Затянувшийся полет - книга вторая

 Конструктор совсем пригорюнился. Ведь это, собственно говоря, позиция заказчика, озвученная летчиком с боевым опытом, близким, как уверял Королев, к принимающим решения кругам. То есть — практически приговор для и так не особо финансируемого проекта.

 - Значит, все зря! — произнес он с потерянным видом. — Больше года работы — насмарку!

 - Ну что вы, Александр Яковлевич! Раз машина уже построена — грех не использовать ее для экспериментов! Другой такой скоростной машины у нас пока нет. Тут можно и геометрию крыльев подобрать для будущих реактивных самолетов. Их появление не за горами. Да и для испытаний двигателя ваших смежников, — Андрей кивнул на Королева с Глушко, — самая подходящая платформа. Так что считаю — проект должен быть продолжен!

 - Спасибо! — Березняк сразу повеселел. — Только вот как быть с безопасностью полетов? Теоретической базы для расчетов у меня нет, как я определю скорость, которую превышать в ходе экспериментов нельзя?

 «А ведь действительно!» — почесал в затылке Воронов. Он изучающе посмотрел на молодого, неизвестного ему летчика–испытателя, выделенного для проведения полетов в НИИ ВВС. Все его коллеги поопытнее занимались более срочными проектами. «А ведь гробанется, как пить дать! Не могу же я в подробностях объяснить ему, чего надо ждать? Как залегендировать такую информацию?» Поразмыслив еще, он решился:

 - Знаете что, Александр Яковлевич? А слетаю–ка я на нем сам!

 Начальник НИИ ВВС, несмотря на знакомство, наотрез отказался взять на себя ответственность и выпустить постороннего пилота в полет на уникальной машине, учитывая даже не слишком смелую поддержку конструктора. Пришлось прямо из его кабинета звонить Рычагову. Тот поначалу тоже слышать ничего не хотел:

 - Андрей, ну какого тебе лично лететь? Объясни штатному испытателю чего тебе надо и пусть летит! — орал тот в трубку так громко, что было слышно окружающим.

 Его собеседник, воровато оглянувшись на присутствующих — не сболтнуть бы лишнего при непосвященных, заорал в ответ:

 - Не могу, товарищ генерал–лейтенант! Только я ЗНАЮ! — выделил он последнее слово.

 Рычагов помялся, но видимо понял скрытый смысл и буркнул:

 - Ладно! Давай сюда начальника НИИ…

 Кабина ракетоплана оказалась на удивление бедна приборами. Ну да, ЖРД гораздо проще двигателя внутреннего сгорания, потому циферблатов на приборной доске и меньше. Валерий, как звали штатного испытателя, быстренько ввел Андрея в курс дела. Ничего особо сложного в управлении машиной не оказалось. Самолет заправили и отбуксировали на старт.

 Андрей поудобнее устроился в кресле, еще раз проверил крепление пристяжных ремней. В «прошлый» раз летчик–испытатель Григорий Бахчиванджи потерял сознание от удара во время остановки двигателя именно из–за немного ослабленных ремней и не смог вывести машину из пикирования. Будь он в сознании — имел бы хоть небольшой, но шанс.

 Самолет стоял полностью готовый к старту, попыхивая стравливаемыми через специальный клапан белыми клубами испаряющегося жидкого кислорода. Постоишь так часок — и останешься без окислителя… Сигнальщик на старте махнул флажком и летчик нажал на кнопку запуска, отпуская одновременно тормоз. Сзади раздался мощный свербящий гул и как–будто рука великана с силой толкнула самолет вперед. Непривычно быстрый разбег — и машина в воздухе, круто, под невозможным для поршневого истребителя углом, набирает высоту. Красота! Андрей и глазом моргнуть не успел, как оказался на запланированной для эксперимента высоте в два с половиной километра. Только уши заложило от стремительного подъема.

 Перевел самолет в горизонтальный полет и начал разгон. При этом левую руку держал на кнопке выключения двигателя. Если при первых же признаках затягивания в пикирование не отключить его — гарантированный конец. На этом «спалились» несколько опытнейших немецких летчиков–испытателей, на какую–то секунду промедливших с этим действием при испытаниях первых реактивных самолетов.

 Стрелка указателя скорости резво бежит вправо. Восемьсот, восемьсот двадцать, восемьсот сорок, восемьсот пятьдесят… Самолет начинает ощутимо подрагивать, кабрирующий момент, увеличивавшийся до сих пор, исчезает. Восемьсот шестьдесят — усилие на ручке управления скачкообразно вырастает, машина явно хочет «клюнуть» носом. Больше ждать нельзя! Андрей вырубает двигатель и обеими руками вцепляется в ручку управления. Несколько секунд проходят в тяжелой борьбе с самолетом, на полном серьезе уже собравшемся спикировать, но вот скорость опускается ниже восьмисот пятидесяти и усилие на ручке заметно спадает. Ф–фу! Летчик вытирает пот со лба. Исследовательская аппаратура, установленная на экспериментальном самолете, должна была точно записать параметры входа в опасное состояние. Теперь только спланировать на аэродром…

 Андрей вылез из кабины и спустился на землю. Техники начали буксировать самолет на стоянку, а он направился к с нетерпением ожидающим его конструкторам:

 - Машина начинает «клевать» примерно на восьмистах пятидесяти, Александр Яковлевич, — устало обратился он к Березняку. — Точнее узнаем после расшифровки данных аппаратуры…

Глава 10.

 Столица готовилась к первомайскому параду. Улицы перед праздником украшались, вывешивались красные флаги, хотя, по мнению Андрея, их и в обычные дни был перебор. Война войной, но первомайская демонстрация — дело святое. По крайней мере, тут еще не забыли, что именно демонстрируют, в отличие от смутных детских воспоминаний Воронова от таких же шествий из середины восьмидесятых.

 Единственное, что немного отравляло радостную предпраздничную атмосферу — это невнятные сводки Совинформбюро за последние два дня. Вместо привычного за последнее время: «…Войска Северо–Западного фронта продолжают вести успешное наступление, громя бегущего противника… Войска Западного, Юго–Западного и Южного фронтов ведут активную оборону на прежних позициях…» мощный бас Левитана сообщал, что: «…Войска Западного и Юго–Западного фронтов ведут тяжелые оборонительные бои…». Как и любой более–менее понимающий человек — а таких к концу первого года войны среди населения СССР было уже немало — Андрей ясно сознавал, что случилось что–то непредвиденное. Причем «наверху» еще не совсем владеют обстановкой, отсюда и туман в информационных сообщениях. Что могло случиться, Воронов, в принципе, представлял — аналитики генштаба ожидали весеннего немецкого наступления на юге. И готовились к нему. Значит — не так и не там.

 На третий день он не выдержал — да и сколько можно отдыхать, в самом деле, месяц уже истек — и позвонил Рычагову. На месте того не оказалось, а разговаривавший с Андреем сотрудник Управления какие–либо подробности сообщать отказался. А под вечер главком ВВС позвонил сам. Он был краток:

 - Приезжай. Сейчас.

 В здании Главного Управления ВВС, несмотря на позднее время, царила сугубо рабочая атмосфера. Из кабинета в кабинет метались офицеры с какими–то толстенными папками в руках, из приоткрытых дверей доносились обрывки многочисленных телефонных разговоров. Кабинет Рычагова тоже напоминал проходной двор. Пришлось обождать с полчаса, пока главком не разделался со всеми срочными делами и не очистил свой кабинет от лишних ушей.

 - Садись, — устало указал он Андрею на стул.

 Пару минут генерал сидел молча, потирая виски. После чего, чуть передохнув, стал вводить своего гостя в курс дела. Как тот и подозревал, началось крупное немецкое наступление. По данным разведки, оно должно было произойти опять на южном направлении. Но противник снова смог обыграть наших аналитиков и ударить в центре, чуть южнее припятских болот. Классически, по двум сходящимся направлениям, на стыке Западного и Юго–Западного фронтов. Полностью подготовка от разведки не укрылась, но более–менее точно место вражеского удара стало известно всего за сутки до начала, поэтому сделать практически уже ничего не удалось. Имевшие полгода на подготовку «домашнего задания» и точно знавшие, в отличие от лета сорок первого, какие укрепления придется штурмовать, снабженные всем необходимым немецкие подразделения за несколько часов проломили советскую оборону и устремились на восток. Не так уж быстро устремились — советские войска отступали организованно и активно обороняясь, и авиация тоже не бездействовала, беспрестанно штурмуя передовые части противника. Но все же отступали. Резервов для ликвидации прорыва в распоряжении Ставки имелось предостаточно, но находились они далеко. Чтобы перебросить необходимые силы потребуется три–четыре недели, а за это время немцы могут натворить дел…

 - Короче, фрицы собрали там мощную авиационную группировку. Румынские и итальянские части, а также кучу своих. Причем на новых, еще не встречавшихся нам самолетах. Их промышленность тоже не спит! Черт, за три дня мы потеряли около пятисот машин — пятую часть авиационной группировки обоих задействованных фронтов! — Рычагов шарахнул своим тяжелым кулаком по столу.

 - Потеряли не зря, — продолжил он, чуть успокоившись. — Продвижение противника замедлено. Но ключ к темпам его наступления — снабжение через понтонные переправы, переброшенные через все крупные реки в районе наступления. Ставкой поставлена задача — прервать, по возможности, грузопоток через них. Поставлена и диверсионным подразделениям, и нам. Короче — мы создаем две авиадивизии особого назначения для этой цели — одну Западному фронту, вторую Юго–Западному. Для них будут выделены лучшие пилоты и лучшие самолеты. В каждой — один истребительный полк на По–7 и два на пикирующих бомбардировщиках Ту–2. Истребители должны обеспечить спокойную работу пикировщиков по переправам.

 Нервно шагавший по кабинету генерал вытер пот со лба и закончил:

 - В общем, товарищ Сталин предложил тебя на должность командира истребительного полка, предназначенного для Западного фронта. Вот список опытных летчиков с минимум пятью победами, подготовленный отделом кадров, выбирай кого хочешь. Техника уже подготовлена на заводе, только забрать. Сроки на все — трое суток! Через семьдесят два часа должны быть на месте и начать работать. С любыми проблемами — ко мне, в любое время суток. Все понятно?

 Андрей вышел в приемную, рассматривая на ходу врученные Рычаговым бумаги и сразу же делая пометки в них. Терять времени нельзя — объем работы огромный. Выбрать и собрать личный состав, распределить по эскадрильям и звеньям, принять технику. А потом перелететь со всем этим в район боевых действий и совершить хотя бы один тренировочный вылет для сколачивания коллектива перед началом работы… «Успеть бы заехать домой, попрощаться с Аней. И, кстати, Гроховского отозвать — привык к нему!» Несмотря на количество внезапно свалившихся на него дел, Воронов почувствовал как будто прилив сил — настолько соскучился, видать, за время отпуска по настоящей работе.

 Осмотревшись напоследок, командир новоиспеченного «элитного» полка пошел на посадку последним. Все остальные уже сели. Пока соседи–пикировщики, которых нужно было прикрывать, заканчивали сосредоточение на выделенных особой авиадивизии аэродромах, он успел организовать не один, а целых три тренировочных вылета. В результате можно было с достаточной степенью уверенности утверждать, что в первом же боевом вылете пары и звенья не перепутаются и смогут организовать нормальное взаимодействие. Хотя личный состав полка и состоял только из опытных пилотов, имеющих не менее нескольких побед каждый, но способность «чувствовать» напарника в бою — главный элемент, несущий победу в нынешних, групповых по сути воздушных боях, вырабатывается не сразу. И личное умение летчика тут играет не главную роль.

 Когда Воронов просматривал предоставленные ему списки кандидатов, то встретил как знаменитые в «прошлой» истории фамилии, так и совершенно неизвестные там. Ничего удивительного — тут развитие событий шло по–другому, кто–то, погибший «там», тут выжил в первой атаке, набрался опыта и преуспел, а кто–то — наоборот. Впрочем, таких было намного меньше — в списке имелось достаточно известных Андрею фамилий. Вспоминая то, что про них знал, он выбрал некоторых. От других же отказался. Например, Покрышкин — умелый пилот и еще более умелый командир, но в этом–то и загвоздка! Обязательно возникнет конкуренция между командирами — а в данных обстоятельствах позволить этого нельзя, на пользу делу не пойдет. Как ни хотелось Воронову летать в окружении знакомых с детства фамилий, пришлось урезать аппетит.

 За сутки, уже проведенные здесь, Андрей успел не только разместить и потренировать полк, но и ознакомиться с обстановкой. Та не сильно радовала. Вернее, не радовала вовсе. Немецкий удар застал войска фронта вообще и его авиацию в частности врасплох. Удары по советским аэродромам отражались недостаточно эффективно, и некоторые части понесли ощутимые потери еще на земле. Причем удары наносились не только немецкой авиацией, но и дальнобойной артиллерией. А уж расположение аэродромов было противнику прекрасно известно. Потом лихорадочная штурмовка, в попытках любой ценой притормозить прорвавшиеся вражеские войска, резко увеличившееся в условиях неразберихи количество аварий. Ну и концентрация немецкой авиации… Короче говоря, увидев все своими глазами, Воронов стал подозревать, что доложенные Рычагову цифры наших потерь, скорее всего, занижены. И инициатива в воздухе пока принадлежит противнику, несмотря на то, что численно, даже с учетом потерь, советская авиационная группировка не меньше немецкой. Впрочем, особая авиадивизия резерва Ставки прибыла сюда с вполне конкретной целью, поэтому за общее состояние дел голова пусть болит у начальника авиации фронта. Нам бы свою задачу выполнить…

 Первый же боевой вылет принес неприятные сюрпризы и горечь потерь. Летать пришлось почти на полный радиус — ближние переправы атаковала штурмовая авиация фронтового подчинения, а им достались дальние, и Андрей даже подумывал применять подвесные баки. Но пока решил оставить их на потом — баков было мало, сбрасывать после выработки топлива жаба душила. Когда еще другие подвезут? А с баками скорость сильно падала — не покрутишься.

 Понтонные переправы оказались сильно прикрыты. Как зенитками, так и авиацией. Еще на подлете к цели их атаковала целая туча «Мессеров», прочно связав боем. Причем, покрутившись с ними, Андрей с удивлением понял, что это машины следующей модификации — «Густав». Более скоростные, маневренные и лучше вооруженные, чем уже привычные «Фридрихи». На По–пятом в поединке с ними пришлось бы несладко, но «семерки», к счастью, практически ничем БФ–109Г не уступали. Однако в кабинах «Густавов» сидели явно не практиканты, и бой шел на равных. Тем более что советские истребители, ведя бой, старались держаться невдалеке от прикрываемых ими пикировщиков, и это сильно сужало свободу маневра.

 Как оказалось, за «тушки» беспокоились не зря — вскоре на них попыталась упасть группа «Фокке–Вульфов». Но оставленное именно на такой случай на высоте звено сумело сорвать им атаку. При подходе к цели немецкие зенитки открыли убийственный огонь, и вражеские истребители сразу же отвалили в сторону, чтобы не пострадать от дружественного огня. С тем, чтобы наброситься на беззащитные при выходе из атаки, а то и поврежденные плотным зенитным огнем бомбардировщики.

 Все это привело к тому, что после возвращения из вылета на аэродроме не досчитались девяти бомбардировщиков и четырех истребителей. Хотя поставленная задача была выполнена и переправа уничтожена, но с такими темпами потерь авиадивизия закончится за семь–восемь вылетов. Нет, никто не питал иллюзий — их прислали сюда, чтобы разменять на замедление темпов немецкого наступления, и это личный состав полков воспринимал с пониманием, но жаль было бы погибнуть, не до конца выполнив задание. Надо продержаться хотя бы две недели, совершая два–три вылета в день. Поэтому руководство дивизии после первого же вылета собралось вместе, чтобы выработать необходимую для этого тактику. Конечно, такую встречу необходимо было провести до начала работы, но обстановка не позволила.

 Андрей предложил не делить цели между двумя полками пикировщиков, дробя силы истребительного прикрытия, а атаковать каждую переправу всем составом. Общее количество вылетов придется увеличить за счет более продуманного и эффективного наземного обслуживания. А в полете вместо поэскадрильного построения бомбардировщиков использовать плотную «коробку», позволяющую лучше прикрывать друг друга оборонительным пулеметным огнем. И истребителям легче защищать такую компактную группу. Конечно, такое построение требовало значительных усилий от пилотов «тушек», но здесь же не новички собрались. Придется поднапрячься. После долгого обсуждения план Воронова, с учетом внесенных другими командирами поправок и дополнений, приняли к исполнению.

 С удаления примерно в три километра строй пикировщиков походил на клин перелетных птиц. Летит себе такая мирная стая, понимаешь, поблескивая лучами рассветного солнца на консолях. Только внутри каждой «птички» — две тонны фугасных подарков. Таких, от которых у понтонных переправ сминаются в хлам их тонкие борта, а ехавшие по ним грузовики плюхаются в воду в десятках метров от бывшего моста. А самих «птичек» много — полсотни. И приближаться к стае с недобрыми намерениями не стоит — нахала ждет сосредоточенный огонь десятков стволов. Строй структурирован как по горизонтали, так и по вертикали таким образом, что, несмотря на плотное построение, машины почти не мешают друг другу вести заградительный огонь. «Там» такое же построение в конце войны использовали американские «летающие крепости» при налетах на Германию. Здесь об этом, разумеется, не подозревали, считая удачной тактической находкой молодого перспективного командира истребительного полка.

 Несмотря на ранний час, это был уже второй вылет за сегодня. Благодаря продуманной и самоотверженной работе наземного персонала перерыв между вылетами сократился до получаса с небольшим и, при таком темпе, запланированные для дивизии на сегодня шесть целей вполне укладывались в световой день. Да еще и с запасом, а также с перерывом на обед. Утренний вылет сразу же доказал на практике преимущества нового построения, хотя пилоты бомберов поначалу и затруднялись его выдерживать. При разворотах ближний фланг уходил вперед, а дальний — наоборот, отставал и строй разрывался. Но вскоре опытные летчики приспособились вовремя давать или, соответственно положению в строю, прибирать газ во время маневров, и во втором вылете порядок движения уже был близок к идеальному.

 Линия фронта давно пройдена, до цели — полтора десятка километров. Спереди–слева появились быстро увеличивавшиеся в размерах черные точки. Вот и теплая встреча нарисовалась! Наперерез противнику бросилась специально выделенная группа истребителей — теперь, когда полк вылетал на прикрытие в полном составе, можно было позволить себе разделиться на группы с узкой «специализацией». Засверкали вспышки выстрелов, еле различимые силуэты истребителей — тонкие «Мессеров» и более «пухлые» По–седьмых, завертелись в смертельной схватке. Но, независимо от ее исхода, главную задачу группа прикрытия уже выполнила — «Мессершмитты» полностью отвлеклись на бой с ними, оставшись позади строя бомбардировщиков, и более опасности для них не представляют. Противник ожидал этого, но рассчитывал, что все истребительное прикрытие русских будет занято боем с довольно мощной группой стодевятых и оставит бомберы на растерзание тут же появившейся еще одной группе перехватчиков. Судя по «тучности» приближающихся силуэтов, на этот раз встретились тяжелые двухмоторные истребители Ме–110. Хоть и не такие маневренные, как их одномоторные братья стодевятые, но зато с целой орудийной батареей в свободном от двигателя носу, короткой очереди которой вполне хватит, чтобы развалить на куски такой далеко не маленький самолет, как Ту–2. «Их с ПВО промышленных районов Рейха сняли, что ли? Тут и без них целый зоопарк собрался: стодевятые всех модификаций, «Фокке–Вульфы» и даже итальянские «Макки». И это только истребители!» — невесело подумал Воронов.

 Благодаря новой тактике, расчет противника не оправдался — большая часть нашего истребительного прикрытия осталась возле своих «подшефных» бомберов. Одно звено, во главе с Андреем, торчало на высоте для управления и на всякий случай, а остальные, спрятавшись внутри строя пикировщиков, ожидали команды. Получив ее, ринулись к заходившим в атаку по плавной дуге двухмоторникам. Те, не ожидавшие такого подвоха, на несколько мгновений растерялись, и этого советским пилотам хватило, чтобы сходу сбить парочку самых зазевавшихся. Остальные опомнились и завертелись в попытке выйти из–под неожиданной атаки. Но неповоротливые, по сравнению с «семерками», туши стодесятых от метких очередей своих оппонентов уйти не могли. И, тем более, не могли атаковать пикировщиков, резво шедших по направлению к цели. Андрей, как командир, с удовольствием понаблюдал за избиением немецких перехватчиков. А как летчик–истребитель с неудовольствием отметил, что лично ему работы не осталось. Со слабой надеждой еще раз оглядел воздушное пространство, пытаясь обнаружить какой–либо «потерявшийся» истребитель противника, но таковых не нашлось. Пикировщики тем временем уже подошли к переправе и, растянув строй, чтобы не облегчать работы немецким зенитчикам, встали на боевой курс. С него их теперь не вынудить свернуть никому, а вот истребителям лезть в пекло объектовой противовоздушной обороны ни к чему — помочь бомберам они там все равно ничем не могут, а огрести веер осколков от близкого разрыва зенитного снаряда — запросто. Поэтому Воронов собрал своих «орлов», прикрикнув по связи на особо увлекшихся преследованием противника, в ожидаемой точке выхода пикировщиков из атаки. Немецких истребителей в воздухе уже не было. И после встречи с выполнившими задание бомбардировщиками, и во время пути домой те так больше и не появились…

 За почти две недели тяжелейших ежедневных боев полк потерял около трети от первоначального состава. У пикировщиков потери были еще выше. Но, тем не менее, переправы продолжали регулярно уничтожаться. Впрочем, как и восстанавливаться. На первый взгляд могло показаться, что пилотам особой авиадивизии поручен сизифов труд, но при взгляде на общую картину результаты были очень даже заметны: обеим наступающим группировкам противника встретиться, замкнув кольцо окружения, все еще не удалось. И вряд ли уже удастся — подтянувшиеся советские резервы начали вступать в бой. В этом была и некоторая толика заслуг летчиков особой авиадивизии.

 Но эта самая глобальная картина наблюдалась пока только с высоты штаба фронта или еще выше, а на аэродроме истребители полка готовились уйти в следующий рядовой боевой вылет. Задание стандартное — штурм очередной переправы. Координаты целей исправно поставляла разведывательная авиация, вооруженная специальной модификацией бомбардировщика Ту–2, и Андрей не раз похвалил себя за то, что настоял в свое время на как можно более быстрой ее разработке. Машины одна за одной уходили в небо. Последним сегодня взлетел сам командир полка — техники еле успели закончить профилактическую переборку движка. А то тот стал что–то плохо тянуть в последние дни. Обычного мандража перед боем сегодня почему–то не было — то ли сказывалась накопившаяся за две недели непрерывных вылетов усталость, то ли подсознание так отреагировало на резко снизившуюся за вчерашний и позавчерашний день активность немецких перехватчиков. Они тоже понесли потери, и немаленькие.

 Однако на подходе к цели вдруг обнаружилась группа истребителей противника. Не успела охранявшая левый фланг построения эскадрилья По–седьмых парировать угрозу, как справа появилась еще одна. Воронов, паривший в километре над общей группой в компании своего ведомого (целое звено в резерв из–за потерь выделить уже не получалось), вовремя направил к ней вторую эскадрилью. Такое отклонение от стандартной немецкой тактики казалось подозрительным, и он внимательно осмотрелся вокруг. Интуиция не подвела: справа–сверху стремительно подходила не замеченная никем четверка двухмоторных истребителей. Они уверенно направились в сторону ведущего наших пикировщиков. Если его собьют, то строй потеряет управление и рассеется, сбившись с боевого курса. Этого допустить нельзя!

 Андрей «нырнул» вниз, разгоняясь, потом выровнялся, забирая вправо и выходя в лоб стодесятым. За счет большей скорости он вырвался далеко вперед от пикировщиков и вполне мог успеть помешать атаке противника. Еще на снижении он заметил, что четверка тяжелых перехватчиков разделилась — вторая пара сильно отстала от передней, километра на два. Что осложняло задачу, но думать об этом было уже некогда…

 Вот они несутся лоб в лоб. Враг и не думает сворачивать — видимо, и для него выполнение поставленной задачи превыше всего. Не очень характерное поведение для немцев, но тем не менее… Краем глаза Воронов успевает заметить, что ведомый противника змейкой пытается встать на немного пересекающийся курс, чтобы попасть в Андрея. В это время ведущий немцев все–таки не выдерживает и рвет свою тяжелую машину вверх. Его ведомый и Воронов открывают огонь одновременно. И оба попадают! Советский пилот удачнее — немец сразу взрывается. Но и у самого вся кабина в дыму и заклинил руль высоты. Однако мотор продолжал работать. Андрей попытался было открыть фонарь, чтобы проветрить кабину — не получилось. Тогда он рванул за ручку аварийного сброса — и кусок плексигласа улетел в пространство. Воздух в кабине сразу очистился. Ничего, даже в таком состоянии до линии фронта дотянуть можно. Прыгать же над территорией, занятой противником, Воронову крайне не хотелось, по понятным причинам.

 И тут, прямо перед носом, он заметил вторую пару стодесятых, про которую уже успел подзабыть. Она неслась прежним курсом, явно собираясь закончить дело своего, уже несколько секунд как покойного, командира. Педалями чуть качнув прицельную линию влево, Андрей нажал на гашетку, не особо надеясь попасть. Но как будто кто–то сегодня направлял его руку — с расстояния метров в шестьсот было ясно видно, как очередь двадцатимиллиметровых пушек «семерки» уперлась точно в кабину вражеского истребителя. За оставшиеся секунды полторы Воронов успел отчетливо понять, что самолеты несутся в одну и ту же точку, что вражеский летчик наверняка убит и отвернуть не сможет и что, наконец, у него самого руль высоты заклинен…

 Последним, что увидел пилот, был дымящийся силуэт стодесятого, стремительно заполнивший собой всю переднюю полусферу…

Глава 11.

 В лицо бил поток холодного воздуха, и он заставил Андрея открыть глаза. В первые мгновения его охватил животный страх — как мутное еще после потери сознания зрение, так и все остальные чувства кричали о том, что он находится в свободном падении. Только через пару секунд Воронов вспомнил обстоятельства, предшествовавшие его появлению в таком «интересном» положении. Он столкнулся со сбитым им же самим самолетом противника! Судя по последней сохранившейся в памяти картинке, столкновение все же не было строго лобовым. Машины двигались в разных плоскостях, и удар пришелся в основном на крыло. Что и дало, по–видимому, шанс выйти из такой малоприятной ситуации живым. Привязные ремни не выдержали удара, и на фоне общего разрушения конструкции самолета пилота просто вышвырнуло из кабины. Хорошо еще, что он перед столкновением аварийно сбросил фонарь кабины — пробитие головой плексигласовой пластины сантиметровой толщины вряд ли положительно сказалось бы на самочувствии. Которое и так не особо…

 Пронесшееся в голове воспоминание о происшедшем вновь уступило место липкому страху. Дальше–то что? Рука метнулась к заветному месту, где должно располагаться раскрывающее парашют кольцо. На месте, слава богу! Андрей радостно рванул его, в последнее мгновение сообразив, что наличие кольца не всегда означает наличие самого парашюта. Но нет, тросик вытянулся с правильным усилием. Резкий рывок, боль в ноге, хлопок наполнившегося купола. «Да что за день сегодня такой — то нереальная пруха, то наоборот!» — чуть не закричал новоявленный парашютист, вися вниз головой. Видимо, парашют все же был не совсем на месте — при раскрытии часть строп обвилась вокруг правой ступни летчика. Кроме весьма неудобного, мягко говоря, положения для приземления, это привело еще и к неполному раскрытию купола. Часть его беспомощно трепыхалась в набегающем потоке воздуха, и земля, и так не очень уже далекая, приближалась гораздо быстрее, чем положено. Воронов, превозмогая слабость и боль во всем теле, начал лихорадочно распутываться, остро жалея, что не имеет положенного каждому уважающему себя парашютисту стропореза.

 Несколько секунд тяжелой борьбы с непокорными стропами — и Андрей вернулся в нормальное положение. Купол почти полностью наполнился, и вовремя — вот она, поверхность, в нескольких десятках метров. Приземление прошло гладко, как по инструкции, но Воронова это уже не сильно обрадовало: он помнил, что сегодня у него удача и неудача идут друг за другом в шахматном порядке. Значит, после удачного приземления его наверняка ожидает какая–нибудь неприятность. Да тут и гадать особо нечего — чего хорошего можно ожидать, находясь в глубоком тылу у противника — километров шестьдесят от линии фронта.

 Погасив купол парашюта, сбитый летчик отстегнул лямки и прилег на пару минут на землю. Перевел дух и «протестировал» состояние своего организма. Оно оказалось далеко не таким печальным, как следовало, по идее, ожидать после такого приключения. Руки–ноги действовали, переломов не наблюдалось. Ушибов, конечно, хватало, побаливали растянутые при нештатном раскрытии парашюта мышцы правой ноги, ну и, возможно, имелось легкое сотрясение мозга. А может, и не имелось, будет известно в дальнейшем. Кстати, о дальнейшем…

 Воронов вскочил на ноги и стал осматриваться. Это, конечно, надо было сделать сразу, но он плохо соображал после непростого приземления. Так и есть — неприятности в виде парочки немецких солдат, явно прочесывающих местность в поисках спустившегося с небес пилота, не замедлили появиться. До них было метров сто пятьдесят, и они пока его не видели, направляясь к парашюту, отнесенному ветром немного в сторону и застрявшему в ветвях подвернувшегося по дороге куста. Вдалеке Андрей заметил еще несколько пар, тоже занимавшихся поиском. Он упал на землю и стал отползать по небольшой расщелине к опушке близкого — метров сто, леса. Может быть, лесом и удастся уйти. Если у немцев нет собак, разумеется. Иначе — на поясе ТТ с двумя обоймами, последний патрон — себе, свои «наземные» способности Воронов оценивал весьма трезво. А в плен попадать ему явно не стоит — невпопад вспомнилась фраза из давно, казалось бы, забытого фильма: «Он слишком много знал!»

 Предаваясь таким невеселым мыслям, он бодро, но осторожно полз к лесу. И осторожность его спасла — уже у самой опушки, выползая из высокой травы, он заметил чьи–то стоящие на небольшом бугорке сапоги. А потом и их хозяина — здоровенного немца, одного из давешней пары. Тот внимательно оглядывал окрестности, а его напарник тоже находился рядом. Оба стояли спиной к Андрею, и какие–то неуловимые штрихи в их облике свидетельствовали о принадлежности этих бойцов к тыловой части. Опытные фронтовики так не выглядят. А значит — есть шанс, до леса всего ничего. Только бы других немцев рядом не оказалось!

 Андрей поднял давно готовый к бою ТТ. Не надо быть крутым спецназовцем, чтобы с трех метров попасть в неподвижного противника. Грохнули, один за другим, два выстрела, и не успели тела убитых (а может быть — и раненых, проверять Воронов не собирался) врагов упасть на землю, как он со всех ног рванулся к лесу. Минут пять бежал изо всех сил, перепрыгивая через коряги, пока совсем не выдохся. Как ни странно, но преследования, похоже, не было.

 Он перешел на шаг. Осторожно проследовал какой–то балкой, продрался сквозь чащобу, стараясь держать направление на восток, и неожиданно вывалился на утоптанную лесную дорогу. Неудачно — прямо на него выехала из–за поворота телега с сидящими на ней двумя мужиками. Свои? Враги? Сейчас разберемся!

 Недобро ухмыльнувшись, Андрей поднял пистолет.

 - Эй, это ты сбитый летчик? Давай сюда, вывезем тебя подальше! А то облава вокруг! — внезапно заявил один из мужиков, постарше, сидевший на козлах.

 - А вы кто такие? — подозрительно поинтересовался летчик.

 - Мы тут из деревни, Семеновки. Немцам продукты отвозили, на батарею. А те как раз тебя ловить отправились. Давай залезай быстрее, они тут недалече!

 Воронов, все еще подозревая засаду, осторожно приблизился к телеге:

 - А что за батарея, зенитная?

 - Ага, — второй мужик подал ему руку, помогая влезть наверх. В тот же момент Андрей получил откуда–то сильный удар в затылок и по руке, державшей пистолет.

 Его ткнули мордой в плохо обструганные доски, составлявшие днище телеги и скрутили руки за спиной. Скрежеща зубами от осознания своей глупости, он расслышал, как возница обратился к своему спутнику:

 - Арвидас, поосторожнее там, господин оберст не любит, когда пленные плохо выглядят. Эстет он у нас, понимаешь ли!

 Из щелей между досками в стене барака немного поддувала холодная струя воздуха, но в остальном условия содержания были вполне на уровне. Да и отношение тоже — не били, не орали, кормили сносной пищей и оказали всю необходимую медицинскую помощь. За сутки, прошедшие с тех пор, как его, связанного, доставили в расположение контрразведки переодетые, как оказалось, полицаи, большинство из которых были наемниками из Прибалтики и Западной Украины — какая–то сборная солянка, но с особой подготовкой, самочувствие Андрея улучшилось, силы вернулись. А вот настроение… Надо же было так лохануться! Еще его беспокоило, почему до сих пор не вызывали на допрос. Странно это…

 Как будто в ответ на его мысли заскрипел засов на двери барака и та открылась. Воронова вывели из узилища, провели под плотной охраной метров сто по улочке поселка, в котором квартировала немецкая часть, и завели в небольшой, но солидный каменный дом. Кажется, единственный такой в небогато выглядящей деревне. Андрея усадили на стул, двое конвоиров вышли за дверь, но двое остались. Причем они абсолютно не производили впечатления лохов — крепкие, ладные парни с арийской внешностью и цепким колючим взглядом профессионалов. Не забалуешь, однако! Воронов вспомнил свой первый допрос после попадания в эту реальность. Да, сравнение явно в пользу немцев.

 За столом вяло перелистывал какие–то бумаги моложавый человек со знаками различия полковника, исподволь разглядывавший гостя. Андрей молча ждал, в свою очередь рассматривая врага. Наконец тот счел, видимо, паузу исчерпавшей себя и поднял на пленника большие добрые глаза:

 - Добрый вечер, подполковник Воронов! — сразу же ошарашил он неожиданным заявлением, приветливо улыбнувшись. Говорил полковник на чистом русском языке, но чувствовался, на грани восприятия, небольшой акцент.

 - Откуда..?!! — вырвалось у Андрея. Действительно, документов же у него с собой не было! Как они выяснили его личность?

 Немецкий офицер рассмеялся:

 - Ну, мы же не зря свой хлеб едим! Есть у нас источники на вашей стороне. Так что нам про вас все известно — и имя, и звание, и должность. Надеюсь, вы не собираетесь отрицать?

 - Ну, чего уж там, — пробурчал не ожидавший такого быстрого разоблачения пленник, уже заготовивший было легенду для допроса. Зря готовил, оказывается!

 - И чего вы теперь хотите?

 - Искреннего сотрудничества! Именно поэтому я решил провести нашу первую встречу без протокола, чтобы вы сгоряча не наговорили глупостей, которые помешают дальнейшей работе. Вы ведь молодой, очень перспективный офицер, командир не простого, а особого полка из резерва Ставки! (Все знают, сволочи!). Поэтому я уверен, что на службе Рейху у вас откроются совершенно замечательные перспективы! Сколько можно служить тирану?..

 Полковник еще долго распинался, расписывая преимущества активного сотрудничества и завуалированно, намеками, угрожая большими неприятностями в случае отказа. Андрей помалкивал, внимательно слушая речь собеседника, надеясь выудить из нее интересные подробности. Но опытный немец прямо ничего не говорил.

 - Короче говоря, хорошенько обдумайте все до завтра. Спокойной ночи, господин Воронов! — закруглил, наконец, контрразведчик свою проникновенную речь.

 Пленника вывели. И по дороге в барак, и ночью, крутясь без сна на жестковатых нарах, тот напряженно размышлял о своей незавидной судьбе. Главный вопрос — знают ли они о подлинной личности Андрея или пока считают его просто одним из обычных командиров авиаполков. В центральном отделе Абвера наверняка хранится вся доставшаяся фашистской военной разведке в прошлом году информация о нем и его связях с высшим советским руководством, вопрос — доступна ли она рядовому фронтовому контрразведчику, каковым, несомненно, господин оберст и являлся, несмотря на весь свой выпендреж.

 Но в любом случае тот запрос в Центр должен послать. Так что личность Андрея рано или поздно раскроется полностью — в Абвере не дебилы сидят. И сообщат ли об этом самому полковнику либо пришлют представителя из штаба — вещь второстепенная, мало что меняющая в судьбе пленника. Но пока контрразведчик, видимо, знает лишь то, что ему сообщила фронтовая агентура. По крайней мере, в его многословной речи никаких намеков на большую информированность не

 проскальзывало. Только это ничего не меняет! Ждать полного разоблачения — нельзя! Значит — напасть на конвой? Или изобразить попытку к бегству? Но охрана может быть предупреждена не применять оружие, а недостатком подготовки она явно не страдает. И, кроме того, надежда умирает последней… Так и не придя к окончательному решению, Андрей заснул.