в тиши полунощной, Мне издали голос послышался мощный… Сквозь вьюгу сырую, сквозь мрак беспомощный, Сквозь все завывания ветра ночного Мне слышится с родины юное слово: Свобода! Свобода! И сердце, так дружное с горьким сомненьем, Как птица из клетки, простясь с заточеньем, Взыграло впервые отрадным биеньем, И как-то торжественно, весело, ново Звучит теперь с детства знакомое слово: Свобода! Свобода! И всё-то мне грезится — снег и равнина, Знакомое вижу лицо селянина, Лицо бородатое, мощь исполина, И он говорит мне, снимая оковы, Мое неизменное, вечное слово: Свобода! Свобода! Но если б грозила беда и невзгода, И рук для борьбы захотела свобода, - Сейчас полечу на защиту народа, И если паду я средь битвы суровой, Скажу, умирая, могучее слово: Свобода! Свобода! А если б пришлось умереть на чужбине, Умру я с надеждой и верою ныне; Но в миг передсмертный — в спокойной кручине Не дай мне остынуть без звука святого, Товарищ! шепни мне последнее слово: Свобода! Свобода! 1858
ОСЕНЬЮ
Как были хороши порой весенней неги - И свежесть мягкая зазеленевших трав, И листьев молодых душистые побеги По ветвям трепетным проснувшихся дубрав, И дня роскошное и тёплое сиянье, И ярких красок нежное слиянье! Но сердцу ближе вы, осенние отливы, Когда усталый лес на почву сжатой нивы Свевает с шёпотом пожелклые листы, А солнце позднее с пустынной высоты, Унынья светлого исполнено, взирает… Так память мирная безмолвно озаряет И счастье прошлое и прошлые мечты. 1857–1858
У МОРЯ
Дождь и холод! А ты все сидишь на скале, Посмотри на себя — ты босая! Что на море глядишь? В этой пасмурной мгле Не видать, словно ночью, родная! Шла домой бы, ей-богу! "О! я знаю, зачем я сижу на скале; Что за нужда, что сыро и скверно, А его различить я сумею во мгле, Он сегодня вернётся, наверно. В бурю ловля чудесна! Он когда уезжал, ветер страшно свистал, Чайка серая с криком летала; Он мне руку пожал и, смеяся, сказал: "Ты не бойся знакомого шквала, В бурю ловля чудесна!" Отвязал он и лодку и парус поднял, Чайка серая с криком летала; Издалёка ещё он платком мне махал, Буря лодку свирепо качала… В бурю ловля чудесна! Ветер парус его на клочки изорвал, Чайка серая с криком летала; И поднялся такой нескончаемый вал, Что я лодку за ним не видала. В бурю ловля чудесна! Я поутру, и днем, и в полночь на скале; Что за нужда, что сыро и скверно, А его различить я сумею во мгле, Он сегодня вернётся, наверно. В бурю ловля чудесна!" 1857 — 1858
НАПУТСТВИЕ
Научите немудрых Забудь уныния язык! Хочу — помимо произвола, Чтоб ты благоговеть привык Перед святынею глагола. Мне надо, чтобы с уст твоих, Непразднословных и нелживых, Звучал поток речей живых, Как разум ясных и правдивых. Отбрось рабов обычных школ И книжника и фарисея: Пред ними истины глагол Проходит, власти не имея. Учи того, кто не успел С ума сойти в их жизни ложной, Кто жаждет, искренен и смел, Рассудка простоты несложной. Глагол — орудие свободы, Живая жизнь, которой днесь И вечно движутся народы… Проникнись этой мыслью весь! Готов ли?.. Ну! Теперь смотри, Ступай по городам и селам И о грядущем говори Животрепещущим глаголом. <1858>
БАБУШКА
Я помню как сквозь сон — когда являлась в зале Старуха длинная в огромной черной шали И белом чепчике, и локонах седых, То каждый, кто тут был, вдруг становился тих, И дети малые, резвившиеся внучки, Шли робко к бабушке прикладываться к ручке. Отец их — сын её — уже почтенных лет, Стоял в смирении, как будто на ответ За шалость позван был и знал, что он виновен И прах перед судьей, а вовсе с ним не ровен! А хитрая жена и бойкая сестра, Потупясь, как рабы средь царского двора, Украдкой лишь могли язвить друг друга взглядом, Пропитанным насквозь лукаво-желчным ядом. Старуха свысока их с головы до ног Оглядывала всех, и взор её был строг… И так и чуялось: умри она, старуха, Все завтра ж врозь пойдут, и дом замолкнет глухо. Да это и сама, чай, ведала она, И оттого была жестка и холодна, И строгий взор её был полон сожаленья, Пожалуй, что любви, а более презренья. 1858 (?)
По краям дороги...
По краям дороги В тишине глубокой Тёмные деревья Поднялись высоко; С неба светят звёзды Мирно сверх тумана… Сердце?.. Сердце просит Нового обмана. В памяти тревожной Всё былые встречи, Ласковые лицы, Ласковые речи; Но они подобны Призракам могилы, Не вернут былого Никакие силы. О! Когда б пришлося По дороге тёмной Снова для ночлега Встретить домик скромный, И в объятьях жарких Пробудиться рано… Сердце?.. Сердце просит Нового обмана. 1857 — 1858 (?)
ВОСПОМИНАНИЯ ДЕТСТВА
IРАССВЕТ Мне детство предстает, как в утреннем тумане Долина мирная. Под дымчатый покров, Сливаясь, прячутся среди прохлады ранней Леса зелёные и линии холмов, А утро юное бросает в ликованьи Сквозь клубы сизые румяное сиянье. Все образы светлы и все неуловимы. Знакомого куста тревожно ищет взор, Подслушать хочется, как шепчет лист незримый, Студёный ключ ведет знакомый разговор; Но смутно всё… Душа безгрешный сон лелеет, Отвсюду свежесть ей благоуханно веет. 1854–1855
IIЛЕС На горной крутизне я помню шумный лес, Веками взрощенный в торжественности дикой, И там был темный грот между корней древес, Поросший влажным мхом и свежей повиликой. Его тенистый свод незримо пробивая, Студёный падал ключ лепечущей струёй… Ребенком, помнится, здесь летнею порой В безмолвной праздности я сиживал, внимая. Тонули шелесты и каждый звук иль шум В широком ропоте лесного колыханья, И смутным помыслом объят был детский ум Средь грёз таинственных и робкого желанья. 1857
IIIКРИВАЯ БЕРЕЗА У нас в большом лесу глубокий был овраг С зелёным дном из трав, а кверху в свежих силах Рос густолиственно орешник и дубняк, Приют певучих птиц и мух прозрачнокрылых. А через весь овраг, начав с кривых корней, Берёза белая, клонясь дугою гибкой, Шептала листьями повиснувших ветвей И гнулась на тот край к земле вершиной зыбкой. О, как же я любил вдоль по её спине, Цепляяся, всползать до самой середины, И там, качаяся в воздушной вышине, Смотреть на свет и тень в сырую глубь стремнины! 1859
IVДВЕ ЛЮБВИ Я помню барышню в семействе нам родном То было юное и стройное созданье С весенним голосом, приветливым лицом, Радушно отроку дарившее вниманье. С благоговением я на неё смотрел, Блаженствуя в мечтах стыдливых и спокойных; Но образ мною всем иной тогда владел То женщина была в поре томлений знойных. Прикосновенье к ней, привет её любви, И ласка мягкая, и долгое лобзанье Рождали тайный жар в ребяческой крови, На млеющих устах стеснялося дыханье… 1859
VПЕРВАЯ ДРУЖБА Я помню отрока с кудрявой головой, С большими серыми и грустными глазами… Тропой росистою мы шли с горы крутой, В тумане за рекой был город перед нами. И дальний колокол кого-то звал — к мольбе; А мы, обнявшися, при утренней деннице, Мы дружбы таинство поведали себе, И чистая слеза блеснула на реснице. Расстались мы детьми… Не знаю, жив ли он… Но дружбы первый миг храню я и доныне В воспоминании — как мой весенний сон, Как песнь сердечную, подобную святыне. 1859
VIНОВЫЙ ГОД То было за полночь на самый Новый год, А я один без сна лежал в моей постели И слушал тишины дыхание и ход… Лучи лампадные в бродячей тьме блестели. В окно виднелся двор; он был и пуст, и тих, По снегу белому с небес луна мерцала… И мне пришел на ум мой первый, робкий стих И рифма, как струи падение, звучала. Я сердце посвящал задумчивой тоске, В моем едва былом ловил напев унылый, А мысль какой-то свет искала вдалеке, И звали к подвигам неведомые силы. 1859 (?)
VIIДУВР У моря шумного, на склоне белых скал, Где слышны вечных волн таинственные пени, В унылой памяти я тихо вызывал Моих прошедших дней исчезнувшие тени. Из отдалённых мест, из смолкнувших времён Они передо мной, ласкаясь, возникали, И я, забывшися, поник в блаженный сон Про счастье детское и детские печали. О! погодите же, вживитесь в жизнь мою, Давно минувшего приветливые тени!.. Но вы уноситесь… и я один стою, И слышу вечных волн тоскующие пени. 1859
ЮНОШЕ
(Подражание Полонию)
[Вероятно, читатель помнит в "Гамлете" — наставление Полония Лаэрту. Примеч. Огарёва.]
Ступай, мой сын! Постранствуй! Погляди! Мне, старику, оно уже не лестно!.. Как сонный кот, забившись в угол тесный, Я не ищу отрады впереди; А молодёжь, с своим орлиным взором, Летит вперед за волей и простором. Учись! Пойми, что знание есть власть; Умей страдать вопросом и сомненьем, Умей людей любить с благоговеньем, И претворяй бунтующую страсть В смысл красоты и веры благородной: Живи умно, как человек свободный. Пора любви придёт своей чредой: Умей любовь проникнуть светом дружбы; Но избегай, как гнета рабской службы, Тяжелой свычки, праздной и тупой, Где женщина, весь день дыша разладом, Тревожит жизнь докучно-мелким ядом. За истину сноси обидный гнёт - Без хвастовства, но гордо и достойно; Будь тверд в борьбе и смерть встречай спокойно, Не злобствуя и зная наперёд: Народы все, помимо всех уроков, Сперва казнят, а после чтут пророков. Итак, ступай! Мужайся и расти! На всё кругом смотри пытливым взглядом. И, действуя наперекор преградам, Не уходи с заветного пути… Забудь в труде и страх и утомленье - И вот тебе мое благословенье. 1859
Все превосходное...
Все превосходное, Все благородное Стало бесплодное; Все, что ничтожное, Пошлое, ложное, В жизни всплывает И отнимает В виду могилы Последние силы. Тут-то и знай Сил не теряй! Как жить ни жутко, Все сохраняй, Все вызывай: Свежесть рассудка, Сердца движение, Жаркое рвение, Чувство святое Любви и покоя, Стойкость борьбы Против судьбы, Чтобы ничтожное, Пошлое, ложное, Как ни томя, ни губя, Не раздавило тебя. Без ожидания, Без уставания, Без содрогания Где б ни застиг Последний миг Скажи себе, Назло судьбе, Что сохранил, Покуда жил, Все превосходное, Все благородное. 1859
Свисти ты, о ветер, с бессонною силой...
Свисти ты, о ветер, с бессонною силой Во всю одинокую ночь, Тоску твоей песни пустынно-унылой Ещё я берусь превозмочь. Я стану мечтать величаво и стройно Про будущность нашей страны, В доверчивой мысли светло и спокойно, Мне делом покажутся сны. Я вспомню о прошлом, о жизни сердечной, Таинственном шёпоте дев. И детской дремотой забудусь беспечно Под твой похоронный напев. 1859
ПАМЯТИ РЫЛЕЕВА
В святой тиши воспоминаний Храню я бережно года Горячих первых упований, Начальной жажды дел и знаний, Попыток первого труда. Мы были отроки. В то время Шло стройной поступью бойцов - Могучих деятелей племя, И сеяло благое семя На почву юную умов. Везде шепталися. Тетради Ходили в списках по рукам; Мы, дети, с робостью во взгляде, Звучащий стих свободы ради, Таясь, твердили по ночам. Бунт, вспыхнув, замер. Казнь проснулась. Вот пять повешенных людей… В нас сердце молча содрогнулось, Но мысль живая встрепенулась, И путь означен жизни всей. Рылеев мне был первым светом… Отец! по духу мне родной - Твое названье в мире этом Мне стало доблестным заветом И путеводного звездой. Мы стих твой вырвем из забвенья, И в первый русский вольный день, В виду младого поколенья, Восстановим для поклоненья Твою страдальческую тень. Взойдет гроза на небосклоне, И волны на берег с утра Нахлынут с бешенством погони, И слягут бронзовые кони И Николая и Петра. Но образ смерти благородный Не смоет грозная вода, И будет подвиг твой свободный Святыней в памяти народной На все грядущие года. 1859
Вырос город на болоте...
Вырос город на болоте, Блеском суетным горя… Пусть то было по охоте Самовластного царя. Но я чту в Петре Великом То, что он — умен и смел - В своевольи самом диком Правду высмотреть успел, И казнил родного сына Оттого, что в нем нашел Он не доблесть гражданина, А тупейший произвол! И я знаю — деспот пьяный, Пьяных слуг своих собрат, Был ума служитель рьяный И великий демократ. И если б мне пришлось прожить ещё года...
И если б мне пришлось прожить ещё года, До сгорблой старости, венчанной сединою, С восторгом юноши я вспомню и тогда Те дни, где разом всё явилось предо мною, О чем мне грезилось в безмолвии труда, В бесцветной тишине унылого изгнанья, К чему душа рвалась в годину испытанья: И степь широкая, и горные хребты - Величья вольного громадные размеры, И дружбы молодой надежды и мечты, Союз незыблемый во имя тайной веры; И лица тихие, спокойные черты Изгнанников иных, тех первенцев свободы, Создавших нашу мысль в младенческие годы. С благоговением взирали мы на них, Пришельцев с каторги, несокрушимых духом, Их серую шинель — одежду рядовых… С благоговением внимали жадным слухом Рассказам про Сибирь, про узников святых И преданность их жён, про светлые мгновенья Под скорбный звук цепей, под гнётом заточенья. И тот из них, кого я глубоко любил, Тот — муж по твердости и нежный, как ребёнок, Чей взор был милосерд и полон кротких сил, Чей стих мне был, как песнь серебряная звонок, В свои объятия меня он заключил, И память мне хранит сердечное лобзанье, Как брата старшего святое завещанье. <1861>
МИХАЙЛОВУ[24] (Сон был...)
Сон был нарушен. Здесь и там Молва бродила по устам, Вспыхала мысль, шепталась речь - Грядущих подвигов предтечь; Но, робко зыблясь, подлый страх Привычно жил ещё в сердцах, И надо было жертвы вновь - Разжечь их немощную кровь. Так, цепенея, ратный строй Стоит и не вступает в бой; Но вражий выстрел просвистал - В рядах один из наших пал!.. И гнева трепет боевой Объемлет вдохновенный строй. Вперёд, вперёд! разрушен страх - И гордый враг падет во прах. Ты эта жертва. За тобой Сомкнётся грозно юный строй. Не побоится палачей, Ни тюрьм, ни ссылок, ни смертей. Твой подвиг даром не пропал - Он чары страха разорвал; Иди ж на каторгу бодрей, Ты дело сделал — не жалей! Царь не посмел тебя казнить… Ведь ты из фрачных… Может быть, В среде господ себе отпор Нашел бы смертный приговор… Вот если бы тебя нашли В поддёвке, в трудовой пыли - Тебя велел бы он схватить И, как собаку, пристрелить. Он слово: казнь — не произнёс, Но до пощады не дорос. Мозг узок, и душа мелка - Мысль милосердья далека. Но ты пройдешь чрез те места, Где без могилы и креста Недавно брошен свежий труп Бойца, носившего тулуп. Наш старший брат из мужиков, Он первый встал против врагов, И волей царскою был он За волю русскую казнён. Ты тихо голову склони И имя брата помяни. Закован в железы с тяжёлою цепью Идёшь ты, изгнанник, в холодную даль, Идёшь бесконечною снежною степью, Идёшь в рудокопы на труд и печаль. Иди без унынья, иди без роптанья, Твой подвиг прекрасен, и святы страданья. И верь неослабно, мой мученик ссыльный. Иной рудокоп не исчез, не потух - Незримый, но слышный, повсюдный, всесильный Народной свободы таинственный дух. Иди ж без унынья, иди без роптанья, Твой подвиг прекрасен и святы страданья. Он роется мыслью, работает словом, Он юношей будит в безмолвьи ночей, Пророчит о племени сильном и новом, Хоронит безжалостно ветхих людей. Иди ж без унынья, иди без роптанья, Твой подвиг прекрасен и святы страданья. Он создал тебя и в плену не покинет, Он стражу разгонит и цепь раскуёт, Он камень от входа темницы отдвинет, На праздник народный тебя призовёт. Иди ж без унынья, иди без роптанья, Твой подвиг прекрасен и святы страданья. <1861>
ВИХРЬ
Мчится вихрь издалека, Ветер гонит облака; Облака как одурели Мчатся по небу без цели. Вдоль дороги пыль, как дым, Мчится облаком сухим. Рожь, как волны, бьётся, гнётся, С поля прочь куда-то рвётся. Замахал ветвями сад, Листья дико говорят; Лист оторванный кружится, И уносится, и мчится. И смотрю я, сам не свой, С беспокойною тоской Мир безумный мчится мимо… Устою ль я невредимо, Иль уж взял меня разгром Вслед за пылью и листом? 1862
ТАТЕ Г<ЕРЦЕН>[25]
В дорогу дальнюю тебя я провожаю - С благословением, и страхом, и тоской, И сердце близкое от сердца отрываю; Но в мирной памяти глубоко сохраняю Твой смех серебряный и добрый голос твой, И те мгновения, где родственной чертой Твой лик напоминал мне образ безмятежной Той чудной женщины, задумчивой и нежной. Ты едешь в светлый край, где умерла она… Невольно думаю с любовию унылой - Как сини небеса над тихою могилой, Какая вкруг неё зелёная весна, Благоуханная, живая тишина. И снится мне, как сон, вослед за тенью милой, - И мягкий очерк гор сквозь голубую мглу И дальний плеск волны о желтую скалу. Подобно матери, средь чистых помышлений Сосредоточенно живи, дитя моё; Сердечных слёз и дум, труда и вдохновений Не отдавай шутя, за блеск людских волнений Тщеславной праздности безумное житьё. В искусстве ты найдешь спасение своё; Ты юное чело пред ним склони отныне И в гордой кротости служи твоей святыне. 1862
Берёза в моем стародавнем саду...
Берёза в моем стародавнем саду Зелёные ветви склоняла к пруду. Свежо с переливчатой зыби пруда. На старые корни плескала вода. Под веянье листьев, под говор волны Когда-то мне грезились детские сны. С тех пор протянулося множество лет В волнении праздном и счастья и бед, И сад мой заглох, и береза давно Сломилась, свалилась на мокрое дно. И сам я дряхлею в чужой стороне, На отдых холодный пора, знать, и мне, А всё не забыл я про детские сны Под веянье листьев, под говор волны. 1863 (?)
EXIL
[Изгнание (франц.)]
Я том моих стихотворений Вчера случайно развернул, И, весь исполненный волнений, Я до рассвета не заснул. Вся жизнь моя передо мною Из мёртвых грустной чередою Вставала тихо день за днем, С её сердечной теплотою, С её сомненьем и тоскою, С её безумством и стыдом. И я нашел такие строки, - В то время писанные мной, Когда не раз бледнели щеки Под безотрадною слезой: "Прощай! На жизнь, быть может, взглянем ещё с улыбкой мы не раз, И с миром оба да помянем Друг друга мы в последний час". Мне сердце ужасом сковало: Как всё прошло! Как всё пропало! Как всё так выдохлось давно! И стало ясно мне одно, Что без любви иль горькой пени, Как промелькнувшую волну, Я просто вовсе бедной тени В последний час не помяну. 1863
Мой русский стих, живое слово...[26]
Мой русский стих, живое слово Святыни сердца моего, Как звуки языка родного, Не тронет сердца твоего. На буквы чуждые взирая С улыбкой ясною, — умей, Их странных форм не понимая, Понять в них мысль любви моей. Их звук пройдет в тиши глубокой, Но я пишу их потому, Что этот голос одинокой Он нужен чувству моему. И я так рад уединенью: Мне нужно самому себе Сказать в словах, подобных пенью, Как благодарен я тебе За мягкость ласки бесконечной; За то, что с тихой простотой Почтила ты слезой сердечной, Твоей сочувственной слезой Мое страданье о народе, Мою любовь к моей стране И к человеческой свободе… За все доверие ко мне, За дружелюбные названья, За чувство светлой тишины, За сердце, полное вниманья И тайной, кроткой глубины. За то, что нет сокрытых терний В любви доверчивой твоей, За то, что мир зари вечерней Блестит над жизнию моей. <1862–1864>
МОЦАРТ
Толпа на улице и слушает, как диво, Артистов-побродяг. Звучит кларнет пискливо; Играющий на нём, качая головой, Бьёт оземь мерный такт широкою ногой; Треща, визжит труба; тромбон самодовольный Гудит безжалостно и как-то невпопад, И громко все они играют на разлад, Так что становится ушам до смерти больно. Так что ж? Вся наша жизнь проходит точно так! В семье ль, в народах ли — весь люд земного шара, Все это сборище артистов-побродяг Играет на разлад под действием угара… Иные, все почти, уверены, что хор Так слажен хорошо, как будто на подбор, И ловят дикий звук довольными ушами, И удивляются, когда страдают сами. А те немногие, которых тонкий слух Не может вынести напор фальшивой ноты, Болезненно спешат, всё учащая дух, Уйти куда-нибудь от пытки и зевоты, Проклятьем награди играющих и их Всех капельмейстеров, небесных и земных. Люблю я Моцарта; умел он забавляться, Дурного скрипача и слушать и смеяться; Он даже сочинил чудеснейший квартет, Где всё — фальшивый звук и ладу вовсе нет; Над этим, как дитя, он хохотал безмерно, Художник и мудрец! О, Моцарт беспримерный! Скажи мне, где мне взять тот добродушный смех, Который в хаосе встречает ряд утех, Затем, что на сердце — дорогою привольной Так просто весело и внутренно не больно!) Середина 1860-х
СТУДЕНТ
(Посвящается памяти моего друга Сергея Астракова)
