Помоги проекту - поделись книгой:
— Здесь не один билет, — продолжал я, разрывая конверт. — Учитывая ваш интерес к Америке после поездки туда несколько лет назад, я позволил себе зарезервировать место и для вас.
В следующее воскресенье, во второй половине дня, я не без грусти пересекал Пиккадилли вместе с Холмсом, так как именно здесь, в баре «Критерион», мой молодой друг Стэмфорд сообщил мне о существовании человека, с которым я мог бы разделить жилье. Теперь же, спустя два года, печально думая о том, что через несколько дней я, возможно, надолго покину Бейкер-стрит, Англию и, что еще важнее, самого удивительного человека из всех, каких я когда-либо знал, я приближался к лекторию со смешанным чувством сожаления и нетерпения услышать рассказ мистера Уайльда о стране, которую мне вскоре предстояло увидеть.
Увы, самый знаменитый английский драматург со времен барда с Эйвона[6] оказался куда менее заинтересованным в просвещении публики относительно своих американских впечатлений, чем в демонстрации ей того, какое колоссальное впечатление он сам произвел на Америку. Лекция была очаровательной и остроумной, но в ней отсутствовали факты, полезные таким, как я, для кого Америка не являлась всего лишь интеллектуальной абстракцией.
Я собирался сообщить о своем разочаровании Холмсу, когда мы выходили из зала, но внезапно услышал сзади негромкий голос:
— Вся беда Оскара, мистер Холмс, что его интересует лишь одна тема: Оскар Уайльд! У него масса достоинств, но, боюсь, скромность не входит в их число.
Повернувшись, Холмс оказался лицом к лицу с мужчиной с аккуратно подстриженными усами, темными вьющимися волосами и одетым весьма цветисто (для воскресного вечера), что свидетельствовало о принадлежности его к богеме.
— Не могу согласиться, что скромность является достоинством, — заметил Холмс, пожимая ему руку. — Для мистера Оскара Уайльда недооценка его таланта и известности была бы таким же отклонением от истины, как их преувеличение. Мистер Уайльд отлично знает, чего ждет от него публика. За одним-единственным исключением, которое я знаю, эти люди пришли сюда не ради информации об Америке, а ради мистера Уайльда.
— Кто же составляет это исключение, мистер Холмс? Уверен, что не вы!
— Мой друг, доктор Джон Г. Уотсон, — ответил Холмс, повернувшись ко мне. — Через несколько дней он отбывает в Америку. Доктор Уотсон, позвольте представить вам мистера Джеймса Уистлера.
— Я слышал о вас, сэр, — сказал я. — Вы художник.
То, что Холмс был знаком с художником, меня не удивило. Он претендовал на родство с французским художником Верне[7] и часто похвалялся, что сам мог бы стать недурным живописцем.
— Мистер Уистлер не просто художник, Уотсон, — уточнил Холмс. — Он человек, которого Оскар Уайльд недавно превозносил в прессе как первого художника не только Англии, но и всей Европы. Если вы хотите узнать об Америке, Уотсон, то это именно тот, кто вам нужен, ибо Джеймс Мак-Нилл Уистлер — уроженец этой страны.
— Буду счастлив ответить на все ваши вопросы, доктор. Как насчет обеда завтра вечером? Приходите в мою студию на Тайт-стрит. Разумеется, вы тоже приглашены, мистер Холмс. Возможно, вам удастся воспользоваться вашими способностями в области расследования преступлений и разобраться в самой нелепой краже во всей британской истории. Несколько дней назад грабитель проник в мою студию и, имея перед собой богатый выбор картин первого художника Англии и Европы, а также моего друга и гостя, знаменитого портретиста Джона Сингера Сарджента, удалился с ничего не стоящим портретом старухи, принадлежащим перу неизвестного автора. Думаете, вам удастся понять, в чем тут дело?
— Я уже понял, что ваш грабитель взял то, за чем пришел. Если у меня будет больше данных, возможно, я объясню вам причину. С удовольствием пообедаю с вами завтра. После того как вы удовлетворите любопытство доктора Уотсона насчет Америки, вы сможете побольше рассказать мне о похищенной картине, которая, по-видимому, более ценна, чем вы думали, покупая ее.
— Значит, до завтра, мистер Холмс, — улыбнулся Уистлер. — А теперь прошу меня извинить — я приглашен на вечеринку к Оскару, где друзья увенчают его лаврами по случаю сегодняшнего триумфа.
— Всего два вопроса, прежде чем вы уйдете, мистер Уистлер. Где вы приобрели эту картину? И если она не представляет никакой ценности, то почему?
— Я купил ее на еженедельном аукционе в галерее Гордона на Слоун-стрит. Хотел подарить картину Сардженту — я думал, что его позабавит ее примитивность.
— Благодарю вас. Итак, до завтрашнего вечера.
— Скажем, в восемь часов?
Так как завтра у меня были дела, связанные с вероятным отъездом в Америку, я вернулся на Бейкер-стрит всего за час до того времени, когда нас ожидали в студии Уистлера в Челси. Холмс заговорил о картине, только когда кэб свернул на Тайт-стрит.
— Что вы думаете об этом, Уотсон? — спросил он. — Занятная проблема, не так ли?
— Откровенно говоря, Холмс, по-моему, вы придаете ей слишком большое значение. Я согласен с мистером Уистлером. Это всего лишь дело рук глупого вора, который, опасаясь быть пойманным, схватил первый попавшийся предмет. Ваша теория, что он пришел специально за этой картиной, кажется мне абсурдной. Откуда он мог знать, что она находится у Уистлера?
— Отличный вопрос, Уотсон. Он ударяет в самую сердцевину тайны.
Кэб остановился перед высоким и узким зданием с белым оштукатуренным фасадом и высоким окном на верхнем этаже, обращенным на север. Уистлер встретил нас, и мы последовали за ним вверх по лестнице в студию, из большого окна которой открывалась панорама крыш домов Челси на севере и востоке и широкой излучины Темзы на западе. Войдя в просторное помещение, мы увидели пожилого мужчину, созерцающего вид из окна. Подойдя к нам, он представился:
— Джон Сингер Сарджент.
Я понял, что перед нами человек, для которого предназначалась похищенная картина. Сарджент посмотрел на Холмса.
— Наконец-то я познакомился с великим сыщиком!
— Это мой помощник, доктор Уотсон, — представил меня Холмс.
— В сравнении с убийством, дело об украденной картине выглядит весьма тривиально, — промолвил Сарджент, подмигнув Уистлеру. — Боюсь, Джимми переоценивает важность этой истории.
Дальнейшее обсуждение интересующей Холмса темы было продолжено после обеда, во время которого я узнал от Уистлера и Сарджента куда больше полезных сведений об их родной стране, чем из лекции Оскара Уайльда.
Только когда мы поднялись из-за стола и удобно расположились в креслах у камина, разговор вернулся к исчезнувшей картине и обстоятельствам кражи.
— Это был весьма любительски написанный портрет, — сказал Уистлер, покуда его друг, сидя поодаль от нас, рисовал в блокноте кусочком угля, быстро переводя взгляд с Холмса на бумагу. — Лично я нашел его любопытным, — продолжал Уистлер, — потому что он был исполнен в серо-черных тонах.
— В стиле вашего знаменитого портрета матери, который вы назвали «Композиция в сером и черном», — вставил Холмс.
— Да, но в данном случае на картине была изображена старая русская женщина.
— Понятно, — пробормотал Холмс, наклонившись вперед и опустив острый подбородок на руки.
— Чудесно! — воскликнул Сарджент. — Можете сохранить эту позу, мистер Холмс? Вы прирожденный натурщик!
— Право, Сарджент, — заметил Уистлер, — мистер Холмс здесь не для того, чтобы позировать. Если хотите рисовать его, не прерывайте нас.
— Значит, название картины было обозначено художником? — спросил Холмс, послушно сохраняя позу.
— Нет. Я только предположил, что она русская, судя по сельской сцене на заднем плане и ее одежде — простому черному платью и тугой черной косынке — а также по печальному выражению лица.
— Вы говорили, что купили портрет на аукционе в галерее Гордона, — продолжал Холмс, опустив руки. — Были другие претенденты на него?
— Вначале молодая женщина предложила за картину один фунт. Я подумал, что мистера Гордона хватит удар. Позолоченная рама стоила по меньшей мере полфунта! Я поднял цену до двух фунтов, молодая женщина отказалась от дальнейшего участия, и картина досталась мне. Через три дня, несмотря на наличие нескольких моих работ, двух портретов Сарджента и еще трех-четырех вещей, за которые дали бы кругленькую сумму на аукционе у Гордона, из этой комнаты взяли только грубый и примитивный портрет старухи.
— А где вы были в это время?
— Посещал Оскара Уайльда в доме его матери на Чарльз-стрит.
— Когда вы заметили, что картина исчезла?
— На следующий день, потому что ждал Сарджента. Я хотел установить задрапированный портрет на мольберте, а потом внезапно его раздрапировать. Маленькая шутка.
— Вы уведомили полицию?
— Дело того не стоило. Я упомянул о нем зам только в расчете, что оно вас позабавит. Мне и в голову не приходило, что вор явился в мою студию специально за этой картиной, и я все еще не могу в это поверить.
— Для меня аксиома, что когда вы исключаете невозможное, все остальное может оказаться правдой, как бы ни было трудно в это поверить. Кража картины не была забавной ошибкой невежественного грабителя, вторгшегося в ваш мир искусства. В этой картине есть нечто, делающее ее более ценной для вора, чем любое творение Джеймса Уистлера или Джона Сингера Сарджента.
Знаменитый портретист поднялся со стула и пересек студию, чтобы вручить Холмсу продукт его усилий. Взяв блокнот, Холмс внимательно посмотрел на свой ястребиный профиль, изображенный углем, и я заметил, что он более близок к тому, чтобы покраснеть, чем за все время нашего знакомства.
— Великолепно, сэр, — сказал он, возвращая блокнот. — Я лишь сожалею, что не представил вам более подходящий объект для вашего блистательного дарования.
— Чепуха, мистер Холмс, — запротестовал Сарджент. — Вы идеальный объект. Вы должны позволить мне написать вас маслом. Хорошо представляю вас в охотничьем облачении — безрукавке, войлочной шляпе и с биноклем в руке. Что скажете, сэр? Будете мне позировать?
— Сарджент, мы здесь не для вашего удовольствия, — рассердился Уистлер. — Мы заняты разгадкой преступления. Если мистер Холмс согласен вам позировать, можете обсудить детали потом.
Скорее развеселившийся, чем пристыженный Сарджент вернулся к своему стулу. К огорчению Уистлера, Холмс заявил, что уже располагает всеми нужными сведениями об исчезнувшей картине, и перевел разговор в форму, которую я мог бы охарактеризовать как перекрестный допрос двух художников об их стилях в частности и о состоянии искусства в целом, затянувшийся за полночь и доведший до изнеможения как художников, так и меня.
На следующее утро, поднявшись поздно, я узнал у миссис Хадсон, что Холмс ушел несколько часов назад, не сообщив ей, куда идет и когда вернется. Это дало мне возможность продолжить приготовления к путешествию в Америку — зайти за документами в министерство иностранных дел, выправить бумаги в американском посольстве и проконсультироваться со служащим моего банка «Кокс и Кº» относительно аккредитива, позволяющего открывать банковские счета в Соединенных Штатах. Я также дал банку указания насчет того, как поступить с сундуком-сейфом, который я держал в банковском хранилище и в котором находились документы и записи весьма деликатного свойства, касающиеся меня и Шерлока Холмса, в случае, если со мной в Америке произойдет несчастье.
Спустя несколько часов я вернулся на Бейкер-стрит, а еще позже, когда миссис Хадсон надоело в который раз подогревать обед Холмса, он вошел в гостиную и заявил:
— Тайна почти разгадана, Уотсон! Это была любопытная маленькая проблема. Остался лишь один болтающийся конец нити, и он будет аккуратно завязан в узел завтра в час дня.
С этими словами Холмс удалился в свою спальню и закрыл за собой дверь; вскоре после того как мы поселились на Бейкер-стрит, я усвоил, что этот сигнал означает «не беспокоить ни при каких обстоятельствах». Тем не менее утром я до некоторой степени удостоился доверия Холмса.
— Могу сообщить вам следующее, Уотсон, — шепнул он мне за завтраком. — Старуха на картине — не русская. Она сербка. В данный момент я не могу поделиться с вами большим, за исключением того, что забавная маленькая кража могла привести к одному из серьезнейших кризисов и без того напряженной ситуации на Европейском континенте. Будьте дома в два, и я объясню вам все!
Ровно в назначенное время Холмс вошел в гостиную, найдя меня ожидающим его рассказа с таким же нетерпением, с каким я ожидал лекцию Оскара Уайльда об Америке.
— Как вы, очевидно, догадываетесь, — заговорил он, — я начал с визита в галерею Гордона на Слоун-стрит. Мистер Гордон хорошо помнил продажу картины — не только потому, что она едва не была продана за ничтожную цену в один фунт и в конце концов куплена за два знаменитым Джеймсом Мак-Ниллом Уистлером, но и потому, что через три часа, после того как Уистлер унес портрет на Тайт-стрит, в галерею явился еще один желающий его приобрести.
— Значит, вот как вор узнал, что картина у Уистлера! Ему сказал мистер Гордон.
— Нет, Уотсон. Хотя мистеру Гордону предлагали солидную сумму, если он откроет личность покупателя, он отказался предоставить эту информацию. Мистер Гордон — бизнесмен, заслуженно пользующийся хорошей репутацией. Человек, укравший картину, знал, что она попала к Уистлеру, так как его агент присутствовал при покупке. То, что портрет похитили на Тайт-стрит, было чистой случайностью. Его украли бы у любого, кому бы он достался на аукционе. Все было организовано таким образом, чтобы человек, которому приказали купить картину, — тот, кто явился в галерею слишком поздно, — не смог бы этого сделать. Он опоздал, потому что его задержали. Теперь я знаю, какой выдающийся ум стоит за этой шарадой, так как в час дня я сообщил ему все, что мне известно, и он во всем признался.
— Извините, Холмс, но вы сбили меня столку. Выдающийся ум?
— Я не так легко бросаюсь словами, Уотсон. Человек, устроивший эту кражу, один из самых блестящих умов во всей Англии, а может быть, и в мире. В большинстве важных событий можно ощутить его присутствие за сценой.
— И вам известно его имя?
— Так же, как мое собственное, Уотсон. Но не просите меня разглашать его. Возможно, настанет время, когда я почувствую, что могу без опасений доверить вам сведения, касающиеся его. Но не теперь. Что касается идеи написать об этом приключении, которую вы, вероятно, уже лелеете, я настаиваю, чтобы вы не предавали его огласке, покуда я не перестану дышать. Вы можете записать нужную информацию и хранить ее в сейфе в банке «Кокс и Кº», но не должны ничего публиковать, пока не настанет время — если оно когда-нибудь настанет. Что до самой картины, то она была написана посредственным художником, специализировавшимся в жанре, который снисходительно именуют «народным искусством».
— Каким образом вы это узнали?
— Мистер Гордон хорошо разбирается в таких вещах. Он узнал кисть человека по имени Вукчич, ранее писавшего сельские сцены на Балканах. Я разыскал Вукчича вчера и расспросил его. В данном случае он изобразил черногорскую крестьянку. Вы знакомы с недавней историей этого региона?
— Разумеется, Холмс. Даже в Афганистане мы были осведомлены о войне между Сербией и мятежниками в Боснии и Герцеговине[8]. Князь Николай Черногорский вмешался в конфликт на стороне мятежников, объявил войну Турции и в союзе с Россией вышел из кризиса, утроив территорию Черногории по условиям договора в Сан-Стефано в 1878 году. Среди моих друзей в военном министерстве распространено мнение, что этот договор не является концом неприятностей на Балканах. Некоторые генералы убеждены, что он посеял семена будущих конфликтов. Они уверены, что этот регион обречен послужить источником европейской войны чудовищных, возможно, катастрофических масштабов.
— Браво, друг мой! Описание абсолютно точное!
— Но какое это имеет отношение к картине Уистлера?
— Важно то, что находится под картиной.
— Под картиной? Что вы имеете в виду?
— Прежде чем мистер Вукчич изобразил старуху, он нанес на холст подробную карту развертывания в регионе сербской и черногорской армий.
— Значит, этот негодяй — шпион?
— Вот именно.
— На кого же он работает?
— На того, кто больше платит. В данном случае на представителя Германской империи. Агент кайзера должен был купить картину на аукционе в галерее Гордона. Он бы сделал это, если бы наш безымянный выдающийся ум не узнал обо всем через своих агентов и не принял меры, чтобы задержать человека кайзера и помешать ему приобрести портрет, предложив самую высокую цену.
— И этой таинственной, всезнающей личности оставалось только последовать за человеком, купившим картину и выкрасть ее!
Холмс усмехнулся.
— Уверяю вас, что он не осуществил кражу самолично. Этот человек редко покидает район своей комфортабельной резиденции на Пэлл-Мэлл. Нет, портрет похитил один из его агентов.
— Но что делать теперь, Холмс? Нужно уведомить Скотланд-Ярд, министерство иностранных дел, военное министерство! На карту поставлена судьба Европы — и Англии в том числе!
— Думаю, Уотсон, они уже полностью информированы. Все, кроме Скотланд-Ярда. Это не тот сорт вещей, который завсегдатаи клуба «Диоген» доверяют людям вроде инспектора Лестрейда! Что до судеб Англии и Европы, то можете не беспокоиться. Они в настолько компетентных руках, что вы, я уверен, найдете их, вернувшись из Америки, в целости и сохранности. Надеюсь, вы вернетесь скоро, старина. Мне будет недоставать моего Босуэлла![9]
Поклонники Ниро Вульфа отметят, что художник, нарисовавший картину, лежащую в основе истории, носит ту же фамилию, что и лучший друг бессмертного сыщика, созданного Рексом Стаутом.
Написал ли Джон Сингер Сарджент портрет Шерлока Холмса, не сообщают ни Уотсон, ни биографы Сарджента.
Питер Кэннон
БЛАГОРОДНЫЙ МУЖ
Занимаясь описаниями многих дел мистера Шерлока Холмса, в которых мне довелось участвовать, я признаюсь, что часто ломал голову над тем, публиковать или нет результаты моей работы. Иногда, стремясь поведать читателям захватывающую историю, я, к моему стыду, проявлял недостаточное уважение к тайнам знаменитых клиентов Холмса. Тем не менее я убежден, что знаю, где нужно опускать вуаль. Сомневаюсь, что когда-нибудь сообщу все факты, касающиеся Экерли, бананового короля-двоеженца, который много лет держал дом в Ричмонде и «тайный сад» в Каслно, о чем не догадывалась ни одна из его семей. Описания подобных историй лучше оставлять пылиться на полках. И все же несколько дел деликатного свойства вопиют о публикации спустя много времени после того, как их широко известные участники отойдут в мир иной. К ним относится приключение с благородным мужем, которое грозило разрушить не только доброе имя одного из самых почитаемых британских писателей, но и мои связи с собственным литературным агентом.
Летним днем 1900 года, оказавшись поблизости от нашего старого жилища на Бейкер-стрит по случаю вызова к пациенту, я решил заглянуть в дом под номером 221-б. Миссис Хадсон сообщила мне, что к моему другу только что пришел клиент, но так как Холмс всегда радовался моему присутствию при подобных беседах, я без колебаний поднялся по лестнице. В гостиной я обнаружил Шерлока Холмса, слушающего маленькую, аккуратно одетую женщину с бледным невзрачным лицом, из тех, которых обычно не замечаешь на улицах.
— А, Уотсон! — приветствовал меня мой друг. — Хочу познакомить вас с миссис Хокинс. Надеюсь, вы не будете возражать, миссис Хокинс, так как доктор Уотсон часто оказывает мне любезность…
— О, мистер Холмс, боюсь, что я… — Женщина поднялась со стула; ее бледные щеки внезапно покрылись румянцем. Она прижала ко рту носовой платок, сдерживая кашель. Внезапно я сообразил, что знаю эту женщину, хотя и под другим именем. Придя в себя, она избавила нас обоих от дальнейших неловкостей, представившись вторично:
— Меня зовут миссис Дойл, доктор Уотсон, — сказала она, протягивая миниатюрную руку. — Мы встречались несколько лет назад, благодаря моему мужу, который, кажется, все еще фигурирует в качестве вашего литературного агента.
— Совершенно верно, — отозвался я, чувствуя, как дрогнула ее рука. — К сожалению, мы очень давно не виделись с вашим мужем. Могу я узнать, как поживает мистер Дойл?
Во время последовавшей паузы тишину нарушали только пальцы Холмса, барабанящие по стулу.
— Очень сожалею, мадам, — заговорил он наконец, — но если вы в самом деле супруга Артура Конан Дойла — автора исторических романов и, что более существенно, литературного агента моего коллеги, доктора Уотсона, то ваше обращение ко мне чревато конфликтом различных интересов. Я не могу помочь вам.
Женщина слабо вскрикнула.
— Если хотите, я мог бы порекомендовать вас мистеру Адриану Маллинеру…
Поделиться книгой: