Записки молодого варшавянина

Ребята слушали мою лекцию рассеянно. Оки терпеть не могли теории, им хотелось конкретных действий — вот хотя бы с такой укаэвкой на плече и с пистолетом в руке. Вагоновожатый уже несколько раз предупреждал меня, что с трудом держит их в повиновении, что почти каждый хранит дома оружие и что они совершают самовольные налеты на одиночных немцев, добывая таким образом пистолеты. Они действительно не выгля­дели пай-мальчиками. Жители здешнего района всегда славились левыми настроениями, и эти ребята тоже мечтали об участии в операциях против немцев. Надо было как можно скорее дать им такую возможность, не то мог произойти и взрыв — слишком уж трудно им бы­ло соблюдать дисциплину. Конечно, можно было приду­мать для них какое-нибудь нападение на кассу или угон немецкой машины, но прежде всего следовало добиться, чтобы они сдали свое оружие на склад: не мог же я делить оружие на «казенное» и «личное»! Но как отдать приказ, зная, что он не будет выполнен? Ведь выполне­ние его означало, что они получали бы оружие только перед операцией... Это их «личное» оружие лишало ме­ня сна, ибо, пусти они его в ход самовольно, дело могло бы дойти и до провала организации. Я не видел выхода и только надеялся, что, может быть, наконец нас всех поднимут на вооруженное восстание.

Спустя три недели, в октябре 1943 года, когда мы испещрили стены варшавских домов надписью «Октябрь!» — этим «memento mori» для оккупантов, а они, разъярившись, решили превратить его в «кровавый октябрь» для нас, двое ребят из группы вагоновожато­го, Лонгин и Пасер, попав в облаву, разрядили в жан­дармов пистолеты, которые носили с собой, а сами оста­лись лежать на мостовой. Но сегодня они еще оба сиде­ли за столом, борясь с зевотой, а я заканчивал свою лекцию. Вагоновожатый велел свернуть укаэвку и спря­тать ее на ночь под грудой грязного белья в кухне. На­завтра Лонгин должен был сдать рацию на склад. Мы вышли вместе с вагоновожатым  и  остановились на трамвайной остановке возле винокуренного завода на Зомбковской. Несмотря на позднее время, из ворот выезжали платформы, груженные ящиками с водкой. Товар широким потоком уплывал в темноту города. Могучие першероны выбивали искры на базальтовом булыж­нике улицы.

— Пожалуй, я нынче напьюсь,— сказал вагоновожатый. — Завтра у меня свободный день. Знаешь, мне ведь скоро стукнет сорок!

— М-да, мне бы дожить до сорока!

— Думаешь, большая радость, ежели тебе уже сто­лько лет? Да еще в такое время! Это же будто тебе все пятьдесят, а не сорок! Вот чего эти немцы проклятые наделали! Я же после войны старый гриб буду! Ну, по­думай сам, какие для меня радости останутся?

— Воздух свободы,— сострил я, потому что был еще очень далек от понимания драмы, какую являет собой старение.— Будешь водить трамваи по улицам, светлым от огней, твои вагончики будут бегать среди неоновых реклам и ярко светящихся вывесок кинотеатров, кабаре, театров, ресторанов, а ты будешь весело сигналить пе­шеходам и шикарным авто.

— Ясно. А ты будешь сидеть в таком авто.— Вагоно­вожатый с досады даже сплюнул.— Подожди, подожди, еще наступит час расплаты! Это что ж такое, я, выхо­дит, целую жизнь до самой смерти води трамвайчики, а ты что?

— Не знаю,— искренне ответил я.— Ничего не знаю. Чем больше читаю, тем глупей становлюсь. Понятия не имею, что буду делать в жизни. Я вообще не представ­ляю себе, как будет после этих четырех лет…

— Мы-то друг с дружкой знаться не будем.

— Почему?

— Да потому, что нас только война вместе и дер­жит. А кончится — каждый пойдет своей дорожкой,— ответил вагоновожатый.

Конечно, он был прав, но тогда я не хотел с ним соглашаться. Подъезжал, мигая голубыми лампочками, мой трамвай, и я протянул вагоновожатому руку. Вдруг между нами возникла Тереза.

— Хорошо, что я тебя догнала,— воскликнула она, тяжело дыша.

Я помахал вагоновожатому, и мы с Терезой вскочи­ли в подошедший трамвай. Было уже около шести. Ве­чером облавы бывали редко, и мы могли спокойно сто­ять на площадке. На повороте я придержал Терезу за плечо, чтобы она не упала, а потом так и оставил руку на ее плече. В публичных местах мы часто притворялись влюбленными, прижимались друг к другу и даже цело­вались на глазах у жандармов, чтобы обмануть их со­бачье чутье, и от этого притворства, которое, по существу, притворством не было, меня еще больше лихоради­ло. Мы оба понимали, что к чему, но Тереза не противи­лась этой игре, и, когда она вроде бы тоже прижима­лась ко мне, я готов был поклясться, что она и сама изо всех сил сдерживается, чтобы не отдаться естественно­му порыву и не кинуться мне на шею уже без всякой игры.

Сейчас мы молчали, потому что на площадке было еще несколько человек. Я взял ее под руку и стал вооб­ражать, что еду с ней в любовное путешествие далеко-далеко, туда, где не будет ни облав, ни комендантского часа, ни лагерей военнопленных с незадачливыми пору­чниками. Однако мне недолго довелось мечтать: перед мостом Кербедзя послышался вой сирены и нас обогнал мчавшийся на полных парах открытый жандармский грузовик «Uberfallkommando» с установленным по­среди платформы станковым пулеметом и кучей жан­дармов вокруг него. Парни из Мекленбурга или Шва­бии мчались на вечерний обмолот. Мы вышли на Кра­ковском Предместье, потому что трамвай сворачивал на Медовую.

— У меня для тебя известие от Густава,— сказала наконец Тереза.— Записку я прочла и уничтожила. Аль­бина привезли на Шуха и начали допрашивать. Рация была при нем.

— Кто выдал?

— Еще неизвестно. Когда его перевезут в Павяк, там с ним смогут поговорить наши.

— Если он будет способен разговаривать,— мрачно уточнил я.

Мы замолчали. Итак, произошло самое худшее. Мы подходили к Трембацкой. Как всегда, на углу, у пивной «Zur Hütte», толпились и шумели возбужденные пи­вом «гемайны», а рядом на Козьей улице стояла боль­шая очередь в солдатский публичный дом. Странно бы­ло, что никто до сих пор не бросил сюда хотя бы гра­наты.

— Знаешь, что с ним сейчас происходит? — прошеп­тала Тереза.

Я почувствовал, как дрожит ее тело. Она любила Альбина, как и все, кто его знал. Он был нежным и обаятельным, не таким, как другие: не отпускал глупых шуточек, не употреблял вульгарных словечек и всегда как-то рассеянно озирался. Сблизиться с ним было трудно, хотя он и не был замкнутым.

— А он не писал стихов? — спросил я.

— Наверное, писал,— ответила Тереза.— Но Кри­стина к стихам совершенно равнодушна.

— Чем же она его так покорила?

— Здоровьем,— пояснила Тереза,— у нее зверское здоровье, а Альбин с детства был болезненным, легко простужался.

— Наверное, у него, как и у многих гениев, были больны легкие,— пошутил я.

— Язвительность здесь неуместна, Юрек, — одерну­ла меня Тереза.

— Извини,— шепнул я, прижав к себе ее локоть.

— Будут какие-нибудь поручения? — холодно спро­сила она.

— Нет. Надо ждать. Утром, наверное, что-нибудь прояснится.

— Ничего не прояснится,— уверенно ответила Те­реза.

И действительно, назавтра ничего не произошло. А спустя несколько дней мы узнали, что Альбин, под­вергнутый пыткам, упрямо твердил одно и то же: он самоучка, смонтировал рацию, чтобы заработать, пото­му что ему нужны были деньги, ни с какой организа­цией он дела не имел, потому что слишком часто болеет, а радиолампы купил год назад на Окенте у незнакомого солдата. Говорят, он так точно описал этого солдата, что гестаповцы даже были готовы поверить ему. А через несколько недель мы увидели его фамилию в списке агентов Лондона и Москвы на красном плакате, где со­общалось также, что агенты эти могут быть помилова­ны, но могут быть и расстреляны, если вдруг повторятся бандитские действия. В конце ноября его расстреляли, в числе других на Пенкной улице. Перед тем им свя­зали за спиной руки и залепили гипсом рот, чтобы никто не мог крикнуть «Да здравствует Польша!». Если бы нас даже заранее предупредили о месте и дате расстрела, мы не смогли бы его увидеть: сначала жандар­мы очищали от людей улицу, затем привозили в закры­тых фургонах жертвы, ставили их к стене, уничтожали длинной очередью, кидали тела обратно в фургоны, и весь кортеж торопливо исчезал. Оставались лишь пятна крови на тротуаре да следы пуль на стене.

— Ты не будешь ночевать дома, правда? — спросила Тереза.

— Может, мы уедем куда-нибудь, а? — предложил я.

— В Венецию,— решила Тереза.— Ты замечательно описал мне ее.

— К сожалению, сезон уже кончился. В октябре идут дожди и на площади Святого Марка воды по ко­лено. В Венецию мы поедем весной. А сейчас предлагаю съездить на несколько дней в Казимеж. Это очень кра­сивый городок. Путешествие поездом длится не более де­сяти часов.

— Вот было бы здорово! — обрадовалась Тереза.— Люблю польский ренессанс, а кроме того, обожаю осень. Все эти золотые и красные краски облагоражива­ют душу и так волнуют меня, что я готова полюбить первого встречного.

Мы остановились на углу Свентокшиской и Нового Света. Наш разговор о путешествиях был навеян огром­ной надписью над домом, где прежде помещалось бюро по продаже билетов государственной лотереи. Тогда, до войны, над этим одноэтажным домиком сияла известная всей Варшаве неоновая реклама: «Ищешь счастья — за­гляни к нам!» Теперешние владельцы немецкого бюро пу­тешествий не осмелились, однако, воспользоваться этим призывом и заменили его новым: «Посетите Германию!» Они расхваливали удобнейший поезд, мягкий климат, красоту пейзажей, прелести работы на свежем воздухе в поле или на военном заводе, где щедро платили, и таких мест у них было хоть завались, по всей Германии. Я никогда не видел, чтобы кто-нибудь входил туда. Сюрреалистическое бюро не доставило, вероятно, ни од­ного парня, который заменил бы тех, в касках, рассеян­ных по всей Европе. Поэтому в нашей стране происхо­дили массовые облавы и тысячи путешественников поне­воле, подталкиваемые дулами автоматов, вывозились в вагонах для скота.

— А может, махнем в Германию? — спросил я.— Например, в Нюрнберг, поглядеть Вита Ствоша, или в Мюнхен, попить черного пивка? Или в Дрезден, полю­боваться на Мадонну? А то еще можно и в Баден-Баден, подкрепить истощенный организм!

— До   завтра,— сказала   Тереза.— Нечего   притворяться. Нам вовсе не весело.

Я пожал ей руку, ее светлые глаза блеснули в темно­те, и мы разошлись каждый в свою сторону. Я почувст­вовал себя страшно одиноким. Если бы меня сейчас схватили, Тереза так же ходила бы завтра с Густавом, думая обо мне и уверяя, что я не выдам. Всплакнуть-то она, наверное, и всплакнула бы, но повседневные дела заставили бы ее забыть меня, и только наедине с собой она, быть может, пожалела бы, что не подарила мне того, о чем я мечтал, прежде чем провалился в небытие. Эта мысль несколько утешила меня.

Я вскочил в трамвай и доехал до угла Уяздовских аллей и Пенкной. Здесь были густо расставлены ежи и надолбы, поскольку район был немецким и в нем жи­ли все главари террора. Я шел уверенно, как человек, который настолько привык к виду часовых с оружием на боевом взводе, что не обращает на них ни малейшего внимания. Миновав Аллею Роз, я свернул в Котиковую и дошел до Аллеи Пшиятюл. До войны эта улица счита­лась символом роскоши: здесь были построены превос­ходные, самые современные по тому времени дома для богачей, и плата за квартиру в них значительно превы­шала месячное жалованье среднего служащего. Теперь здесь под охраной жандармов жила вся гитлеровская знать: офицеры полиции, гестаповцы, служащие немец­кой администрации и функционеры национал-социалист­ской партии. Я прошел по пустой улочке и вошел в один из домов. В его подъездах было чисто и просторно, сте­ны были обшиты деревом, лестница ярко освещена. Я позвонил в дверь на третьем этаже. Она тут же от­крылась: передо мной стоял мужчина в коричневом мундире. Я проскользнул в холл.

— Извини, что встречаю тебя в этом,— сказал он по-польски, указывая на мундир,— но я только что вер­нулся с собрания.

Мы пожали друг другу руки. Он ввел меня в комна­ту. На письменном столе высился большой «Телефункен», по которому передавали танцевальную музыку. Радиоприемник, открыто стоявший в комнате на видном месте, поразил меня. Видно, конспирация стала моей второй натурой. Я переключил его на короткие волны и попытался поймать Лондон, «Голос Америки» или еще какую-нибудь станцию по ту сторону фронта. Комната наполнилась громким скрежетом и визгом.

— Малость потише,— улыбнулся хозяин дома.— Мой сосед гестаповец. Выпьешь водки?

Я снова поймал танцевальную музыку.

— Схвачен один из работников мастерской,— сказал я.— На организацию производства в новом помещении уйдет не меньше недели. Не приноси ламп в кондитер­скую, пока я не дам тебе знать.

— Они у меня дома,— ответил тот.— Могут подо­ждать здесь. Кто-то выдал?

— Нет, попал по собственной глупости,— вздохнул я, усаживаясь поудобнее в кресло.— И угораздило же его прямо в день моего рождения!

Мой хозяин просиял и налил мне рюмку сливовицы

— Всего тебе самого лучшего! — воскликнул он, по­жимая мне руку.— Через год, в это время, в свободной Польше! Прозит!

— Ну, тогда я закачу целый пир! — пообещал я и выпил.

Я очень любил его. Этот на редкость сердечный ма­лый был готов на все и, казалось, совершенно не знал страха. Несколько месяцев назад мне порекомендовали его как специалиста по радиотехнике. Его заставили на­деть немецкий мундир, поскольку он был силезским немцем, но он вырос среди поляков и ни за что не хотел воевать против них. Ему удалось отвертеться от фронта под предлогом какой-то болезни, он попал на предприя­тие Филипса и занял пост директора. Он оказывал нам огромные услуги, и кое-кому приходило в голову: уж не поражения ли немцев на фронтах толкнули его вступить ради будущего в подпольную организацию? Я-то ни се­кунды не сомневался в его искренности, а позднее его отвага и презрение к смерти заставили и других отка­заться от всяких предположений о его возможном ко­рыстолюбии или расчетливости.

— Раз у тебя сегодня день рождения, получай пода­рок! — торжественно сказал он, открыл ящик стола и вынул «вальтер» калибра 7,65, новехонький и блестя­щий, о каком подпольщик мог только мечтать. Я жадно схватил пистолет, это был царский подарок.

— Густлик, ты гений! — вскричал я.

— Немцы сдали Смоленск,— сказал он,— но по-пре­жнему ждут чудодейственного оружия.

— Со дна ада! — угрюмо проворчал я.

— Это будет оружие, которое изменит ход войны,— пояснил Густлик.— Оно падет на врагов, как молния, низвергнутая Вотаном, разрушит Лондон и Москву и даже достигнет Нью-Йорка, плутократы, евреи и комму­нисты станут просить пощады на коленях. Месть будет страшной! На, держи мой отчет.

И подал мне бумагу. Время от времени он составлял такие рапорты о моральном состоянии немцев в Варша­ве. Я передавал их по служебной линии дальше. Немцы ожидали нового оружия, как иудеи прихода мессии.

— Бомба? — спросил я.— Огромная, как этот дом?

— Бомба. А может, снаряд дьявольской силы, кото­рый перепрыгнет моря и океаны,— ответил он.— Это обещал не только фюрер, но и Шпеер. А Шпееру верят все. Один обергруппенфюрер клялся мне, что вот-вот...

— Может, не успеют? — всерьез расстроился я, ибо вовсе не был склонен преуменьшать немецкие таланты в этой области.

— Может, не успеют! — ответил он. — Прозит!

И снова мне пришлось выпить. Уже пробило семь, и у меня оставалось немного времени. Я не имел права брать с собой этот пистолет перед самым комендант­ским часом, но мысль о том, что с ним надо расстаться, огорчила меня так сильно, точно я был ребенком, у ко­торого отнимают игрушку.

— Может, проводишь меня? — спросил я. — Без не­обходимости мне нельзя ходить с оружием.

— Я могу тебя отвезти,— с гордостью ответил он.— Внизу стоит моя служебная машина. Вообще вели всем быть поосторожнее, готовятся крупные облавы и всяко­го рода экзекуции. Варшава истечет кровью. Мы приня­ли решение покончить с нами,— добавил он с улыбкой.

— Может, вы не успеете?

— Может, не успеем,— согласился он.

Положение стало казаться мне довольно мрачным. Теперь уж мне действительно захотелось напиться, что­бы хоть немного отдохнуть от своих страшных мыслей, забыть об ответственности, заглушить любовь к Терезе, избавиться от возникавшего то и дело образа истязае­мого Альбина. Но я был командиром Густлика и не мог обнаружить при нем своей слабости.

Это стремление не ударить лицом в грязь заставило меня несколько недель назад пережить тяжелое испыта­ние. Одним из моих подчиненных был стоматолог, до­цент университета, который открыл зубоврачебный ка­бинет, чтобы не умереть с голода. Во время одного из сборов он внимательно приглядывался ко мне, а когда я уходил, шепнул мне по секрету: «Пан поручник, у вас два верхних зуба в большой опасности». Я подумал о Тере­зе, потому что только для нее мне хотелось быть краси­вым, и решил навестить доктора. Когда я пришел к нему, он начал сверлить мне подпорченный зуб, и в ка­кой-то момент, когда сверло въехало слишком глубоко, я вдруг почувствовал дикую боль. Но я был его коман­диром и не мог позволить себе даже пикнуть! Что бы он подумал обо мне, начни я стонать и кричать от какой-то там бормашины?! Да он наверняка решил бы, что, ока­завшись в гестапо, я сразу все выдам под пыткой, сооб­щу все адреса и фамилии, выдам и его самого! И я сидел в кресле не двигаясь, вцепившись в поручни мок­рыми от пота руками, а кошмарная боль наполняла ме­ня всего с головы до пят. Доцент чистил мой зуб стара­тельно, не торопясь, довольный тем, что я так спокоен. Время шло адски медленно, на глазах у меня выступали слезы, и я думал, что вот-вот потеряю сознание. Это уже была самая что ни на есть пытка, наверное, гестапо не смогло бы причинить боли сильнее.

— Сполосните, пожалуйста,— сказал он наконец,— было не больно, правда?

— Было зверски больно! — спокойно сказал я. Доцент с ужасом посмотрел на меня:

— То есть как?! Я был уверен, что это мертвый зуб! Как вы могли это выдержать? Почему вы не кричали?!

— А зачем кричать, если нет необходимости? — от­ветил я, небрежно пожимая плечами.

Это была моя маленькая победа над трусом и слюн­тяем, который сидел во мне. В глазах доцента я был теперь человеком из железа, а этого-то мне и хотелось.

Мы с Густликом вышли на лестницу, и в ту же мину­ту в дверях соседней квартиры появился коренастый мужчина с обезьяньим личиком под тирольской шляпой. Он окинул нас гестаповским взглядом и вскинул руку в приветственном жесте.

— Хейтлер! — гавкнул он.

— Хейтлер! — отгавкнул Густлик в ответ с не мень­шей ловкостью.

Его сосед выглядел заправским мясником, и я без труда представил себе, как он бил ногами в живот или топтал сапожищами лица заключенных.

— Zur Arbeit? — сочувственно спросил Густлик.

— Für die ganze Nacht, — пояснил довольно уныло столп режима.

Может быть, и в его башке мелькали мысли о том, что прежнее рвение теперь уже не имеет особого смыс­ла и вообще, того и гляди, придется драпать и прятать­ся от мести; что он избрал не самую лучшую профес­сию, а истязания людей явно себя не оправдывают и что, чем большее усердие он проявляет, чем больше вы­служивается, тем падение будет ощутимее. Я бы многое дал, чтобы прочесть мысли этого индивидуума. Ведь он был совершенно новым для меня видом Homo Sapiens, рожденным в Европе в двадцатом веке, после стольких столетий терпимости, когда орудия пыток стали лишь экспонатами музеев. Я и сам всего несколько лет назад рассматривал их там вместе с отцом, испытывая дрожь от любопытства и ужаса, но это не касалось нас, евро­пейцев двадцатого века, наследников девятнадцативековой надежды.

Мы спускались по лестнице первыми, он, верный своему профессиональному инстинкту, шел позади, и я не мог отогнать от себя мысли, что вот сейчас он вдруг накинется на меня сзади и потащит в камеру пыток. Ничего такого не произошло, он не искал жертв в доме, где жил. На улице соседи снова пролаяли друг другу «Хейтлер!» и мы с Густликом уселись в маленький «оппель-кадет», а сосед Густлика потащился выполнять свои тяжелые обязанности пешком. Конечно, я не ска­зал Густлику, куда еду, и только попросил его подвезти меня к парку Дрешера, откуда мне было уже рукой подать. Мы бодро проезжали мимо постов, патрулей и укреплений, опоясывающих район. Если кто-нибудь и заглядывал в «оппель», мундир Густлика делал свое де­ло. Близился комендантский час, и люди торопились до­браться до дома; пронзительно звенели набитые битком трамваи, быстро скользили рикши.

— Я вчера был в «Палладиуме»,— сказал Густлик.— Смотрел цветной фильм «Купанье в ванне», конечно, «только для немцев». Когда шлюха в фильме поливала всех мыльной водой из ванны, зал гоготал, а я не мог улыбнуться даже тогда, когда она съезжала в ванне с горки.

— Это говорит о том, что у тебя есть настоящее чув­ство юмора,— утешил я его.

— Не в этом дело, — поморщился Густлик.— Иной раз я тоже люблю посмеяться, когда кто-то кого-то пнет в зад. Но тут… Я все время думал: что я вообще делаю здесь, в этом кинотеатре, полном немецких мундиров, в самом центре Варшавы? Да мне просто все это снится… Летом, перед тем как вспыхнула война, я со­бирался открыть в Сосковце радиотехническую мастер­скую. Барнаба, я боюсь, что спячу, не выдержу: выхва­чу вдруг «вальтер» и начну стрелять в кого попало.

— Ну уж не вздумай! — сказал я властно. — Мы очень нуждаемся в тебе!

— Я всего-навсего техник! Я не могу иметь два об­личия!

— Будешь иметь их столько, сколько понадобится,— резко ответил я.— И потом, если переживешь войну, от­кроешь свою мастерскую и помрешь от скуки.       

— Может, ты и прав,— сказал он и вдруг рассме­ялся.

Когда мы доехали до парка Дрешера, улицы были уже совсем пусты. Я пожал ему руку, взял у него писто­лет и сунул в карман. Кругом было темно и тихо и я без препятствий добежал до виллы отца. Немцы ввели принудительное уплотнение, и отец самоуплотнился со свойственным ему чувством юмора: на втором этаже, в соседних комнатах, у него жили теперь еврей и немец. Старик и Ядя разместились в двух комнатах на первом этаже.

— Пришел! — сказал отец с улыбкой.— Ты, конечно, заночуешь?

— Вместе с этим.— Я вытащил пистолет.

Отец взял мой пистолет и положил в карман халата.

— Никто сюда за тобой не придет? — спросил  он.

— А я никому не говорю, что у меня есть отец! — весело ответил я.

Отец смущенно улыбнулся. За эти четыре года он очень сдал: как-то полинял, виски у него почти совсем поседели, морщины стали гораздо глубже. Я вошел в бывшую гостиную, которая теперь служила столовой. Отец исчез, чтобы спрятать мой пистолет.

— Спасибо за посылки из Португалии, — сказал я, когда он вернулся.

— В разные времена бывают разные формы ухажи­вания,— заметил отец.— Я своим девушкам покупал бриллианты.